Часть 3
10 июня 2023 г., 15:21
Когда-то отец учил их загадкам. Вроде сражения, которое не под силу выиграть даже воину с Мьёльниром в руках, или равнодушного разума, в котором любое намерение имеет одинаковый вес, или добычи, которую невозможно догнать. Бальдр шёл по следу долго, так долго, что сбился со счёта, сколько раз день и ночь сменили друг друга, хотя никакие чары не путали ему чутьё. Когда он наконец вернулся в Асгард с пустыми руками, Один сказал ему, что приманка была сплетена из его собственной тени.
Ну и нахера, спросил в ответ Бальдр, а мудрейший из богов ответил: чтобы подготовить тебя к суровой жизни, сынок.
У Одина была своя загадка — вопрос, на который не было ответа ни в одном из миров, поэтому они были квиты. Но если в стеклянной немой тишине материнских чар и было что-то поистине мучительное, Бальдр назвал бы это чувство именно так — поиск цели, которую невозможно отыскать. Добыча, ускользнувшая из рук в последний момент, как будто всё это время он гонялся за солнечным бликом.
Или носил сотню зим долг мести, который в одно мгновение потерял всякий смысл.
Мать говорит ему: пойдем, и Бальдр, поколебавшись, все же идет, потому что какая теперь, нахрен, разница. В его руках — прежняя сила; ни одно заклятье ванахеймской ведьмы не сумеет его удержать, если он всё-таки решит исправить старую ошибку раз и навсегда.
Лесные тропы расступаются перед ними. Они минуют границу защитного круга — не того, который охраняет дом Кратоса, а сотканного из ванской магии; Бальдр оглядывается, переступив незримую черту. Чары отводят от дома матери взгляды посланцев Одина, он мог бы пройти в шаге от нужной тропы и ничего не заметить.
— Так это твоя магия защищала этих двоих. — Едва слышно хмыкнув, он машет рукой в сторону пелены тумана. — Здесь я потерял их след после того, как проснулся.
— Проснулся? — негромко переспрашивает Фрея.
Мать и ее попытки делать вид, будто она не понимает, о чем он. Бальдр выдыхает короткий, резкий смешок.
— Отец сказал, что на этой охоте я отыщу способ снять проклятие. Я думал, может, хотя бы последний йотун в Мидгарде сумеет убить меня по-настоящему.
Ее шаг по-прежнему ровен. Она бросает на него короткий взгляд, но и только.
— Сколько раз ты…
Бальдр пожимает плечами.
— При каждом удобном случае. Несколько сотен? Я не считал. Это всё равно ни хрена не помогало.
Огненные моря Муспельхейма сжигали кожу и мясо до кости, но он этого не видел — его глаза лопнули от жара первородного пламени гораздо раньше. Лютый холод Хельхейма замораживал кровь в жилах, разрывая сосуды: он не мог сделать вдох, не слышал биения собственного сердца, потому что всё внутри застывало кусками льда. Мьёльнир дробил его кости, клыки Гарма рвали его на куски, яд Йормунгандра проедал ему нутро, и неизменно он просыпался снова без единой тени боли, с текучей кровью внутри и рунными узорами на целой коже.
В какой-то момент он перестал искать фальшивые смерти без веского повода. Они потеряли смысл, как и всё остальное.
Когда-то давно он хотел, чтобы она поняла; когда-то давно думал, что тогда — может, хотя бы тогда — что-то изменится. И сейчас она глядит на него так, будто хочет что-то сказать, и говорит наконец:
— Ты был сильнее своих смертей.
Недурной выбор. Если бы она сказала «мне жаль», он убил бы ее прямо здесь.
Лесная тропа сворачивает к огромной поляне с раскидистым старым деревом в центре. Травы — низкие, золотящиеся невидимой магией — ластятся к коже, мягкие, совсем непохожие на горные травы здешних земель, и все они усыпаны алой листвой, что опадает и рождается заново, не оглядываясь на времена года. Магия растеклась по всему лесу, пустив побеги слишком ярких цветов для блеклых мидгардских земель, и слишком крепких деревьев, и слишком странных зверей, но здесь…
Фрея встречает его взгляд с легкой тревогой, и Бальдр вдруг понимает, что он не сделал ни шагу дальше по этой поляне, замерев у конца тропы.
— Что-то не так?
Когда-то он мог назвать все травы по именам. Он был наполовину ванской крови, в конце концов; земля не говорила с ним, как с матерью, но всё же когда-то он хотя бы помнил, как пахнут цветы по весне.
— Запахи, — отвечает Бальдр.
Фрея касается его плеча, когда он нагоняет ее через пару шагов, совсем так же, как в их последнюю встречу в Асгарде. Тогда он даже не ощутил ее прикосновения, ее рука была невесомой, как птичье крыло, а тепло и шероховатость кожи оставались где-то за непреодолимым рубежом проклятья. В этот раз он чувствует всё сразу, и тепло, и магию, таящуюся в руках древней богини, и гладкость ее кожи, и все те слова, которые она собиралась сказать ему сотню зим и так и не сказала.
Он отстраняется, не позволив свету внутри вырваться на поверхность.
— Ты кричала от горя, когда спали твои чары, ведьма.
И так и не начертила на коже Кратоса и его сына новые защитные руны, хотя знала, что ищейка Асгарда никогда не сходит со следа. А иноземный бог — слишком гордый или слишком умный — не стал просить о чужой милости.
Фрея опускает руку.
— Я кричала о гибели моего сына и о гибели миров. Тебя ждёт напрасная смерть, так говорит пророчество норн — что еще я могла сделать, чтобы изменить твою судьбу?
— Не лезть в мою судьбу и засунуть это пророчество туда же, куда мой брат засунул йотунских пророков, — нет, эту злость слишком тяжело сдержать, он чувствует беспощадный подступающий свет в своих глазах. Бальдр выдыхает и отворачивается. — Пойдем, мама, пока я не пожалел о том, что пришел сюда. Твой дом что, спрятан под землей?
Она едва заметно улыбается, прежде чем по мановению ее руки в земле просыпается магия.
Она говорит о Рагнарёке, о пророчестве норн, о зиме миров, что высвободится с его смертью. Почти всё это он уже слышал. Не так уж и много секретов можно утаить от бога одержимых: Один собрал тысячи тайн, и какую-то часть из них он собрал руками своих сыновей. Потом Фрея говорит о великой жертве, о том, что и она, и сам Бальдр принесли свой дар чарам, и только потому их сила была столь велика. И еще она говорит о смерти, и впервые голос королевы валькирий звучит так, будто ее собственные слова причиняют ей боль.
Ее дом непохож на чертог королевы валькирий. Здесь нет оружия, кроме Трунгвы, не покидавшего ножен весь век, и старого щита у стены; вороньи черепа свисают с потолка на нитях, чтобы отпугнуть посланцев Асгарда, на полках связки трав, а сквозь пол кое-где пробиваются древесные корни. Бальдр глядит в волшебное окно, за которым распускаются ядовито-яркие цветы при лунном свете. В Ванахейме за полночь.
Он не сразу замечает, что они давно уже сидят в тишине.
— Что ты ищешь? — мягко спрашивает Фрея. Бальдр качает головой и снова обводит взглядом стены и полки, вороньи черепа и тлеющий очаг.
— Это не дом воина.
В уголках ее глаз растворяется тень улыбки.
— Ты была королевой валькирий. Ты смеялась, посылая войска на смерть, и поднимала на бой убитых. Тогда у тебя были крылья, но дело даже не…
Отец подарил ей крылья и отец забрал их, когда Фрея предала его. Но она была воительницей задолго до того, как пришла в Асгард; нет, дело не в крыльях валькирии и не в мече, ржавеющем в ножнах.
— Сотню зим, — медленно произносит Бальдр, — я ходил по мирам, я выжигал болота Ванахейма вместе с Тором и армией эйнхериев, я спускался в ледяные ущелья Нифльхейма и заступался за судьбы смертных в Мидгарде, а ты — ты всё это время пряталась здесь? Растила цветущий сад, скорбела о своей великой жертве и глядела в окно на мир, который горел из-за тебя?
Фригг, королева валькирий, впилась бы соколиными когтями в глотку любому, кто посмел бы сказать ей это в лицо, и бросила бы мертвеца на растерзание воронам и колючим лозам.
Лесная ведьма с лицом его матери глядит ему в глаза.
— Это всё, что мне осталось, — отвечает она.
Бальдр может назвать то, что прячется в ее взгляде, по имени: тоска.
Он хохочет, запрокинув голову, едва не разлив нетронутый мёд в кружке, потому что никто, никто, никто во всех девяти мирах не знал лучших шуток, чем его отец, да славится он вечно, бог одержимых, обманщик-мудрец. Можно было отобрать у Фригг сына и мужа, и горе не сломило бы ее; можно было обратить ванахеймские топи в мертвые пески, и это не сломило бы ее; она сразилась бы с собственными сестрами, если бы ей пришлось, и это не сломило бы ее. Один забрал у нее единственную жертву, которая имела значение.
Бальдр хохочет, пока у него хватает дыхания. Может быть, когда вернется домой, он спросит отца, видел ли он в своих пророческих снах, что месть его сына останется неисполненнной — ни одна месть не должна остаться неисполненной, в конце концов, и кому, как не Ужасному Богу, знать об этом.
— Дух воина, — бормочет Бальдр, отсмеявшись, — вот что он забрал, верно? Интересно, мог бы я…
Чутьё несмело просыпается внутри, когда он вслушивается в шуршание ветвей и тихие песни трав. Да, наверное, он сумел бы отыскать, где спрятан воинский дух его матери. Если бы хотел.
Но никто во всех девяти мирах не знал лучших шуток, чем Один.
Лесная ведьма касается его руки, и в этот раз Бальдр не отстраняется. Фрея лишилась сил воина, а не гордости.
— Я заплатила свою цену, и она была дороже любой другой, — негромко говорит она, — но я заплатила бы ее снова, если бы это значило, что ты останешься жив.
Бальдр неслышно и глубоко вздыхает. Мать лгала ему во многом, но не в этом.
— Всё это так всрато, — бормочет он. Совершенно искренне.
Она всё ещё носит бусы, которые он подарил ей когда-то давным-давно, в прошлой жизни. Рядом с блистающим Брисингаменом их почти не заметно, но и на огненном камне гномьего ожерелья вырезано его имя.
— Расскажи о себе, — просит Фрея, — расскажи, как ты ходил по мирам. Я пропустила целое столетие.
Мать всё ещё помнит его юным богом света на третьем десятке зим — не ищейкой Ужасного Бога, не одним из палачей Ванахейма, не гордостью асов, как прозвали его собратья, восхваляя его имя на вечных кровавых пирах. Бальдр неподвижно и задумчиво глядит на собственные руки. Он сражался без оружия больше сотни зим в попытках ощутить хотя бы чужую боль, хотя бы в минуту боя, в мгновение смерти. Это ни разу не помогало, но теперь он, наверное, уже слишком привык.
— Почему бы нет, — охотно соглашается он. — Когда Тор сравнял с землей ванский аванпост у границы восточных болот, Герниру удалось уйти. Он менял обличья, когда шел через болота на восток, превращался в ноккена, птицу, даже в дреки. Я нагнал его только у границы топей, в руинах города, что остался со старой войны. Там гнездился дракон. Я держал Гернира под его огнем, пока мы оба не сгорели заживо — только, конечно, он после этого уже не проснулся.
Учитывая, что Гернир был одним из приближенных Фрейра, это было даже символично. Тогда это точно казалось уместным, хотя сейчас, наверное, ему было бы совершенно честно насрать.
— Еще я ходил в Хельхейм, — оскалившись в усмешке, добавляет Бальдр, — несколько раз, но это было не так весело. Там не было драконов.
Только старые сожаления. О них не хочется говорить.
Столетние странствия все похожи друг на друга в его памяти. Какие-то отличаются цветом, какие-то — сражениями, в каких-то охота была интересней, чем в прочих. Только она и делала жизнь терпимой.
Он неслышно постукивает пальцами по столу в наступившей тишине.
— Как ты вытерпела это целый век?
Из человеческих глаз лесной ведьмы на него глядит древняя богиня, замкнувшая в себе жизнь и смерть. Из слияния несовместимого рождаются миры и боги, с начала начал и до тех пор, пока цветут звезды на ветвях Иггдрасиля.
— Я просто не мог умереть, — говорит Бальдр, — это не значит, что я не пытался. Но ты…
Сад Фреи — как древо Мимира на вершине горы. Время остановилось столетие назад, точно пойманное в янтарную смолу, в пылающую огнистую каплю Брисингамена, — и так и не тронулось с места. Ему хочется уйти отсюда, только чтобы вспомнить, каково это — быть живым.
— Смертные приходили ко мне.
— Ты пила кровавый мёд с богами, мама.
— Я мечтала встретить своего сына.
— Мы не виделись сотню зим. И как я должен был учуять тебя за этим защитным кругом?
— Тогда передай своему отцу, что я ждала мести, и я получу ее, сколько бы зим он ни держал меня под замком в мире смертных. — Ее глаза вспыхивают темным янтарем, когда она вжимает покрытую темными рунами ладонь в дерево стола. — Передай ему, что он один не заплатил свою цену и не принес свою жертву, и я возьму ее, чего бы это ни стоило. И если за моим плечом к этому времени поднимется гибельная зима миров, даже милость норн не спасёт его.
Бальдр глядит на нее с безмолвным удивлением. Целых несколько секунд, прежде чем усмехнуться в бороду.
— Вот теперь ты похожа на мою мать.
Цветы и деревья в саду ведьмы тянутся к нему, где бы он ни проходил. Магия пронизывает всё вокруг, кружит текучую силу жизни в вечном, как время, цикле: алые листья шуршат под ногами, но кроны деревьев полны листвы. Бальдр срывает яблоко с ветви, и на той спустя минуту распускаются белые цветы. Фрея изгнала смерть из своих владений. Может, проворачивать такое с деревьями не так опасно, как с богами.
Яблоко он выбрасывает в траву у тропы; он не коснется ни еды, ни меда в материнском доме. Фрея глядит на него с едва заметным упреком, но спрашивает только:
— Что ты будешь делать теперь?
Впервые ему на ум не приходит никакой ответ.
Почти всю жизнь он провёл на одной и той же охоте, в одном и том же поиске, который наконец окончен. Старые войны затихли — обескровленный Ванахейм теперь предоставлен сам себе, проход в Йотунхейм все еще опечатан, а в Мидгарде больше живых мертвецов, чем живых смертных. Все девять миров замерли в непривычном, неясном затишье.
Точно перед великой зимой, сказал бы рогатый старик со светящимися глазами, ведь он всегда безошибочно чуял дерьмо до того, как наступал в него. Всегда, кроме одного раза.
— Не знаю, — наконец говорит Бальдр, и это чистая правда. Он пожимает плечами. — Может, пройдусь по старым следам. А ты?
— У меня не очень-то много выбора. — Она улыбается, но за ее улыбкой прячется что-то еще. Тоска, которую он узнал слишком хорошо за целый век. Просьба, которую она никогда не произнесет вслух.
Интересно, сколько времени потребуется ей, чтобы избавиться от своего проклятия. Он бы предложил ребятам в Асгарде ставки, но ведь и так ясно, кто останется в выигрыше; только Мимир мог обыграть висельника Иггдрасиля, да и тому удавалось редко.
— Ладно, — подождав немного, говорит Бальдр, — мне пора. Спасибо за приглашение и всё такое.
— Заходи почаще и постарайся не начать Рагнарёк, — отвечает Фрея. Брисингамен на ее груди пылает ярче закатного солнца, и огненно-рыжие искры пляшут в ее волосах. Она красива, как сотню зим назад; однажды она снова расправит крылья валькирии, и блистающий Трунгва взметнется к небу в ее руке, и неважно, придет она за головой Одина или будет стоять по его правую руку — это будет славная битва, и горе тому, кто пропустит закат богов.
Бальдр ухмыляется, не в силах сдержать смешок.
— А ты не лезь в мои драки.
Сокол провожает его тенью высоко в небе до самого Озера Девяти. Завидев вдали фигурки бредущих по берегу людей, большую и маленькую, Бальдр пробуждает внутри свет и машет им рукой, исключительно ради хороших манер и из непреодолимого желания побесить Кратоса еще разочек.
Потом он разбегается и ныряет в воду, потому что у него больше нет дракона, и Мьёльнира у него тоже нет.
***
Братишка у храма Тюра занимается своим вторым любимым делом. Окровавленный Мьёльнир лежит у него на коленях, пока Тор сосредоточенно спаивает Хугинна мёдом, который, судя по всему, чужеземец не пожелал распить с богом грома. Завидев Бальдра, ворон приветственно трещит. — Извини, — без капли сожаления говорит Бальдр, подходя ближе, — я всё пропустил. Хорошая была драка? Тор гулко хмыкает и, смахнув Хугинна с руки, отряхивает ладонь от мёда. — Хорошая. Долго он разогревался, видно, что не отсюда. На пузе у братишки красуется кровавый подарок от ледяного топора — здоровенная глубокая прорезь. Должно быть, Кратос вогнал лезвие вглубь чуть ли не до самого обуха. Бальдр фыркает от смеха: вот придурок, Тор наел кабанов на три гномьих брони, тут маши топором хоть до самого Рагнарёка, ни хрена не прорубишься. — Жалко, огненных клинков не увидел, — гудит Тор, поднимаясь на ноги. Рана на полбрюха ему ничуть не мешает. — Но и так неплохо. Да, моим парням он был бы не по зубам. Он звонко ударяет Мьёльниром о каменный парапет моста, и молот отзывается россыпью певучих искр. Кровь чужого бога бесследно впитывается в темную сталь. — Всё сделал? — спрашивает Тор, глядя на него. Бальдр не слишком охотно, но всё же кивает. — Видел стрелу у Хугинна? Знаешь, что сказала мать? Омела. Сотню зим я гонялся за грёбаной омелой! Раскатистый хохот брата слышно, наверное, по другую сторону озера. Бальдр беззлобно пихает его кулаком в пузо, но от предложенной бутыли с остатками мёда не отказывается. Опрокинув в себя всё, что плескалось на дне, он швыряет опустевшую бутыль в озерную воду далеко внизу: ни к чему делиться мёдом с бушующими над Мидгардом штормами, Тор уже, конечно, угостил их. Колесо миров встречает их неземным шепотом листьев волшебного древа. Хугинн устраивается прямо на миниатюрном мосту, крепко зажав в клюве доверенный трофей, и косится голубым глазом на рунные талисманы за поясом Бальдра, пока свет Биврёста пробуждает храм ото сна. Может, когда-нибудь он всё-таки вернёт матери ее перо, когда сочтёт столетний долг выплаченным. Или сожжёт его в погребальном пламени, как полагается делать со всеми правильно выплаченными долгами. Тор рассеянно прокручивает в ладони Мьёльнир, будто ещё вспоминая недавний бой. Бальдр упирается ладонями в мягко сияющее колесо стола. — Там Труд интересовалась, когда я пойду себе дракона искать. Мьёльнир в ладони Тора замирает. В наступившей тишине глубокий и тяжелый вздох брата слышен очень хорошо. Труд Торсдоттир, не так давно разменявшая третий десяток зим, хочет стать валькирией, и это не секрет ни для кого в Асгарде. Драконьи крылья ей не очень-то нужны: у нее будут свои, со сверкающими перьями из стальных лезвий, такие, чтоб от зависти вздрогнули золотые стены Вальгаллы. Когда-нибудь. До тех пор Бальдр иногда давал ей полетать на Дагсетре, и в этом заключалась основа их далекой семейной дружбы. — Рог, в который вмещалось море, найти сможешь? — неожиданно спрашивает Тор, так ничего и не ответив. Бальдр задумчиво потирает шею. Зачарованный рог он помнит: это его Мимир когда-то подсунул Тору на спор, мол, столько мёда не выпить даже грозе всех таверн девяти миров. Море с тех пор слегка обмелело. — У Эгира должен лежать. На хрена? Тор хмыкает. — Бог войны не пожелал распить со мной мёд. Правда, бутыль была — Хугинну на смех… но на трезвую голову какая же это драка? В следующий раз я принесу рог. Ничего объяснять не надо: всё понятно без слов. С Бальдра — волшебный рог с морем мёда, и тогда он снова беспрепятственно сможет таскать племянников на свои самоубийственные затеи, пока Тор знакомит Кратоса со священными обычаями Асгарда. План безупречно хорош — сам Всеотец не нашёл бы к чему придраться.***
— Так, значит, Фригг хочет от меня жертвы? За свою собственную глупость? И что же, если я оседлаю восьминогого коня и помчусь допрашивать мудрейших из мертвецов о твоей судьбе, это убедит ее? Отец опять за своё. Бальдр закатывает глаза и беззвучно шепчет Хугинну: начинается. Хугинн пытается поддержать его своим ворчанием, но Одина, мечущегося из стороны в сторону, это не впечатляет. — Или, может, мне следует возложить великое сокровище и великую тайну к твоему погребальному костру на заре Фимбулвинтера, и отправить гонца за тобой в Хельхейм, чтобы все живые души в девяти землях плакали о светлейшем из богов? Так она себе это представляет? — Отец, — без особой надежды бурчит Бальдр, — не драматизируй. Никакого эффекта. Один свирепо меряет шагами кабинет. — И какой же дар будет достаточно ценным для такой жертвы? Ты заберешь Драупнир с собой в огонь? Усядешься на Хлидскьяльв на новом мировом рассвете, пропустив весь закат богов?! — На кой хрен мне твой Драупнир?! — у Бальдра кончается последнее терпение. — И я не собираюсь пропускать закат богов, я хочу сражаться на Рагнарёке! Он подразумевает: и я буду сражаться на Рагнарёке, а тот, кто с этим не согласен, может бесплатно отправиться в Вальгаллу прямо сейчас. Он светлейший из богов, он делает, что ему вздумается. Ужасный Бог останавливается и глядит на него, и Бальдр вдруг понимает, что во взгляде отца нет ничего, кроме абсолютного безмятежного спокойствия. — Это можно устроить, — с тем же безмятежным спокойствием отвечает ему Один, мудрец-обманщик, владыка одержимых, друг мертвецов, — ну, тогда и договорились.
