Сборник зарисовок

      Густая капля чернил срывается с кончика нефритовой кисти и падает, раскрываясь бутоном на волокнистой бумаге для каллиграфии.       Это выводит Се Ляня из ступора, он поспешно откладывает кисть на подставку и дует на лист. Вот только это отнюдь не спасает ситуацию, напротив, чернильный бутон распускается лишь сильнее, пока в это же время в сердце херувима пускает корни и цветет другой – ярко алый.       Четыре крыла подрагивают за спиной Се Ляня, глаза на них плотно закрыты, указывая на спокойствие и безопасность обстановки. Но сердце ангела не перенимало этой безмятежности; заходясь в бешеном ритме в грудной клетке, оно гулко билось о прутья – словно птица, стремящаяся вырваться на свободу.       Испустив вздох, Се Лянь поднялся с места, решив подойти к окну и подышать свежим воздухом, словно бы это могло стать панацеей от его сердечных мук. Вот только алый закат, что окутал небесный пантеон, лишь усугубил его терзания.       В какой-то момент цвет киновари стал столь любим и привычен ангелу, что он приказал высадить у своей обители розы именно такого оттенка, и теперь с нетерпением ожидал, когда они зацветут. Он уже представлял, как они будут ярким пятном выделяться на контрасте с белым мрамором и золотом, из которого был выстроен небесный пантеон.       Каждый из триад считал своим долгом разодеться в эти два цвета, словно бы других не существовало вовсе. Но недавно в этой мешанине белого и золотого, взор Се Ляня зацепился за яркий алый всполох.       Юный, несравненно прекрасный лик того ангела излучал уверенность и непоколебимость. Судя по легкому доспеху он входил в среднюю триаду и относился к Силам. Вместо белого и золотого этот юноша словно бунтарь облачился в киноварь и серебро, что сильно выделяло его среди других и указывало на строптивый нрав.       Очарованный, херувим словно мотылек что летит на свет, потянулся к этому ангелу и на свою радость встретил ответный интерес. Так он и познакомился с Хуа Чэном, который влился в его блеклую жизнь как что-то абсолютно естественное.       Часто на досуге они пересекались, много общались, рассказывая друг другу много нового и интересного. Се Лянь даже показал Хуа Чэну сад высших триад, который своей красотой ничуть не уступал Эдему. Чем больше они проводили времени вместе, тем сильнее разгоралось странное чувство в груди херувима. «Так ощущается любовь». — Сказал ему тогда Бог, стоило Се Ляню поделиться своими переживаниями.       О, любовь была прекрасна. Она окутывала и грела, наделяла существование яркими красками и окрыляла.       Полностью ушедший в собственные мечтания, Се Лянь не сразу заметил, что в его обитель вошли. Обернувшись, он встретился взглядом с мальчиком, который сидел на балюстраде и беззаботно болтал ножками в золотистых сандалиях. — Цзюнь У, прости, я задумался и не сразу тебя заметил. — Пройдя обратно к своему рабочему месту, херувим приметил прибавившиеся к уже имеющимся свитки и вздохнул.       Цзюнь У лишь махнул рукой, спрыгивая с насиженного местечка и подходя к массивному мраморному столу. Задрав голову вверх, он почесал затылок, оценивая взваленную на него гору книг и свитков. — Братец, я могу как-то помочь тебе? На тебя сегодня столько работы свалилось, ты и за два дня не управишься!       Се Лянь раскрыл перед собой очередной сверток и с неопределенной гаммой эмоций посмотрел на юного ангела, который сейчас покачивался с пятки на носок и приветливо улыбался, излучая детскую наивность и любознательность.       Но Се Лянь хорошо помнил, кем когда-то был этот милый ребенок. Раньше его называли не иначе, как Шэньу. Он как и Се Лянь был одним из херувимов, наиболее приближенных к Богу. Но как оказалось, помыслы и действия его не были чисты, за что Шэньу подвергся наказанию и должен был быть сослан в мир людей, чтобы доживать свой век как обычный смертный. Но Бог милостив и каждому даровал второй шанс, поэтому Цзюнь У оставили на Небесах, но лишили сил, памяти и всех чинов. Он стал маленьким ангелом, который занимался мелкой работой в небесном пантеоне. Если повезет, через сотни лет он сможет взлететь так же высоко, как когда-то.       В свое время Се Ляню сильно досталось от Шэньу, поэтому ему до сих пор было странно общаться с ним, хоть он и понимал, что от былого величественного херувима ничего не осталось. — Спасибо, помощь мне не понадобится. Но я ценю твое стремление. — Потрепав ангела по волосам, херувим отправил его заниматься своими делами, а сам засел за работой на долгие часы.       В таком положении его и нашел Хуа Чэн. Покачав головой, юноша подкрался ближе. Пользуясь тем, что всевидящие очи на крыльях херувима закрыты, он оказался совсем рядом и положил голову на широкое плечо ангела, который тут же напрягся, отрываясь от каллиграфии. — Сань Лан! Ох, ты напугал меня. — Простите, Ваше Святейшество, я вовсе не хотел пугать. Просто кое-кто так заработался, что совсем позабыл про назначенную встречу с этим Сань Ланом..       Осознав свою оплошность, херувим стыдливо раскраснелся, его четыре крыла затрепетали, а некоторые глаза лениво приоткрылись. — Ох! Мне так жаль, у меня правда вылетело из головы, что мы должны встретиться именно сегодня..       Ловко уклоняясь от потерявших контроль крыльев, Хуа Чэн пробрался вперед, садясь на край стола. Оценив быстрым взглядом масштаб трагедии, он кивнул своим мыслям и отложил подальше трактат, над которым до его прихода корпел ангел. — Я не обижаюсь и не расстраиваюсь. Только пожалуйста, отдохни. Я уверен, что ты безвылазно сидишь тут целый день и совсем не думаешь о себе.       И без того пристыженный, Се Лянь кивнул, позволяя Хуа Чэну поднять себя и увести в кровать. Завернувшись в кокон из крыльев, он наблюдал за тем, как ангел садится рядом и с легкой улыбкой начинает рассказывать о чем-то безмятежном.       Его тихий голос успокаивал и убаюкивал лучше любой колыбели. Он журчал словно ручеек, втекая в разомлевшее сознание херувима своими целительными водами. Только рядом с этим ангелом Се Лянь ощущал такое умиротворение и тепло, только рядом с ним он мог позволить себе закрыть глаза и погрузиться в сладкий сон, не беспокоясь о том, что ему могут причинить вред.       А ощущение теплых губ на лбу       развеяло любые сомнения и тревоги о взаимности чувств, наконец позволяя алому пышному бутону окончательно распуститься в сердце. Воистину, любовь была прекрасна.