Сто сорок пятая зима

      Последнее видение Хельхейма оказывается мучительней остальных.       Ему кажется, что у неба есть запах, и этот запах похож на Асгард; кажется, что снег под ним дышит холодом; кажется, что лес склоняется над ним, полный неба и снега, и под языком странный привкус, который напоминает о старой-старой памяти. О прошлой жизни.       Он даже снов таких больше не видит. Сны стали пустыми еще восемь десятков зим назад. Но Хельхейм — та еще сука, Хельхейм знает всё, выскребает души до дна, безо всяких смертоносных ветров и стражей. Если перейдешь мост, назад уже не вернуться — так ему говорили?       Он прошел Хельхейм насквозь один раз, пройдет и второй; ублюдочный мир мертвых не сожрет его, подавится, со всеми своими проклятыми видениями. Бальдр сплевывает в сторону, не открывая глаз. Странный вкус никак не уходит: красный на белом. Красный на красном.       Кровь: такой она была на вкус целую вечность назад?..       Снег все еще холоден, когда он вжимает в него ладони, сгребает в кулаки — белый на белом, белый на красном?       Когда он открывает глаза, темное небо над ним непохоже на призрачную пустоту мира мертвых. Уж скорее напоминает земли людей.       Тор, огромный и неподвижный, как скала, сидит рядом на снегу, и Мьёльнир на его поясе потрескивает тихо-тихо, и небо все еще пахнет Асгардом. Бальдр таращится на это всё, как рыба, выброшенная на берег.       — Что это за запах?       Тор смотрит на него очень внимательно.       — Который?       Бальдр тычет пальцем куда-то в сторону брата.       — Мёд, — поразмыслив, отвечает Тор. В этом несомненно есть доля правды, хотя Бальдр все еще немного сомневается. Не то чтобы он помнил наверняка, конечно.       Он приподнимается, чтобы сесть, и это — это оказывается тяжелее обычного. Снег рядом с ним красный, покрытый тонкой льдистой коркой, как скорлупой: так вырывалась из него магия, вытекая вместе с кровью; всё вокруг в потускневшей изморози, кроме Тора. Тор пришел позже. Не так давно.       — Я почти умер, — сипло бормочет Бальдр.       Ликование в его голосе невозможно скрыть, пусть даже голос его и подводит — словно тело еще не восстановилось полностью. Всемогущая магия бога в его крови сшивает и кость, и плоть за минуты, не оставляя даже шрамов, но жар пылающего клинка до сих пор ворочается внутри — там, где лезвие вспороло ему потроха. Бальдр вздрагивает, когда прижимает ладонь к уже невидимому следу от раны.       Тепло. Тепло и мокро: он валялся в снегу. Вроде бы так должно быть. Кажется.       Тор хмыкает.       — В этот раз ты постарался всерьез.       Бальдр хватает его за руку. Тоже теплая, можно почуять, как под кожей бьется сила, беззвучно трещит, как Мьёльнир, грозовыми разрядами. На стыке кожи и стального наруча тепло превращается в лёд, но даже лёд изнутри пронизан грозой.       И он может почувствовать ее собственной ладонью, впервые за век.       Когда он говорит об этом брату, захлебываясь смехом, Тор не смеется в ответ. Он смотрит на него точно так же, как и прежде, и не трогается с места, и его рука в ладони Бальдра неподвижна.       — Я видел соколиные перья, когда искал тебя, — говорит Тор, — это она?..       Смех застревает в глотке непроглоченной костью. Бальдр разжимает пальцы и мотает головой. Матери повезло, что сражение с йотуном оставило его без сил посреди мидгардской лесной глуши; но это ничего. Ничего. В Асгарде поговаривают, он смог бы отыскать и птицу по следам в небе.       — У мелкого йотуна была пряжка из наконечника стрелы. Проткнула мне ладонь насквозь.       Кровь струилась по пальцам — красная на белом; горячая, живая, сладкая, как боль — так, что он захлебнулся собственным светом. И был ветер, несущий с собой ледяную пыль, и снег под его ногами, и небо, пахнущее ослепительной белизной, и старая магия таяла, таяла, таяла, как вечные льды.       Потом он вырвал наконечник стрелы из ладони, бросил его под ноги…       …развернулся к йотунам…       …воззвал к ледяному свету внутри…       …и был живым.       Впервые за двенадцать десятков зим.       Тор слушает, не перебивая, только Мьёльнир порой потрескивает громче обычного: громовой молот давно уже не пил крови, и ему тоже хочется быть живым. Даже сокола спугнула надвигающаяся гроза: старой ведьме не по зубам льдистый шторм Асгарда. Да и йотуны уже далеко. Мало быть дураком, чтобы искать боя с сыновьями Одина, — нужно быть дураком, истово желающим смерти.       — Ты был наполовину мертв, когда я нашел тебя, — говорит Тор, по-прежнему без улыбки. — Йотуны дали тебе выжить.       — Насрать, — отмахивается Бальдр. Считать жизни глупо, если ты бессмертен; свои или чужие. Древесная кора оказывается шершавой и сухой, когда он стирает с нее изморозь собственной магии, щекочет ладонь. Вокруг много поваленных деревьев. Из их стволов торчат ледяные зубы: тоже магия, тоже его.       Он даже не может толком вспомнить, как пробудил снежную бурю. Как оказался здесь, как истекал кровью — всё смешалось в обрывки цветастых пятен, пляшущие искры отдельных воспоминаний, красное на белом, огонь под его ребрами, кровь на его руках, чужая или своя, боль, от которой из груди сам собой вырывался крик. Боль — привилегия живых, поэтому он приветствовал ее, как друга. Он умолял о боли, когда ледяной топор йотуна вгрызался в его кости, и она приходила, вместе с чужой кровью на руках, с оглушительным биением жизни в чужом горле под его пальцами.       Тор молчит. Молчит и смотрит — как он мечется по окровавленному лоскуту мидгардской земли, пытаясь вдохнуть сто зим за одну минуту, тысячу бессмысленных боёв за один настоящий.       И только потом, целую вечность спустя, когда Бальдр останавливается, не замечая собственного смеха, он спрашивает:       — Ты видел моего сына?       Он вслушивается в обрывки недавних воспоминаний, но качает головой. Моди там не было.       — Ты отправил его ко мне?       Впервые, кажется, за целую вечность вмерзшая в лед скала сдвигается с места. Тор чуть склоняет голову.       Бальдр вздыхает. Моди — тупой полудурок, и, по его мнению, стоило бы давно махнуть на него рукой — но тот проявил трусость в бою и опозорил свой род, для Тора это все равно что плевок в лицо. Особенно после смерти Магни.       — Я летел один. Понятия не имею, где он.       Может, и к лучшему. Вытаскивать из Хельхейма задницу идиота-племянника — последнее, чем ему хотелось бы заниматься.       Каждый вдох отзывается в груди сладким покалыванием. Лесной мидгардский воздух напоен морозом и кровью, и Бальдр вдыхает его глубоко-глубоко, так глубоко, как только может.       — Отыщем его по пути, — говорит он. Тор едва заметно кивает в ответ. Он не утруждает себя благодарностью точно так же, как Бальдр не утруждает себя вопросом — точно хочешь искать своего сына, будто он мальчишка, не вошедший в возраст воина? Хочешь опозорить его еще сильнее, пустив по его следу лучшую ищейку асов, как будто дурень Моди не в силах даже отомстить за смерть брата?       Семейные узы, чтоб их.       Пронизанная грозой скала становится выше: Тор неторопливо поднимается на ноги. Когда он выпрямляется в полный рост, Бальдр достает ему примерно до груди. Материнская кровь. По силе Тору нет равных среди богов Асгарда, но вот шаг Бальдру приходится замедлить; будь он один, он мог бы пробежать по тропе быстрее, чем сумела бы пролететь над ней птица, и птичье перо на тропе живое тому доказательство.       Он поднимает его с земли, перемазанное в крови, покрытое все той же магической изморозью. Рыже-серый соколиный окрас невозможно ни с чем спутать. Перья королевы валькирий должны бы резать не хуже ножей, но он чувствует только мягкость серого пуха, словно пришедшую из давным-давно позабытых зим — и ничего больше.       Он хотел бы верить, что пальцы обманывают его. Когда он сжимает перо в ладони, он почти мечтает о том, чтобы то вспороло ему кожу сталью Асгарда, но нет — это его собственный свет течет по венам, рвется наружу, готовый обратить что угодно в рассыпчатый льдистый прах.       Бальдр загоняет свет поглубже. Окровавленное перо находит новое пристанище за крепко перемотанным поясом рядом с рунными талисманами, как напоминание о старом долге.       Тор поднимает голову. Высоко в хмуром небе одна за другой поблескивают вспышки молний.       — Так как ты умудрился проиграть йотуну? — спрашивает он, не говоря ни слова о соколе или о том, что скорее сжег бы брата в своей грозе, чем позволил ведьме еще раз сотворить своё проклятие. Бальдр верит ему и Мьёльниру не меньше, чем собственным рукам.       Свет пробегает волной под рунами татуировок. Бальдр сжимает его в кулак, способный раздробить скалы, но так и не позволяет силе вырваться наружу — волна успокаивается, засыпает внутри.       Как он умудрился проиграть?       — Это было… — он путается в словах и качает головой. — Я не знаю. Всё было одновременно, и… и слишком много.       Слишком много и боя, и боли, и он хотел еще больше, еще и еще, пока даже тело бога не сумело выдержать…       Нет. Он помнит чужое горло под пальцами. Он держит мальчишку одной рукой, другой прижимая к земле старшего йотуна, на его собственном теле больше нет ран, и…       — Не знаю, — наконец говорит Бальдр, и это абсолютная правда. — Так не должно было случиться.       — Да? И ты даже не бросился на его топор?       Брат знает его слишком хорошо. Но в усмешке Тора не очень-то много веселья.       Когда-то на потеху всему Асгарду они устраивали бои, где не знающий промаха Мьёльнир ломал Бальдру кости раз за разом, но боли не было, и каждая случайная смерть была фальшивой, будто он закрывал глаза на мгновение и просыпался снова. И еще когда-то, вдали от лишних глаз, Мьёльнир раз за разом врезался ему в грудь, раскаленный молниями добела, вбивая в землю кровавую кашу. Когда Бальдр проснулся в очередной раз, эхо еще звенело по всем девяти мирам, и Тор, весь в чужой крови, отказался ударить снова. В этом просто не было смысла.       Но топор йотуна приносил с собой настоящую боль, и чужеземные клинки обжигали настоящим огнем, и они могли сделать то, чего прежде не мог даже Мьёльнир.       Бальдр щурится, задумчиво потирая бороду.       — Но так всё равно не должно было случиться.       Тор хмыкает и больше не задает дурацких вопросов. У него своё собственное чутьё, Бальдр выискивает следы, Тор — битвы; возможно, в бою с йотуном тот успел бы понять больше.       Тропа наконец выводит к обрыву у обледеневшего побережья, и Бальдр спрыгивает на утоптанный снег, оглядываясь, словно впервые. Почти обезглавленный Мировым Змеем Тамур рухнул у самого берега, похоронив где-то под собой и долото, и немало свидетельств о недавней схватке, но кое-что еще осталось. Следов на снегу хватает, как и крови: их память не хуже любой другой. Оплавленные борозды, как застывшие шрамы — их оставили огненные клинки. Сломанные стрелы — он вырывал их из собственной груди, на их наконечниках кровь бога Асгарда. Рытвины, вошедшие глубоко в землю — всё, что осталось от древесных корней, сотканных из ведьминских чар…       Здесь.       Чуть поодаль, где следы еще уцелели; здесь окровавленный снег зачерпнула чужая ладонь — слишком маленькая даже для женской. Бальдр беззвучно выдыхает проклятие: на что йотунскому мальчишке обломанный наконечник стрелы? Дерьмовый трофей в память о враге, у которого нельзя отобрать оружие?       Ветер с юго-запада бросает ему под ноги пригоршню снежной пыли. Он шепчет оттуда, где озеро переходит в ущелья и залитые туманом леса, и несет с собой эхо шагов двух воинов, взрослого и ребенка. Еще западней стоит разрушенное кольцо защитных оберегов, когда-то охранявшее чужой дом. Возможно, стоит навестить его еще один раз. Ради хороших манер.       Снег поскрипывает рядом: Тор лениво поддевает носком сапога одну из сломанных стрел. Они не похожи на ту, которая сняла проклятие, хотя и в них пряталась магия — стрелы йотуна жглись, как маленькие молнии, ничего удивительного, что их приметил бог грома.       — Здесь был славный бой. Много крови. — Он кивает на глубокие рытвины, пробитые зачарованными корнями. — Откуда это?       Бальдр сплевывает на снег. Из всего, что он — теперь — чувствует в полной мере, ненависть привычней всего.       — Мать вмешалась. Ее колдовство.       На обледеневшем обрыве никого нет, когда он бросает туда взгляд. Ведьме хватило ума держаться в стороне от пришедшей в Мидгард грозы, и едва ли Тор отыщет ее среди соколов мира смертных, но у Тора нет чутья следопыта. Мать прячется в сплетениях ветров и древесных ветвей, она не отступится, пока не получит своё.       И своё она получит. Запоздавший больше чем на сотню зим старый долг соколиным пером подрагивает на ветру, красный на сером.       Бальдр отворачивается и глядит на юго-восток.       — Моди здесь нет, — говорит он. — Если он пошел за йотунами без меня, он должен был встретить их на пути к вершине горы. Мы могли бы разглядеть ее отсюда, если бы не гребаные тучи.       Тор косится на него довольно хмуро.       Тишина затягивается.       Бальдр с раздраженным вздохом разводит руками.       — Проклятый йотун прикончил дракона! Где твои летучие козлы?!       В память о летучих козлах он велел асгардским кузнецам выковать Дагсетру рогатый шлем. Жаль, что доспехи не спасают от распоротых крыльев: Бальдру пришлось прыгать с падающего дракона, а Дагсетра в итоге прикончили даже не клинки йотуна, а острые шипы скал.       Тор хмыкает.       — На кой хрен мне тащить в Мидгард козлов? Я искал брата с ручным драконом.       — Можешь забраться на Дагсетра, но он вряд ли увезет тебя далеко, — фыркает Бальдр. Дракона ему немного жаль: упрямая тварь носила его на себе только потому, что хозяин попался еще упрямей, но Дагсетр заслужил хотя бы смерть в честном бою.       Тор коротко фыркает ему в ответ и снимает молот с пояса. В Мидгарде богу грома воздвигли целую уйму статуй, и ни на одну он не похож. Когда он берет в руки Мьёльнир со всей его невероятной смертоносной тяжестью, движения Тора ленивые, текуче-слитные, как будто он даже не старается управляться с самым опасным оружием в девяти мирах. По тёмной стали бегут крохотные синие искры, и их запах похож на Асгард.       Бальдр провожает унесшийся вверх всполох Мьёльнира взглядом, щурясь в густые тучи на юго-востоке. Он пытается вспомнить, какова была на ощупь сталь древнего молота, его необоримая сила, но память вся залита туманом — как дороги Хельхейма. Всё выцвело за столько зим.       — Смотри не нырни в озеро, — буднично гудит Тор и хватает его за плечо за мгновение до того, как магия Мьёльнира рывком дергает их в небо.       Свистящий ветер выбивает из-под кожи свет, когда Бальдр захлебывается им, этим темным штормовым ветром, как будто вдыхает его в первый раз: сотни искристых игл по коже, врезающихся в пересохшую глотку, пока Мьёльнир тянет их за собой, пока раскрытая ладонь Тора не находит рукоять снова, уже над заснеженным горным склоном.       Бальдр запоздало разжимает пальцы на руке брата, чтобы приземлиться половчей, и белая тропа встречает его только легкой встряской. Его собственные ладони и руны татуировок пылают голубым, когда он хохочет, срывая голос.       — Это не мёд, — он поднимается, скалясь в неудержимой ухмылке. Тор, вешая Мьёльнир обратно на пояс, вопросительно глядит на него.       — Что?       — Я вспомнил этот запах, — говорит Бальдр. Свет не хочет успокаиваться внутри, сходит рывками, отражаясь от снежной глади пронзительной лазурью. — Я вспомнил. Это гроза.       У Моди не было ни дракона, ни Мьёльнира, чтобы подняться сразу к вершине; чутьё ведет вглубь горы, и Бальдр распахивает двери в святилище йотунов первым. Каменная статуя с головой оленя глядит на них с абсолютным равнодушием, и Бальдру насрать на нее в той же мере: может, великаны и считали оленей Мирового Древа своими стражами, но их самих не интересует ничего, кроме Иггдрасиля. Они неизменны, как смена времен, в любом из миров.       В свете кристаллов Альвхейма кровь на каменных плитах кажется почти черной.       Следов на полу почти не осталось, только растаявшая влага от снега с чужих сапог и кровавые пятна у самого края бездны, отделяющей их от статуи Дуратрора. Но чутьё не врёт никогда, и поэтому Бальдр замирает на мгновение, а когда все-таки шагает вперед — идет осторожней, медленней. Так, как Моди шел здесь. Брел: вот он оперся рукой о чашу на постаменте, оставив вмятины на ритуальном песке. Споткнулся у колонны, оставив грязную полосу на щербатом камне.       И ждал, пока…       Бальдр заглядывает в черный провал в полу.       — Ты ищешь моего сына или где бы поссать?       — Заткнись, — мирно огрызается Бальдр. Тор никогда не отличался терпением. — Он дошел сюда, но он еле шел. Это не кровь йотуна. Здесь вообще не было драки.       Черные пятна на каменных плитах полустерты. Я тоже бог, шепчут они чужим голосом, и Бальдр беззвучно выдыхает короткое проклятие.       Йотунский мальчишка не сомневался, когда воткнул в него нож. Он уже убивал. И нож в его руке уже убивал: вот Моди замахивается, безоружный и слабый, и неуклюже валится на пол, вот йотунский божок вскрывает ему глотку и уносит с собой свою победу. Всего немногим позже на вершине горы Бальдр, хохоча, всадит этот же нож по рукоять мальчишке в плечо.       Он спрыгивает в пропасть, не задумываясь, и еще в полете вспыхивает светом — темноту до краев заливает лазурным сиянием. Бездна у ног человекоподобного Дуратрора оказывается не бесконечной, просто глубокой, и падение отзывается болью даже в божественном теле, но чутьё не подводит. И еще ему достаточно одного взгляда на тело Моди, чтобы понять: мало что из этого сделал йотун. От йотуна здесь только дырка в шее.       Когда Тор мгновением позже спрыгивает вниз, Бальдр не говорит ни слова, и Тор не говорит ни слова. Моди кажется еще меньше на руках отца. Его вообще странно видеть на руках отца, потому что к рождению самого Бальдра Моди уже убивал богов Ванахейма.       — Ты следопыт, — произносит Тор, — почему он не исцелился?       Его голос похож на очень далекий громовой рокот.       Любой бог может исцелять раны. Эти были даже не от магического оружия. Это не шло ни в какое сравнение со старой войной.       — Тебе лучше знать, ты его гребаный отец.       Он мог бы держать на руках Форсети и пытаться вспомнить, что он сделал не так. Почему его сын, сын богов-воинов, не сумел исцелить треснувшие кости после пары отцовских тумаков. Что он пытался доказать, выходя избитым и безоружным против того, кто чуть не убил неуязвимую ищейку Асгарда.       Тор не отвечает — незачем.       — Я подожду на вершине, — негромко бормочет Бальдр. Он может выбраться из расщелины и без Мьёльнира.       Клочок земли у разрушенных врат в Йотунхейм укрывают чары: здесь нет снега, и проросшая в ритуальном кругу трава зеленая, точно в низинах. Ритуальные камни даже ветер лишают силы, на старом дереве едва-едва колышутся ветви, и обезглавленный мертвец в переплетении корней еще толком не начал гнить. В таких местах мидгардского времени как будто не существует.       Если бы он вслушался в травяной шелест, он мог бы услышать соколиный крик со стороны диких лесов. Если бы он послушал немного дольше, может, до него донеслось бы эхо из тех времен, когда он помнил, как пахнет гроза.       Бальдр пинает мелкий камень у подножия еще стоящего менгира вниз и меряет шагами обрыв. Пожалуй, пришла пора признать честно: он проебался. Про-е-бал-ся как никогда.       Двое сыновей Тора мертвы, а непобедимый следопыт асов валялся наполовину мертвым, когда его отыскал вовремя заглянувший в Мидгард брат. Дагсетра почти насквозь проткнули прибрежные скалы. Йотуны далеко, как и тайны пути в Йотунхейм. Он мог бы принести Одину обломок стрелы, распоровший ему ладонь, но и тот забрал с собой мальчишка, и теперь он принесет Всеотцу только морозный мидгардский ветер.       Мох на камнях под его ногами мягкий и влажный — тепло магических чар растапливает снег, в резных углублениях на ритуальном кругу отражается небо. Бальдр вздрагивает, неосторожно наступив в ледяную воду.       Жаль, рогатый старик сейчас мотается с йотунами. Мог бы и поздравить. Бальдр не помнит, сколько именно раз он приходил к дереву на вершине горы с одним и тем же вопросом, пока даже ему не надоело вконец — пытаться сломать чужие чары то пытками, то уловками. Интересно, спало ли с того ведьминское колдовство? Смог бы он сейчас рассказать, что именно в том наконечнике стрелы сумело разрушить проклятие?       Я всегда был уверен, что у тебя получится, сказал бы Мимир, ты ведь сын своих родителей.       И Бальдр рассмеялся бы над шуткой, безупречно недосказанной, как всегда. Старик нравился Одину не напрасно.       Молния раскалывает воздух в паре шагов от него, и появившийся следом за стремительным всполохом Мьёльнира Тор очень бережно кладет тело сына на те камни, что остались сухими.       — Отведи меня к йотунам, — говорит он, и это едва ли похоже на просьбу. Неслышный рокот в его голосе теперь напоминает рык, выбивает беспощадные синие искры из стали молота. — Где они?       Бальдр смотрит на запад. Ветер течет меж заснеженных деревьев старого леса и находит щель в кругу защитных оберегов, ту же, что и раньше; йотуны не успели ее залатать.       Мьёльнир почти что упирается ему в грудь: замершая рядом тяжесть, сравнимая с гранитной скалой, едва не вышибает из легких воздух.       — Где они? — рычит Тор, бог-воин Асгарда.       Бальдр, бог-воин Асгарда, пошатывается, но остаётся на месте.       — Нам нужно вернуться домой, — говорит он, сглатывая кислый привкус гудящих синих искр. Мьёльнир жжётся о голую кожу, яростный и живой, он хочет крови, и Тор хочет крови, и Бальдр тоже хочет крови, но он задолжал йотунам, и им нужно вернуться к Всеотцу, и ладью Магни еще не отправили в путь. — Потом… отправимся в Мидгард за долгом. Йотуны никуда не денутся.       Тору не нужно смотреть на соколиное перо за его поясом, чтобы знать, что он не лжёт.       Мьёльнир возвращается к нему в ладонь почти неохотно. Кровавые долги не любят ждать. Бальдр тоже не хотел ждать сто с лишним зим, но его мнения никто не спрашивал.       — Пошли, — наконец глухо говорит Тор, наклоняясь за Моди. — Постарайся в этот раз все-таки замкнуть мост на Асгард.