Сто сорок пятая зима

      Он возвращается домой, как в далекое прошлое.       В Великом чертоге пахнет сухим деревом, магией и грозой: ею пронизан весь Асгард, и только в доме Одина гроза стихает, сменяясь совсем иной магией. Всеотец вместил в себя знания и силу всех девяти миров, ее невозможно ни с чем спутать, и еще труднее — назвать ее по правильным именам.       Хугинн вертится рядом, ворчит на своем языке. Ворчит он всякий раз, когда Бальдр проводит пальцами по блестящим перьям, и довольно орет по-вороньему, если положить на него ладонь. Поорать он большой молодец, особенно рядом с тремя сыновьями Одина, и в этом точно есть что-то от премудрого Всеотца.       — Ты гладкий, — сообщает ему Бальдр. Хугинн согласно ворчит: еще бы он не был гладким, когда он чистит себе перья всё то время, что не летает по поручениям.       Ворон довольно трется о его руку пернатой головой, пока Бальдр рассеянно разглядывает пергаменты на отцовском столе. Записи на них — не рунические, на незнакомом языке; в чертогах Одина это не редкость. Он успел позабыть.       Он вообще редко задерживался в Асгарде. Вполне может статься, он провел больше времени в других землях, чем дома; отцовские поручения гоняли его по всем девяти мирам. Дома оставался Форсети, которому куда интересней было решать чужие споры; и Нанна — которая все еще звала себя женой Сияющего бога. Оказалось, что сто двадцать зим спустя от ее прикосновений под кожей все еще просыпается свет.       Он успел забыть слишком много.       — А, вы с Хугинном уже здесь. — Шаг у Одина стремительный, как и прежде. И тихий. — Сладким ли был погребальный эль?       Бальдр скрещивает руки на груди.       — Слаще не бывает.       Один глядит ему в глаза с умудренной вечностью полуулыбкой, которая говорит «я знаю больше, чем ты, и нам обоим это известно». Незачем и спрашивать, каким был погребальный эль сыновей Тора — первый за сотню зим, чей вкус Бальдр сумел ощутить; мёд пополам с пеплом, триумф пополам с виной.       Погребальный эль пьют за мертвых на седьмой день похорон. Сейчас идет десятый.       — Не хотел говорить тебе сразу, отвлекать от дел, — буднично бормочет отец, махнув рукой, — но когда-то приходится, правда? Скажи мне, Бальдр, чем плохи простые ответы?       Это еще одна причина, по которой он старался не задерживаться в Асгарде. Когда Мимира заперли в мире смертных, отец от скуки принялся рассказывать свои гребаные загадки всем подряд.       — Ничем.       Один и Хугинн глядят на него с одинаковым осуждением.       — Простые ответы, — понимающе отвечает за него отец, — очень соблазнительны именно тем, что они просты. Очень легко перестать искать верный ответ, уже зная простой.       Хугинн орет. Пронзительно, громко, яростно орет, глядя прямо на Бальдра, и отпрыгивает, когда тот протягивает к нему руку.       — Не кричи, — говорит Один, не поворачиваясь к ворону, — он и сам догадается.       Отец кладет ладонь ему на плечо, и Бальдр вздрагивает, когда ему снова мерещится лютый холод ледяного лезвия, разрубившего кость.       — Ты носишь в себе Фимбулвинтер, — говорит Один, встречая его взгляд. — С твоей смертью высвободится предвестник Рагнарёка, его первое знамение, гибельная зима миров. Вот почему она сотворила своё заклятие и отказалась избавить тебя от него, когда ты просил.       Бальдр смаргивает холодный морок с глаз.       Что?       — Что?       Один дружески похлопывает его по плечу и отходит обратно к столу, где к нему тут же подскакивает Хугинн. Ворон по-прежнему косится на Бальдра пронзительно-голубым глазом.       — Это было очень печально для Фригг. Для нас обоих: мой сын носит в себе начало моей собственной смерти.       — Но она говорила… — Бальдр встряхивает головой и замолкает, не закончив.       Она не говорила о Фимбулвинтере или Рагнарёке.       Что она говорила?       Он же спросил ее, должен был спросить, еще тогда, много десятков зим назад; что она ответила?       — Желание ее сына против жизни девяти миров, — спокойно говорит Один, поглаживая Хугинна. Тот ерошит перья: ему не нравится этот разговор, но он молчит. — Она сделала всё как надо. Никто не знал, как снять эти чары, кроме нее самой и старика Мимира, но даже он не мог сказать об этом ни слова. Нет, я тоже не знал. В самом деле! Она никогда не соглашалась учить меня ванской магии, что бы я ни обещал взамен.       Что она ответила?       Какую-то чушь про материнскую любовь. Про то, что он никогда не умрет, никогда даже не почувствует боли; что это было ее собственным решением и у нее было на это право…       Это был простой ответ — он не стал спрашивать дважды.       Бальдр мотает головой.       — Нет. Нет, она бы сказала.       Хугинн отворачивается. Один встречает его взгляд с прежней невидимой полуулыбкой.       — Она выбирала между твоей ненавистью ко всем мирам и твоей ненавистью к ней одной. И не забывай, что ты говоришь о моей супруге и своей матери: в ней была сила на эту жертву.       Форсети говорил, между поиском истины и поиском следа не так уж и велика разница. Бальдр никогда не чуял истину так, как его собственный сын, никогда не учился сплетать мудрость с ложью, как его собственный отец, никогда не… он никогда не спрашивал ее снова.       — Ты знал? Все эти годы?       Одноглазый старик глядит на него, и в какой-то момент — всё остаётся прежним, нет ни грома, ни молний, ни чар сейдра — но в какой-то момент Бальдр очень отчетливо вспоминает, что стоит перед богом, почти столь же древним, как девять миров, перед владыкой одержимых, висельником Иггдрасиля.       — Любая достойная жертва священна, — говорит бог, принесший себя в жертву себе же, и нет ни грома, ни молний, ни чар сейдра в его голосе.       Бальдр смаргивает и отворачивается. Хугинн негромко ворчит, но в этот раз Один не отвечает ворону — незачем. Магия жертвоприношений старше, чем Всеотец. Чем ценее отданный дар, тем крепче чары, и этого не могла не знать супруга Одина, верховная ведьма Ванахейма.       — Не думаю, что проклятие развеялось бы, знай ты правду, — как ни в чем не бывало замечает Один. — Просто вышло бы некрасиво. И опасно. Пожелай ты убить Фригг — пожалуйста, твое право, если захочешь пойти на такой риск. Но если бы ты возненавидел сами миры — куда бы я тебя дел? Посадил на цепь рядом с Гармом и выслушивал бы тысячи лет жалобы мертвецов?       — Ты и так их выслушиваешь, — фыркнув, Бальдр упирается ладонями в столешницу. Дерево под ладонями гладкое — время его сточило, время и бесконечные пергаменты Одина, тайны, загадки и руны, сейдр и вписанный на пергамент крик, сотворивший миры. Эхо этого крика стучит в крови, от него хочется метаться из стороны в сторону, как загнанный зверь, приходится сдерживать его силой. Оставаться неподвижным долго Бальдр не может — качнув головой, он выпрямляется снова, меряет кабинет шагами. — Раз так, что полагается мне в награду за мою жертву, отец? За месть, которую у меня отобрали?       — За наслаждение от мести, которое у тебя отобрали, — деликатно поправляет Один. — Понятия не имею. А что полагается твоему брату за кровавый долг, который он не заберет в полной мере? Чего ты вообще спрашиваешь об этом меня?       Не нужно быть мудрецом, чтобы понять, что всеведущий Копьеносец лукавит, но ясно как день: проще будет дождаться дождя в Муспельхейме, чем раскрытых тайн от отца. Пробормотав короткое ругательство, Бальдр направляется к дверям, когда Один весело окликает его напоследок:       — Захвати с собой Хугинна, а то он уже засиделся дома. И, мальчики, постарайтесь не начать Рагнарёк.       Если уж ты вздернул себя на ветвях Иггдрасиля, чтобы разузнать секреты покойников, с чего бы вообще притворяться, что для тебя остались секреты в мире живых. Бальдр раздраженно машет рукой, подгоняя разленившегося ворона, за что Хугинн мстительно цепляет его крылом по затылку, и когда тяжелые двери за его спиной захлопываются с грохотом, он вдруг вспоминает, что…

***

      — Если я ношу в себе Фимбулвинтер, — после первого бочонка слова слушаются его уже далеко не так хорошо, — если с моей смертью высвободится первое знамение конца миров… и я умру и застряну где-нибудь в жопе Хельхейма, то, получается…       Бальдр не без труда поднимает глаза на брата. Тот слушает его очень внимательно.       — …я пропущу весь Рагнарёк?       Тор безмолвно наливает ещё.

***

      Заснеженные тропы Мидгарда выглядят… снежно.       Тор выглядит, как будто для него уже почти наступил Рагнарёк. Бальдр очень смутно помнит, как они вообще добрались до мира людей, но сверхбыстрая регенерация хотя бы спасает его от похмелья.       — Мы где-то… совсем недалеко. Можно сказать, рядом.       Братишка отвечает ему не очень разборчиво. Бальдр глядит на свои собственные следы в снегу и пытается подсчитать, сколько дней понадобилось бы убийце богов, чтобы восстановить защитный круг, и сколько понадобится лучшему следопыту Асгарда, чтобы понять, что именно по этому кругу они и ходят. Получается херня. Долбаные чары сбивают ему нюх.       — Давай, что ли, посидим, — говорит Бальдр, почесывая бороду. Хугинн весело хохочет над ним на своем трещащем вороньем языке и вспрыгивает на ближайшую ветку.       Тор глубоко выдыхает, но не спорит.       Сидеть приходится долго. Тор неподвижно глядит куда-то в темнеющее и едва-едва светлеющее заново небо: над Мидгардом бушуют черные шторма с тех самых пор, как погибли его сыновья. Возможно, на мелких островах больше не осталось смертных, чтобы молиться владыкам Асгарда: шторма забрали бы их с собой в Хельхейм, а переполненный Хельхейм отрыгнул бы их обратно.       Гибель богов всегда приходит с последствиями. Некоторые просто хуже других.       Бальдр опускает ладони в холодный снег.       — Ты знал про Фимбулвинтер.       Тор косится на него краем глаза.       — Узнал в тот день, — отвечает он. — Отец послал меня за тобой. Наверное, сразу же, как только спали чары Фреи.       Имя Слепца — одна из лучших отцовских шуток; Бальдр отлично знает, что глаза Одина повсюду, ничто ни в одном мире не может укрыться от их взора — кроме, конечно же, Йотунхейма. Йотунхейм — их любимая кость в горле.       — До последнего не верил. Пока не увидел своими глазами, — негромко и почти отрешенно добавляет Тор в прозрачной предрассветной тишине.       Он очень спокоен для того, кто недавно хоронил собственных сыновей.       Бальдр качает головой, не говоря ни слова. Богов не убивают напрасно. Последняя война с ванами сотрясла каждый из девяти миров — все земли воспротивились нарушенному порядку вещей, ответили смертью на смерть, как полагалось по древним законам. Фригг осталась жива, предав Одина, и далеко не только из милости Всеотца; слухи о том, что старина Тюр еще жив, вполне могут оказаться правдивы; и случайный дурак из далеких южных земель решил просто вырезать весь пантеон своих богов? Интересно, что он видел в Хельхейме — может, вспомнил, чем заканчиваются такие войны?       Память о мире мертвых кажется куда холодней мидгардского снега. Бальдр стряхивает его с рук, невидяще глядя в светлеющие прорехи между деревьями.       Ни один из излюбленных законов Форсети не говорит о конце миров — у Рагнарёка нет правил. У гибельной зимы Фимбулвинтера нет правил. Придет вечный снег и разъест самые древние чары, погасит самый жаркий очаг, пока изначальный холод не столкнется с изначальным пламенем, как в самом зарождении времен. Кто осудил бы Фригг за ее проклятье? Кто осудил бы его самого, если бы он все же решился забрать жизнь матери взамен? Какой закон сказал бы, чьё право верней?       Ему было наплевать на законы и судьбы миров, когда он встретился с ней лицом к лицу у обледеневшего трупа Тамура. Отец был прав. Может статься, и цепь Гарма не сумела бы его удержать — если бы он пожелал всерьез, если бы старая ненависть вспыхнула в нем светом, и не было бы ничего больше, что бы заставило его захотеть остановиться.       Бальдр выдыхает почти беззвучное ругательство в молчаливую ледяную зарю. В смурном грозовом небе даже свет едва различим — заря течет от черного к лилово-серому, рвется далекими вспышками без капли дождя.       — Когда для тебя выковали Мьёльнир, ты когда-нибудь хотел разгромить им все миры к едрене фене?       Тор без особого веселья усмехается в рыжую бороду.       — Мне обычно быстро надоедает. Но я рассчитывал, что ты все-таки найдешь проход в Йотунхейм.       Он шумно выдыхает через нос.       — Лет через двести полегчает, — говорит он. — Если ты раньше не вынешь Рагнарёк из собственной задницы.       Он трезв и мрачен. Так выглядят боги, которым давно за двести. Бальдр подумывает иногда, что если бы не мёд и драки всех разновидностей и сортов, которые хоть как-то скрашивают вечность, братишка рехнулся бы от скуки. Справедливо: если бы он сам не бегал по поручениям Одина, как ручная ищейка, он бы рехнулся, не дотянув и до сотни зим.       Чутьё дёргает внутри, и Бальдр поднимается со снега, вглядываясь в несходящую предгрозовую хмарь. Зверей распугали шторма; откуда им знать о смертях богов и границах защитных чар. Кратосу стоило бы знать лучше, он будет настороже — но грозы не уходят уже вторую неделю и не собираются стихать до конца лета, и кто бы смог разобрать, кому принадлежат их молнии?       — Гони грозу на восток. — Бальдр, не глядя, указывает направление, и Тор подходит ближе, уже сжимая в ладони молот. — Успеем достать их у края защитного круга.       Мьёльнир еле слышно трещит в такт далёким раскатам грома — так тихо, как будто не его удары отзывались гулом в каждом из миров во время старой войны. Тор почти не похож на бога, который пришел напомнить о мести за смерть своих детей. Почти.       Уже занеся молот, тот поворачивает голову с вопросительным ожиданием.       — Его кровавый долг — твой, — неохотно отвечает Бальдр на невысказанный вопрос и скалится в ухмылке. — Но лучше занимайся этим подальше, не то я могу нечаянно броситься на его топор.       Тор фыркает в усы, и мгновением позже колоссальная сила Мьёльнира швыряет их вверх.       Удержаться оказывается сложно: свет бьётся под кожей волнами, готовый сложиться в божественную мощь, выплеснуться ударом, ломающим вековечный камень. Холод, которым истекает топор чужеземного бога, пьянит не хуже мёда, потому что этот же самый холод ожил в его собственной крови в той битве у тела Тамура.       Бальдр отскакивает от краешка лезвия — быстрее, чем успели бы за ним человечьи глаза — и Мьёльнир сталкивается с обледеневшей сталью с глухим ДЗАННГ, только белые искры взметаются вокруг. Сила удара могла бы смять его кости, как глину, а так Кратос только отшатывается, крепче стиснув рукоять топора. Сейчас, вот сейчас, только сжать в кулаке пылающий свет, рвануться вперёд, так, чтобы этот холод запел внутри, навстречу…       Он удерживает сверкающую лазурь на кончиках пальцев. Сила бога — его собственная — жжется в крови, горячая и невыносимо, ослепительно живая; если Тор не возьмётся за дело поскорей, это будут его гребаные проблемы.       Кажется, чужеземец немного удивлен. В их последнюю встречу сдержанность не входила в планы. Мальчишка что-то кричит, почти обиженно, какую-то чушь про то, что они ведь сохранили ему жизнь, и Кратос заслоняет его собой, все так же не говоря ни слова.       Тор едва слышно хмыкает себе под нос. Он чует славную драку, и ему нравится.       — Пойдем, бог войны, — почти мирно говорит он, — поговорим.       Все, кто видят Мьёльнир впервые, совершают одну и ту же ошибку: они думают, это невозможно. На самом деле для Мьёльнира нет слова «невозможно». Громовой молот врезается Кратосу под дых и — там, где остановилась бы каменная скала — просто продолжает лететь.       — Увидимся! — весело орёт Бальдр, но если грозовой всполох Тора, Кратоса и Мьёльнира далеко в небе и отвечает что-то, до него доносится абсолютно честное нихера.       А вот боль доносится до него очень хорошо. Мальчишка стреляет быстрее, чем успевает выкрикивать слова сейдра, и Бальдр слегка пошатывается, когда режущий жар вспыхивает в груди раз за разом, выбивая из него полусдавленный крик пополам с кровью. Третья стрела цепляет его вскользь, а от четвертой он уворачивается, и на этом уже бывший полупустым охотничий колчан йотуна пустеет окончательно.       Боль по-прежнему опьяняет. Продирает огнем изнутри, заставляя свет биться быстрей, сплетать плоть и кость заново; Бальдр на мгновение вслушивается в собственное тело, но нет — это всего лишь эхо, далекое эхо одержимости в шаге от смерти. Тусклый блик от пылающего шторма на краю Вальгаллы. Бог войны дожал его до предела, протащил через все прошлые границы до ревущего пика силы, когда даже света в его крови оказалось мало, а это…       Весело, но не слишком. С чужеземными клинками было куда веселей.       — Еще что-нибудь, мальчик? — из праздного любопытства интересуется Бальдр, выдирая из себя стрелы. — Может, попробуешь еще раз кинуться на меня со своим ножом? В прошлый раз получилось отлично.       Стоит отдать ему должное, мальчишка поумнел с прошлого раза. Вместо того, чтобы бросаться на верную смерть или пытаться обогнать брата Хеймдалля, он зовёт на помощь, зовёт так отчаянно, что ему откликается магия сейдра — а следом за ней приходит далекое эхо соколиного крика. Бальдр морщится: как некстати.       Он вздергивает йотуна за грудки одной рукой в движении, слишком быстром для обычного глаза, и приотпускает на мгновение, когда тот начинает трепыхаться — чтобы перехватить снова поближе к горлу. Мальчишка понимает намек буквально сразу и прекращает дергаться, зачем-то бестолково вцепившись пальцами в его предплечье, как будто это как-то может помочь.       И из-под ворота его одежды выглядывает выбившийся шнурок. Бальдр срывает его свободной рукой, и чутьё не подводит, как и всегда: на шнурке висит обломанный наконечник стрелы.       — С живых врагов опасно собирать трофеи, мальчик, или твой отец забыл тебя научить? — он зло щурится йотуну в лицо: если только тот решил, что победу ему заслужили развеянные чары, может, он не станет сдерживаться так уж сильно.       — Это не трофей! — выкрикивает мальчишка, но его голос тонет в далеком громе, гулко прокатившемся над Мидгардом: они разом поворачивают головы к востоку. Гром звенит со стороны озера. Должно быть, Тор сошёлся с Кратосом в бою у храма Тюра.       Хугинн, невесть как оказавшийся рядом, предупредительно вскрикивает, и Бальдр, опомнившись, снова вглядывается в йотуна. На этот раз у того на лице действительно виден страх.       Чужеземец дал сыну нездешнее имя, пусть даже тот и родился на северной земле: его зовут Атрей, сын бога войны и дочери великанов. Когда-нибудь он вырастет, и Бальдр, или Тор, или кто-нибудь еще будет удар за ударом объяснять ему законы крови и долга, пока он не сдохнет, как Магни с раскроенным черепом, или как Моди со вскрытым горлом, или не проснется после боя едва живым в окровавленном снегу.       Когда-нибудь потом.       — Тебе стоит выслушать меня внимательно, маленький йотун. — Он позволяет меху туники соскользнуть под его пальцами еще немного. — Моди должен был пировать в Вальгалле вместе со своим братом, но из-за тебя он ушел в Хельхейм. Ты еще не воин, поэтому в этот раз за тебя платит твой отец, но только в этот раз.       Хугинн каркает снова. Бальдр знает, почему, он тоже чует эту магию. Даже мальчишка, наверное, чует эту магию, ему ведь подчиняются слова сейдра.       — Не вздумай, — тихо говорит Бальдр, не двигаясь с места, — не вздумай, или я сверну ему шею.       Сокол позади него принимает обличье женщины, еще не коснувшись земли.       Она не произносит в ответ ни слова.       Бальдр разжимает пальцы, и йотун, едва оказавшись на земле, тут же отступает прочь, не сводя с него настороженного взгляда. Все-таки он поумнел со времени их первой встречи. Может, еще и успеет вырасти в воина — если, конечно, доживет.       — Возвращайся домой, мальчик, — с привычной полуусмешкой говорит ему Бальдр, — и передай своему отцу, что у меня больше нет перед ним долгов.       Атрей нерешительно глядит куда-то ему за спину, сжимая в руке слишком большой для него лук. Но женщина с соколиными перьями только кивает, и, может, мальчишка понимает, что что-то изменилось за этот десяток дней, чует что-то пророческим даром в своей разбавленной йотунской крови — помедлив, он бросается в сторону тропы на восток, к озеру, над которым поют грозовые молнии. К тому времени, как он туда доберется, одна буря уже стихнет.       Бальдр вертит между пальцами обломок стрелы. Стрела как стрела. Он не чувствует никаких чар или божественной силы в куске стали, но ванская магия — та еще дрянь, даже Всеотец не выведал всех ее секретов.       — Так что это было?       — Омела, — отвечает Фрея. Бальдр оборачивается, щурясь с недоверчивой старой злостью — столетнюю ненависть трудно позабыть за дюжину дней — но у него нет дара Хеймдалля, он не умеет выслеживать ложь. — У всех деревьев и трав есть своя сила, и законы сейдра подчиняются только сами себе. Мои чары могли защитить тебя от ветров Хельхейма, но царапина от омелы разрушила бы их в одно мгновение.       Сотню с лишним лет назад она лгала ему в лицо так же легко.       — Хугинн, — негромко окликает Бальдр.       Ворон подхватывает с его ладони обломок стрелы и, мазнув крылом по коже, стремительно исчезает в штормовых тучах. Хугинн не боится грозы: сотни лет он летал за ее плечом.       — Я сожалею о детях Тора, — говорит Фрея. Ее голос мягок, как соколиный пух.       — Чушь собачья, — без колебаний отвечает Бальдр, — тебе насрать.       Поэтому Один больше и не посылает его на дипломатические миссии. Мать едва заметно вздыхает, но даже сквозь усталость, сквозь серую пелену ее собственного проклятия — отобравшего у нее не только крылья валькирии и право ходить по мирам — ее взгляд по-прежнему тянется к нему. К невидимому свету у него под кожей. К невидимым шрамам от клинков Кратоса.       К Фимбулвинтеру, который стучит у него в груди сто сорок четыре зимы подряд.       Бальдр беззвучно вдыхает грозовой воздух, похожий на Асгард. Отец просил их не начинать Рагнарёк. Хорошо бы не забыть об этом до заката или хотя бы в следующий час.       — Ты ничего не хочешь рассказать мне о конце миров?