блеф

се лянь в мясорубке недопониманий, распятый собственными чувствами, выблевывает наружу резкие слова. се лянь от себя отталкивает, острые костяшки дырявят чужую грудь, оставляя сквозные, гниющие дыры. хуа чен сглатывает все покорно, послушно, смиренно, и от взгляда верной собачки становится до скрюченных гневной агонией пальцев противно. — я подожду. — хватит. хуа чен не сводит взгляда с чужой ровной осанки, с гордо поднятой головы, с изящных, плавных движений, в то же время твердой походки. се лянь выглядит божеством, и хуа чен намерен в кровь стереть коленки, разбиваясь преклонениями и молитвами, пока на его алтаре безликий бай раскладывает се ляня на рваные стоны и резкие вздохи. цзюнь у проникает под кожу, отравляет изнутри и трупными пятнами покрывает тело. он до невозможного, до беспредельного, до бесконечного се ляня во всех искривленных понятиях любит. в горле встает режущий мягкие ткани ком. се лянь знает - это не любовь. се лянь не берет трубку. та разрывается истеричными криками, се лянь в очередной раз сбрасывает звонок и кидает номер в чс. оба знают - он напьется, по случайной ошибке вызовет такси до дома цзюнь у и на пороге мягко споткнется о чужие руки, с легкостью падая в крепкие тиски собственной смерти. оба знают - не по случайной ошибке. се лянь застрявшая в горле кость, мешает дышать, давит в болезненные точки поцелуями, пальцами сминает незажившие раны, ногтями проникая в мясо, пока цзюнь у к себе прижимает ближе. они по всем законам вселенной - параллельные, пересекаются наперекор судьбе, нарушая правила геометрии, мироздания и морали. противоестественно. с се ляня падает одежда, цзюнь у прижимается к бледной коже носом, слизывает с рельефов мышц чужую ненависть, усталость и запах алкоголя, пока се лянь собственными чувствами задыхается. цзюнь у ловит полустон поцелуем, стягивая остатки одежды, и вдалбливается в неясность пьяного взгляда собственным упрямством. и оба знают - в них любви ни на грамм. цзюнь у выбешивает, что се лянь в обрамлениях собственной чистоты слишком идеальный. он, продрогший одиночеством до скользких отношений без намека на серьезность, продолжает излучать бледноватый божественный свет. цзюнь у забрал у се ляня всё - гордость, честь, достоинство, втоптал совершенство в грязь, но даже на дне се лянь - искусство. цзюнь у от него бежать - как можно дальше, - но он цепляется за плечи, давит в чистые простыни глубже, пропитывая ткань запахом сяньлэ, готовый, что последующие дни тот призрачно будет его преследовать, сбивая сон. он шлифует его, выскабливает из тяжело вздымающейся груди, переполненной невнятными проклятиями, громкие стоны, проникает глубже - физически, эмоционально, психически, нравственно, пока се лянь до ярких вспышек на веке не жмурится. его мягкая плоть вбирает в себя податливо, послушно, смиренно, цзюнь у пальцами давит в живот, толкаясь дальше, и се лянь выгибается дугой в пояснице, в кулаки сжимает простыни и сводит ноги на чужой талии. се ляню от него бежать - как можно дальше, - но он открывает рот, обнимает за шею, пальцами зарываясь в волосы и давит, не давая цзюнь у спастись. се лянь его проклятие, погибель и покаяние. се лянь словами ему всегда наперекор, когтится жарким противостоянием, и бедрами поддается вперед, насаживаясь. у цзюнь у на него всегда встает - назло его громким, хвалебным словам об идеальности, предавая собственные ориентиры. цзюнь у плюется ядом, цзюнь у знает всегда, как лучше, и се лянь рушит цепочку чужих размышлений, в прах разносит тяжело нажитую философию, пока у цзюнь у болезненно пульсирует: - мы слишком похожи. се лянь в ответ шипит - ни капли, - и точечно наносит непоправимый урон отчеканенным каждым словом. - я никогда не стану таким, как ты.