Полюби мои грехи и полюби меня

Если честно, Андрей и сам не знал, как влип в этот замес. Вроде бы всё шло, как обычно, ничто не предвещало, как говорится. Они работали над новым альбомом, всё проходило достаточно гладко, он даже не отстаивал не понравившиеся группе — читай: Михе — песни, всё-таки не первый день с Горшком работал и знал, что эти лишние телодвижения себе дороже выйдут. Соответственно, Князь внимания не привлекал, никого не бесил, вообще не отсвечивал, в общем. Горшок ходил довольным, ведь всё у него на мази было, лыбился взбудоражено, хватал за шею, притягивая к себе и утыкаясь лбом в лоб, сверкал глазами бешено и приговаривал: «Альбом будет пушка-бомба-петарда». Он трепал по щеке, не замечая, как случайно мажет шершавым большим пальцем по губам, хватал на эмоциях Андрея за светлые волосы, налетал на него, сжимал его плечи, стискивал до удушья — в общем, Миха был, как всегда, безгранично тактильным, а Князь, как всегда, всё это терпел. Терпел, затаив дыхание, поджав пальцы на ступнях, улыбаясь безмолвно и глупо, ведь каждый раз, как в первый, безнадёжно терялся. Боялся шелохнуться, когда михина увесистая рука падала на его плечо и притягивала к своему боку, боялся зашуметь носом, когда украдкой вдыхал запах с михиной шеи, боялся задрожать от михиных ладоней на его щеках. Боялся раскрыть свой маленький гаденький секретик. В первый раз Андрея с Михи прошибло ещё лет шесть назад, в реставрационке. Шла уже вторая половина мая, воздух стоял сказочный, пьянящий, обещающий совсем скоро такую вожделенную свободу, и они, как любая другая шпана, шарахались по парку, спорили о чём-то горячо, толкались, в какой-то момент впадая в детское безумство и сваливая друг друга на траву. Они боролись, катались в бурной схватке, неловко заезжая руками по совершенно разным местам, открыто смеясь прямо в миллиметре от чужого уха. И вот тут, к великому ахую, его внезапно торкнуло, будто электрошокером да прямо по темечку. Миха зажал его тогда руками по бокам, на бёдра ему почти что уселся и нагнулся низко-низко, упиваясь собственной победой и скалясь клыкастой своей улыбкой. Горячее прерывистое дыхание опалило Князю лицо, заставляя его щёки предательски залиться краской, в животе вдруг завязался недвусмысленный узел, а запах — господи запах — какого-то полусладкого подросткового дезодоранта, табака, энергетика, споротого ими на двоих незадолго до драки, и самого Михи, вштыренного, заведённого, возбуждённого — и всё, Андрей пропал. Точнее, улетел сначала куда-то в поднебесную, успев даже от кайфа глаза прикрыть на секунду, а потом с обломанными крыльями резко шмякнулся обратно об землю, стремительно проваливаясь сквозь неё от стыда. Он, блять, занюхал собственного лучшего друга, и нюхал бы его, как он уже тогда понял, всю свою жизнь. Андрей считал, что тогда ему повезло, что он являлся мастером подавления чувств и эмоций. Он рассмеялся через силу, спошлил что-то специально — вот такой он жесткач был, да — пошутил ещё что-то по поводу недавно вставленных Горшенёву новых резцов, и Миха даже вроде как немного обидевшись, быстро его отпустил. Только Князева всё равно не отпустило. Уже в тот же вечер, будучи в собственной постели, он всё никак не мог уснуть, ворочался, зло сминал подушку руками, ведь стоило ему только прикрыть глаза, как тут же к нему возвращался образ Горшка, победно подмявшего его под себя, и все его рецепторы, будто у них на эту картину срабатывал отдельный тумблер, кричали так, словно всё — и запах, и касания, и смех — всё было прямо здесь и сейчас. Уже в тот же вечер Андрей впервые самозабвенно дрочил на своего лучшего друга, и так горячо ему было, как ни с каких самых слюнявых поцелуев с девчонками ни разу не вставляло. Тогда, конечно, прям буквально в момент размазывания собственной спермы по ладони, опалившая его лава желания резко сменилась лавиной самобичевания. Ну чего вот ему в жизни не хватало? Девчонки сами на шею вешались — выбирай любую, да он и выбирал, и не думал никогда раньше, чтобы на пацанские кадыки засматриваться. Да и Миха, блин, ну он красивым, конечно, и тогда уже был, глаза эти его блюдца, оттенка самого тёплого шоколада, губы пухлые, красные, улыбка бесконечно добрая, любящая… но это же Миха! Смешной, нескладный по-подростковому, совсем недавно ещё без зубов передних щеголял, и хоть родители всё-таки заставили его всё починить, немного бунта он всё равно устроил — попросил врача клыки ему, как у вампирёнка, оставить. А, может, Миха вот именно своим сумасбродством его тоже, заодно, с ума и свёл? Он ведь такой… дерзкий, порой отбитый, отчаянный, Андрей с самого начала ему завидовал! И корил себя, что он сам не такой же танк, а то, глядишь, и признался бы хоть раз в своих чувствах, заявил бы права… Нет, а что? Двадцать первый век на дворе, уже никого не удивишь, каждый дрочит, как хочет, а не хочет — вообще не дрочит. Князев вот к любым меньшинствам совершенно спокойно относился, это же личное дело каждого, люди просто делают то, что делает их счастливыми… Но самому ему счастья этого пресловутого было не видать, как собственных горящих ушей. Ориентацию его, Горшенёв, скорее всего принял бы — вот она тебе чистая анархия во всех её проявлениях — но во-первых, признаться Михе в любви автоматически означало поломать неловкостью все их такие тонкие и доверительные отношения. Андрей прямо видит перед собой эту картину: Горшок порывается накинуться на него своими медвежьими объятиями, но в последний момент останавливается и моргает виновато, ведь как теперь прикасаться к лучшему другу, зная, что он эти касания по-другому воспринимает? Что он на эти касания дрочит и ещё хер знает что делает? Ну а во-вторых, ещё тогда, будучи мелким, Миха неоднократно фукал при виде двух парней, державшихся за руку, высмеивал это всё так жёстко, как только мог, а сейчас уже и в интервью заявлял, как любой другой мужланище, что из нетрадиционных отношений приемлет только девочек. В общем, здесь для Князя всё было так же беспросветно, как в жопе. Да он и не питал уже никаких надежд. По-настоящему больно Андрею было тогда, когда его поместили на целый год в армию. По факту он сам туда поместился — хер знает, зачем — ведь попроси он родителей, они бы нашли способы его отмазать. Но нет ведь, решил хапнуть новых впечатлений, вроде как, авантюрой попахивало, да и расставание с Горшком, поработившим на тот момент его юный и беспокойный разум, казалось неким избавлением. Не учёл Князь только один момент — избавление-то проходило через муки смертные, он сам эти ощущения сравнивал с экзорцизмом, только будучи в роли одержимого. Ещё пакуясь в междугородний автобус под тихие причитания его матушки, он чувствовал, как тоска обволакивает и сдавливает все его внутренние органы при одном только взгляде на угрюмо курящего одну за одной Горшенёва. Тот был дико зол на него и недоволен — ещё бы, ведь Андрей группу кидал на целый год. Князев ему ещё и про уход в армейку рассказал буквально в самый последний момент, когда пути назад уже точно не было, ссыкливо так, пряча глаза от михиного охуевшего от новостей лица. Горшок тогда, вроде как, сначала даже навалять ему собирался, уже с силой толкнул его в плечи, но с податливым мешком картошки, коим тогда являлся Князев, драться не захотел и выплюнул только горько: «Ну ты и мудила!». А на проводы всё-таки пришёл, заставив андрюхино сердце напоследок ещё разочек встрепенуться. А дальше всё, как в тумане — сердце его и в самом деле перестало биться, словно опущенное в крио камеру. Он вставал, ел, спал, да даже срал, блин, по наитупейшему расписанию, выполнял какие-то беспонтовые распоряжения, отвечал, как болванка, имея только один вариант ответа на самом деле. И было, возможно, чуточку легче, ведь некогда было окунаться снова в душевные терзания, и не мелькало перед глазами больше этого озорного, восторженного лица, восторженного от его, андрюхиных, новых стихов. Не звучало больше этой горячки в лицо, какой же он, Андрей, охуенный и талантливый, не обжигало больше прямо по предыдущим ожогам. Рубцевалось. Буквально до первого письма. Князев даже и не мечтал об этом, даже и представить не мог — а фантазия у него была ох какая богатая — что Горшок, нет, ГОРШОК будет ему писать. Вроде как ведь не каменный век, раз в неделю всем выдавали кирпичные телефоны времён 2000-х и разрешали прям целый день всем друзьям и родственникам звонить. И Михе он всегда обязательно звонил, но тот, не умея нормально вот так общаться, очень быстро разговоры сворачивал, бросая на прощание: «Жду тебя здесь, ё-моё». И вдруг от него пришло, мать твою, самое настоящее письмо! Разорвав конверт трясущимися от предвкушения руками, Андрей снова и снова бегал глазами по довольно сухому тексту, в основном излагающему рабочие моменты, и словно пил каждую буковку. Жажда, неизвестная ему ранее, буквально высушивала его — он не мог сглотнуть вязкую слюну в пересушенное горло, не мог перестать тереть зудящие и щиплющие глаза, убеждая себя, что это вовсе никакой не плач. Он заперся в туалете, стоял там бесконечно долго и вдыхал-вдыхал-вдыхал этот клочок бумаги, больше выдумывая, что он пахнет Михой, чем тот пах на самом деле. В тот день, в тот момент, Андрей даже не трогал себя, потому что это было больше, чем похоть, это было что-то снова уносящее на небеса, святое. Позже, он, конечно, и это письмо опорочил, но то было уже от безысходного, зубодробительного армейского воздержания. Что ж, это же воздержание позже показало Князеву его истинную натуру. Он сам, честно, не понимал, чем выдал себя, но однажды один сослуживец просто притёрся к нему в том же самом туалете, и Андрей подумал, да чё бы, блин, нет. Девчонками здесь и не пахло, стресс снимать никаких других вариантов не было, а самостоятельная быстрая дрочка уже не приносила никакой эмоциональной разрядки. То ли дело вот братская рука помощи. Сначала он с этим парнем старался вообще никак не соприкасаться, кроме как взаимного рукоблудия — они просто стояли рядом, прислонившись спинами к стене, и жёстко наяривали друг другу. Никаких вздохов и стонов, никаких — боже упаси — поцелуев, никаких объятий. Нюхать его тоже абсолютно точно не тянуло, да Андрей сейчас даже с трудом вспомнит его лицо, потому что во время этой их жаркой дружбы он представлял совсем другого человека и другую руку. Но со временем — а время в казармах тянулось нереально медленно и вязко — со временем они начали и зажимать друг друга, и шарить руками по бокам, и облизывать чужую шею, и, да, до странных размазанных поцелуев тоже дошло. Больше дрочки, правда, Андрей всё равно этому солдатику не позволил. Ну не смог он, не переступалось никак, всё равно, как не заводись от собственного воображения, а не тот это был человек, и не те ощущения он дарил. Следующий виток пиздеца в его жизни, конечно же, случился по возвращении со службы. Встречали его радостно, бурно, всем составом завалившись на перрон, всем составом стискивая до боли его рёбра и не отпуская пока не запищишь. Миха тогда, казалось, вообще превзошёл сам себя — он Князя, похудевшего на харчах казённых, чуть ли не на плечо к себе взвалил, блин, и до того жарко вдавливал его в себя своими лапищами, что у Андрея звёздочки перед глазами рассыпались. Он ведь этот момент так много раз в голове своей представлял, а уж как он всячески фантазировал, во что эти объятия могут дальше перерасти, и как бы он от них поплавился, и как бы затянулся до отказа, до обморока этим горшенёвским запахом… А на деле пришлось снова задержать дыхание, сжаться в комок от напряжения, улизнуть в ракушку свою обратно, ведь если не так, то пизда, пиздище ему. На гражданке всё очень быстро вернулось в прежнее русло. Андрей привёз из армейки годные тексты, Горшенёв с пацанами тоже без дела не сидел и имел уже кучу и ещё немного музыкальных заготовок, от чего всё закрутилось-завертелось, что не репа — то хитяра, что не выхи — то выступления в каких-то мелких гаражных рок-клубах, в одном из которых их и заметил их будущий директор. Два года пролетело, как вжух, первый альбом записался и выпустился, как по маслу, Миха идейно вдохновлял, заправлял и направлял, а Андрюха ему в рот смотрел, на всё кивал, на всё ему было «да», так он по нему истосковался. Князю всё было охуенно, всё, что Михе, то и ему, и везде они хвостиком друг за другом ходили, и Горшок сам его ни на минуту, блин, в покое не оставлял, на всех послеконцертных афтепати, на всех вписках, в клубах, затаскивал его в тесные обхарканные туалеты, чтобы разделить на двоих добытую где-то новую таблеточку и, крепко обхватывая тяжелой ладонью андрюхину шею, заглядывать ему не то чтобы в глаза, а прямо в душу, улыбаться безумно и спрашивать: «Ну как? Норм штырит, да?» И Андрей кивал: «Да-да». Конечно его штырило, и не столько от таблеточек, капель или порошка, сколько от Михи, полыхающего вокруг и не замечающего, не предающего значения загипнотизированным, залипшим на его лице глазам друга и иногда «случайно» утыкающемуся в его плечо андрюхиному носу. Горшок только ржал, как угорелый: «Ну и вставило же тебя!» и лез, сука, обниматься, заставляя Князева сесть на измену от мысли, что Миха щас обнаружит его стояк. Существовало лишь два обстоятельства, когда Горшенёв отлеплялся от Андрея на приличное расстояние — расход по домам и расход по гостиничным номерам с какими-нибудь фанаточками или просто «лёгкими на подъём» девчонками со вписки. Второе, конечно, относилось только к Михе, Андрей такой хернёй никогда не страдал, хотя для показухи, конечно, иногда у себя на коленях такую подружку терпел. Андрей страдал хернёй пожёстче. Служба в армии развязала ему и руки, и глаза, и Князь теперь уже не желал довольствоваться девичьими хрупкими телами и тоненькими голосами, не вставляло его уже. Хотелось опасной грубости и агрессии, хотелось жёстких сильных рук на своих бёдрах и шее, хотелось брюнетов с карими глазами, чтобы, блять, максимально просто было улетать в свой выдуманный мирок, чтобы свести к минимуму вещи, способные обломать ему кайф. Поэтому Андрей страдал хернёй под названием «свиданки с Тиндера». Прибегал он к этому только в тех случаях, когда уже откровенно доходил до ручки, да и фотки свои он там, естественно, не палил, не дурачок же, тем более, что их группа стремительно набирала популярность. Поэтому Князь был по этому поводу относительно спокоен. До сегодняшнего дня. Они торчали сутками на студии звукозаписи, дорабатывая, добивая их новый альбом, все уставшие до изнеможения и коматоза уже, и один Горшенёв, как всегда чем-то закинувшись, был, блять, недоволен. Андрей уже и не вникал даже, что там был за предмет спора, просто полулежал в кожаном кресле и залипал в телефоне, и даже не отследил как-то тот момент, как начал свайпать анкеты. Разглядывать чужие голые торсы и бросать быстрые взгляды на предмет своего воздыхания, сравнивая по привычке. Время уже было позднее, а он и до этого почти не спал, можно сказать, и приложение-то открыл чисто машинально, успокаивало оно его нервишки, просто обещало что-то хорошее. Бдительность он свою потерял, в общем. ⁃ Ммм, вот этот был ничего, горячий, - вдруг чьё-то дыхание опалило его в тот же миг покрасневшее ухо. Князь испуганно подпрыгнул, резко заблокировал экран и обернулся, в панике вытаращившись серо-карими своими глазами на мужчину, спалившего его за слегка непристойным занятием. Это был, блять, их директор, Саня Гордеев, по-михиному просто Гордей. ⁃ Да лан, чё шухеришься, - ухмыльнулся мужчина, да как-то так хитренько, понимающе, что Андрею стало ещё страшнее. Он шлёпнул Князя по напряжённому плечу и, снова склонившись максимально близко к его уху, прошептал: - Ты, малыш, и правда думал, что никто никогда не заметит, как ты пожираешь его глазами? Князев дёрнулся от чужого прикосновения, подсобрался весь, как пружинка, сел ровно в кресле, словно пионер, а слова подобрать так и не мог в своё оправдание, только лишь беспомощно глазами забегал от Горшенёва к Гордееву и обратно. ⁃ Да я не сдам, - успокаивающе протянул мужчина, подлавливая снова андрюхино плечо и сжимая его сильнее, - Я же, наоборот, могу быть крайне полезным. Андрей вперился широко распахнутыми глазами в пронырливое лицо напротив и завис, обдумывая предложение. С одной стороны, Санёк вообще не подходил под его предпочтения: он был слишком брутальным с выбритой налысо головой и короткой бородкой, к тому же, мужчина был намного крепче, плечи у него были широкие и, кажется, он даже ходил в качалку. Не, Миха тоже обладал крайне привлекательным торсом, время от времени он даже ударялся в бокс, которым когда-то там в юношестве активно занимался, но всё это у него было не на постоянке, и его объёмы, соответственно, тоже очень часто менялись. С другой стороны, глаза у Гордея были карие, не такие тёмные, но всё же. Ну и смысл искать кого-то ещё, если человек, в принципе, сам уже нашёлся, ну и ладно, что ему уже за тридцатку и он — твой директор… Александр растянул губы в самодовольной улыбке, прекрасно понимая, что именно сейчас Князь прикидывал, и, будто бы желая добить и без того пойманного в ловушку зверька, добавил: ⁃ Я тебе помогу, обещаю. Горшок вдруг обернулся, улыбаясь Князю по-детски торжествующе — видимо, прогнул свою линию — и в тот же момент Гордей опустил свою ладонь на андрюхин затылок, будто предугадывая его желания, и мягко сжал волосы, от чего Андрей поплыл, чувствуя, как в паху внезапно откликнулось. Как мало ему нужно, блять. ⁃ Сегодня? - не отрывая потемневшего взгляда от солнечно мигающего ему Михи спросил Князев, рефлекторно толкаясь затылком в чужую руку. ⁃ У меня, - подтвердил мужчина, одаривая странными ласками истосковавшегося по прикосновениям Андрея. Вопрос на студии был решён, все с радостью и нескрываемым облегчением распрощались, и Миха, ещё секунду назад заёбывавший своим воинствующим противостоянием, уже тискал всех в добродушных объятиях. Князю, как всегда, досталось от него больше всех, и он, надышавшись этим горшенёвским угаром и не давая себе шанса на размышления, решительно плюхнулся с их директором в одно такси. В чужой квартире стало вдруг неловко. Всё-таки всегда есть разница: у тебя, на освоенной территории, или ты куда-то тащишься, не зная, что и кто на самом деле тебя ждёт. Андрей до этого момента ни к кому сам на дом на потрахушки не выезжал. Но тут же вроде и не совсем левый чувак… ⁃ Ванная там, - так буднично кивнул Гордей, казалось, что его вообще ничего не смущает. Князев задумался — неужели он на своей хате с «гостями» себя тоже так же вальяжно ведёт? — и поспешил скрыться в ванной. Душ сейчас был абсолютно точно то, что нужно, однако в голову лезли какие-то экзистенциальные мысли. Чужая квартира на него что ли так действовала? Стало неожиданно тоскливо от того, что он делал со своей жизнью. Ну почему ему, чтобы элементарно разрядиться, нужно было выискивать кого-то, с кем можно потереться друг о друга хуями? Почему у остальных всё заебись и ни скрываться, ни угрызения совести испытывать не надо? Тяжело и горько вздыхая, Андрей завернул бёдра в выданное ему полотенце и прошлёпал мокрыми ногами в комнату в поисках владельца квартиры. Настроение как будто бы стремительно портилось. Мужчина обернулся на вошедшего и посмотрел так… завороженно, что у Князева совершенно неожиданно застрял противный ком в горле. Гордей что, запал на него что ли? ⁃ Какой ты, Князь, - на выдохе пробормотал Александр, стремительно сокращая между ними расстояние, скользнул рукой по ещё влажной коже на талии и, обхватив за спину, рывком притянул парня к себе почти вплотную. Андрей стоял, робея почему-то, сам не зная, почему. Он ведь всегда ото всех просто брал то, что ему нужно, а тут у него неприятно засосало под ложечкой, будто накатывало какое-то предчувствие неминуемого пиздеца. Он просто заглядывал, не отрываясь, в карие глаза напротив, испытывая дискомфорт от осознания, что был лет на десять младше и на полголовы точно ниже, да и в целом хрупче этого любителя потных тренажёрок. Что-то было, блять, не так, что-то здесь пугало, но в то же время, кажется, именно этого Андрею и не хватало. Ожидаемо, Гордей первый прервал этот затянувшийся зрительный контакт и, водрузив свободную ладонь Князеву на затылок, жестко подтолкнул его к себе, ударяясь губами о сухие андрюхины губы. Было слегка больновато, нежная кожа поначалу заныла от недостатка влаги, но чужой властный язык это быстро исправил. Андрей подставлял рот, ловил губами пылкие ласки и лёгкие укусы, крепкие руки уже вовсю нетерпеливо шарили по его торсу, поглаживая и сминая распаренную после душа кожу, а Князев просто стоял, ничего не делая в ответ, понимая, что всё какое-то механическое, что не торкает ну вообще, что сразу это понятно было и надо было просто домой ехать, дрочить и баиньки. Блин, а как вот теперь было сливаться? Сказать, что устал слишком и пообещать обязательно повторить в следующий раз? Ну так мужик не дурак, сразу поймёт, что это ссаное бегство. Да и Саня по-любому на это разозлился бы, он был уже весь на взводе, его стояк уже слишком явно проступал сквозь джинсы и мимолётно тёрся об андрюхино бедро. И если он когда-нибудь разозлится, то не отомстит ли, не спалит ли Князя перед группой и… Горшком? Пока Андрея всё больше и больше окутывали мрачные мысли, на него всё яростнее и яростнее наваливался его любовничек, роняя Князя на кровать и распластывая его под собой. В этот момент Гордей как прям считал эти его настроения и, с силой, словно боясь упустить, вдавил его в матрас своими бёдрами, притираясь пахом к его паху сквозь джинсы и полотенце. Князев решил, что раззадоривать судьбу ещё больше он сегодня не хотел, да и давление на чувствительный орган делало своё дело, поэтому он обвил для вида руками чужие плечи, одобрительно их поглаживая. В какой-то момент Андрей всё-таки поплыл. Сказывалась накопленная за последние дни усталость, плюс никаких вообще любовных встреч у него уже месяц не было, а тут его так настойчиво наглаживали со всех сторон, шею долго и мокро вылизывали, прикусывали мочку уха, играясь языком с маленькой серёжкой, над ним дышали жарко, коротко утробно постанывая, что Князев тоже стал подаваться навстречу, прикрыв глаза от наслаждения. Фейерверков он не ловил, конечно, но его приятно отпускало, мышцы расслаблялись, тело становилось пластилиновым, гнущимся. Однако для Гордея он, похоже, был всё же слишком вяленьким, потому что внезапно Андрей почувствовал, как в лоб ударила острая головная боль, а после, буквально через мгновение, всё его тело бросило в необъяснимый жар. Князь растерянно распахнул глаза и увидел, как мужчина с хитрым прищуром повертел маленькой цветной баночкой прямо у его носа. Это был ёбаный попперс. ⁃ Ты охуел? - злобно выкрикнул Князев и попытался вывернуться из-под тяжелого тела, толкая нависшие над ним плечи. Это бесило, бесило неимоверно, какого хуя за него вдруг стали решать, как ему тут возбуждаться?! Андрей только не учёл того, что теперь все, абсолютно все прикосновения обжигают будто раскалённый песок. А вот Гордеев об этом совершенно точно помнил. Он поймал андрюхины руки, легко завёл их над его головой и заёрзал сверху, снова и снова задевая увеличивающийся бугорок под полотенцем. ⁃ Ты так устал, Андрей, расслабься, - горячо прошептали сверху, губами смазывая губы, - Давай, скажи его имя. Вот теперь Князя вынесло, потому что его самый вожделенный образ сам нарисовался у него в голове. Горшенёв смотрел на него, не улыбался придурочно, как обычно, а смотрел, долго, томно и жадно, как бы Андрей хотел, чтобы он так на него всегда смотрел, Андрей бы душу собственную продал, потом отмотал бы срок в своём котле и после реинкарнации снова бы продал. Князев застонал протяжно, отдаваясь туманящему разум, неконтролируемому желанию. Он сам порывисто толкнулся эрекцией в давящие на него сверху чужие бёдра, и был очень правильно понят, потому что в следующую секунду оказался окончательно обнажённым. Его любовник на какое-то время отстранился, тоже желая поскорее избавиться от одежды, и стало как-то необъяснимо холодно, и Андрей хотел открыть глаза, чтобы немного прийти в себя, но на его веки неожиданно опустилась терпко пахнувшая футболка. ⁃ Скажи его имя, - снова приказал голос сверху и чужие руки стали создавать из футболки плотную повязку на его глазах. Ох, в такую игру он ещё ни разу в своей жизни не играл. Андрей всегда стремился всё держать под контролем, и особенно его сексуальные развлечения, а теперь он откровенно отчаливал куда-то в свой личный воображариум, и совершенно не был хозяином ситуации. Да что там, ситуации, он и собственному телу и разуму уже не был хозяином: он льнул полыхающей кожей к чьим-то заботливым рукам, он выгибался навстречу болезненным засосам, он взахлёб ловил чужие губы своими губами, посасывал чужой жёсткий язык, скулил с мольбой в чужой рот, лишь бы уже его коснулись там, потому что ему казалось, что он сейчас взорвётся от нужды. Мысли его метались хаотично по разным мелким, важным для него одного деталям: как бы Миха сейчас моргнул, как бы взъерошились его волосы, как бы задрожал его кадык… ⁃ Имя, - с нескрываемым нетерпением прорычали ему на ухо, жёстким рывком сгребая волосы на его голове и больно оттягивая назад его голову. ⁃ Миша, - сдавленно, словно он задыхался на горной высоте, одними губами произнёс Князев, решая подчиниться, подчиниться полностью, ведь так хотелось продолжения фантазии, так хотелось, что в паху мучительно сводило, - Миша-Миша-Миша, - зашептал без остановки Андрей, сдаваясь в этот жаркий токсичный плен, и каждый раз произнесённое им слово благодарно добавляло красок на картинку в его голове. Кружилось сознание от мелькающего калейдоскопа за закрытыми веками, с трудом заглатываемый воздух, ставший влажным и тяжёлым, не приносил облегчения, казалось, что само пространство вокруг звенело от напряжения. В своих галлюцинациях — и вызваны они были вовсе не возбуждающими парами — Князь уже облизывал ходившую ходуном грудь Горшенёва, припадая губами к капелькам пота как к последней живительной влаге на этой земле, поэтому он с лёгкостью пропустил тот момент, когда властные руки перевернули его на живот, когда его приподняли на колени — его тело на всё сейчас кричало: «да, пожалуйста, не смей останавливаться». Ему до адских спазмов хотелось прикоснуться уже к своему колом стоявшему члену, сжать посильнее плоть, провести большим пальцем по головке, размазать… но теперь, едва соображая как так вышло, ему приходилось упираться руками в пружинящий матрас, еле-еле удерживая равновесие. Андрей был так увлечён созданием собственной порнухи в голове, что знатно прихуел, когда почувствовал скользящие касания у себя между ягодиц. Это было… он задохнулся на мгновение, это было так заманчиво, чужой член — чем-то даже обильно смазанный — оглаживал его анус, раздражая нежную кожу и заставляя колечко мышц пульсировать и невольно сжиматься от таких откровенных прикосновений, будто скользили прямо по оголенным нервам, будто Андрей и сам весь был этим оголенным нервом сейчас. ⁃ Нет, блять, нет, нет! - как ужаленный затараторил Князь, внезапно опомнившись и дёрнувшись вперёд, убегая от растравляющих касаний. Осознание происходящего окатило Андрея ледяным душем, его затрясло, но уже не от возбуждения, а от страха, он вообще-то ещё не доходил до таких экспериментов, да и не собирался доходить, ну по крайней мере не с собственной пятой точкой или с ней, но не с этим человеком, точнее, вообще с одним единственным человеком разве что… ⁃ Хули нет-то, - злобно прошипел Гордей, в одно мгновение ввинчивая своё колено Андрею чётко между ног, не давая ему упасть на кровать и закрыться. Мужчина схватил его ватные руки, больно заламывая их за спиной, от чего Князев сразу же упал вниз, ударившись носом — слава богу о мягкую — постель. Поза его была настолько безнадёжной, что завалиться на бок и как-нибудь выползти из-под крепко зажимающего его мужика было невозможно, и так на него сверху надавили, что даже вывернуть голову ради глотка воздуха не получалось. Князь зарычал от злости — глухо, конечно, потому что в матрас — заёрзал остервенело в попытках выдрать свои руки и отодвинуться от всё ещё прижимающегося к его ягодицам чужого члена, но эти телодвижения лишь добавили ему раздражения и запала — яички задевали разводящее его ноги колено, раскрытые в попытках дышать губы и затвердевшие соски обжигала чиркающая по ним простынь, воздуха не хватало, и это удушье, сука, наоборот, заставляло член ещё больше налиться кровью. Или он просто был до того опущенным, что его заводила опасность? С его запястий пропала одна рука, и Андрей в надежде рванул из хватки, но хрен там. Он был слишком расслабленным и уже придушенным, и как бы ему не хотелось вырваться, сил не хватало. Совершенно внезапно ему позволили приподнять голову на пару сантиметров над постелью, и Князев судорожно попытался отдышаться, запоздало понимая, что снова затягивался возбуждающей химозой. ⁃ Блять, я не хочу, не хочу, - жалко заныл Князь и начал сдвигать лбом повязку со своих глаз, что, конечно же, никому не понравилось, и безжалостная рука снова уткнула его лицом в беспросветный вакуум. Андрей был в ужасе. Сердце его заходилось в таком бешеном ритме, что хотелось его просто выплюнуть, выблевать наружу, и он открывал рот шире, жалко надеясь, что это даст ему больше кислорода. В который раз с трудом всё воспринималось как реальность. Просто больная фантазия, просто страшный сон? Только вот похоть была настоящей, его член всё ещё набухал, всё ещё откликался даже на грубые и саднящие соприкосновения с постелью и чужим коленом, а из груди предательски вырывались долгие мученические стоны, когда Князь снова почувствовал скольжение между его ягодиц. - Хочешь, хочешь, - прошипел Гордей прямо Андрею на ухо и прочертил слюнявым языком по беззащитной коже, - чтобы Миша твой сделал так. Стенки ануса отдалённо заныли от растяжения, когда внутрь туго протолкнулась головка. Князев замычал — от поражения, от бешенства и, боже, от возбуждения тоже — и задышал коротко и рвано, пытаясь смириться с ощущениями. Он сам сюда приехал. Он сам позволил сделать это с собой. Он сам виноват. Чужой член начал медленно, словно по миллиметру, толкаться глубже, и Андрей замер сломанной куклой, задрожал напряжённо, со всей дури сжал кулаки, впиваясь ногтями в собственную кожу, принимая, блять, принимая в себя. Ему бы очень хотелось, чтобы у Гордеева нихуя не вышло с его девственной задницей, чтобы он прекратил попытки в него ввинтиться, чтобы он хоть на секунду ослабил хватку и дал вынырнуть на воздух. Но сжиматься в протесте тоже было нереально, потому что это причиняло слишком много боли, а вот если расслабиться, если раскрыться, то было на удивление терпимо. - Вооот, - с выдохом протянул Гордей, втискиваясь внутрь уже почти на всю, - сразу бы так, Андрюш. Его бы передёрнуло от этого «Андрюш», если бы он сейчас и так не дёргался, а его наоборот лихорадило как в минус сорок. Он жмурился, пусть и некуда было смотреть, морщился, пыхтел, наверное, слишком шумно, хотя очень хотелось не подарить этому уёбку ни единого звука. Самое стрёмное во всей сложившейся ситуации было то, что член у Князя до сих пор стоял. И когда чужая рука, тоже восхитительно влажная от смазки, проскользнула вниз и обхватила его ноющий орган, сдержать благодарный и такой позорный стон уже не удалось. Крупная мужская ладонь задвигалась ласково по всей длине, сдавливая и очерчивая, как Андрею и хотелось безумно, большим пальцем уязвимую головку, и в то же время его настойчиво распирало на чужом члене, проезжавшимся по горящим стенкам уже свободнее и ритмичнее. Князь растёкся, забылся, отдался, и в определённый момент его совершенно внезапно прошибло и подкинуло вверх, и он даже вскрикнул в голос, ведь внутри была задета какая-то дьявольская точка. Ему было бы и правда стыдно, если бы он сейчас мог думать о чём-то таком. Но мыслей не было, были только эти движения вперёд-назад, вверх-вниз, были только его собственные всхлипы и ахи, заполнившие всю спальню. Андрей даже не заметил, как его перестали давить в матрас, как он сам послушно уложился щекой, просто радуясь тому, что мог дышать открыто. Руки ему тоже уже отпустили, и он сам завёл их за голову, с упоением отмечая, как с них сходит колючее онемение, блаженно вытягиваясь, прогибаясь, подставляясь. И да, он и сейчас неосознанно решил отхватить своё. Но, если по-честному, он же поэтому здесь и оказался? В такой буре эмоций и ощущений провалиться без памяти в собственные фантазии оказалось невероятно легко. Вот уже и член, таранящий его изнутри, стал бесконечно желанным, вот уже и рык, раздающийся прямо над его ухом, звучит по-родному, вот уже и запах вспоминается, любимый, сигареты-пиво-пот и пыль старой гримёрки, вот уже и руки, ласкающие, стискивающие, подтягивающие на себя требовательно плавят и размазывают. Вот уже Андрей и сдался, кончился, всхлипнул несдержанно: «Миш» и сжался, заливая спермой чужой кулак и постель.