Полюби мои грехи и полюби меня

Перетерпеть какое-то время всё равно пришлось. Да, под стимуляторами он бился, как мотылёк об отупляющую жёлтую лампочку, на вершине блаженства, но это было так быстротечно, что прозрение снизошло подобно отрезвляющей пощёчине. Воздух внезапно ножом врезался в горло и лёгкие, обжигая словно ядерная мятная жвачка и заставляя подавиться собственным вдохом. Сознание вынырнуло из душной парилки в ледяную реальность, слух в одно мгновение обострился, улавливая каждый позорный звук — Андрей вдруг обнаружил себя посреди низких хриплых стонов, пошлых хлюпающих шлепков и трения ткани об ушную раковину. Он сдёрнул наконец-то со своих глаз тесную повязку, прохлада тут же прошлась по его взмокшим волосам и острый электрический свет больно хлестнул по распахнутым глазам. Комната испугала своей чуждостью, в нос ударил едкий запах пота, а затёкшие от неизменного положения мышцы передёрнула судорога. В его бёдра всё ещё жёстко впивались чужие пальцы, в него всё ещё вколачивались в бешеном, но уже рваном, предэкстазном ритме, и его истерзанное слишком глубокими и слишком грубыми толчками отверстие ныло притуплённо, умоляя поскорее прекратить всё это. Заметив, что Князев снова заскулил и завозился, Гордеев вцепился в него мёртвой хваткой, фиксируя на месте и с мерзким придыханием «сейчас-сейчас» и откровенным стоном вдолбился ещё несколько раз, излился, сука, прямо внутрь и выскользнул из него с похабным призвуком, падая рядом. Всё-всё-всё. Андрей не мог успокоить бьющееся в ознобе тело. Он представлял, как рванёт на свободу в ту же секунду, как только его отпустят эти истязающие объятия, но на деле его хватило только на то, чтобы перевернуться на бок, простонать от болезненных движений и отползти на край кровати. Отчаянно нужно было укрыться чем-нибудь, закрыться, спрятаться от всего этого ни черта не белого божьего света, и он не слушающимися руками нащупал сползшее на пол покрывало и натянул его на себя, на сколько хватило. Всё закончилось. Князев свернулся калачиком, спрятал лицо в слабо сложенных ладонях, до безумия хотелось снова оказаться где-нибудь не здесь, но закрывать глаза было нельзя — страшно — поэтому он сквозь пальцы следил за раскинувшимся в метре от него мужчиной и дышал, так тихо, как только было возможно, желая слиться с интерьером, с шумом ночного города за окном, с атмосферой Земли. Это и правда произошло. Это и правда произошло с ним. Гордей лениво стащил с прикроватной тумбочки пачку сигарет, выудил из неё одну, прикурил и не глядя протянул Князю. Князь зачем-то взял. И даже затянулся бездумно, просто вытаращившись куда-то перед собой. Интересно, это его сейчас только что изнасиловали? - Ну и чё ты строишь из себя хуй пойми кого? - произнёс Александр, шумно выпуская дым сквозь сжатые губы, - Нормально же всё было. Мысли путались. Их было слишком много, они роились, словно мухи и отнюдь не над вареньем. Рано или поздно такое должно было случиться, верно? Через сколько мозолистых рук он уже себя пропустил, получается, что до сегодняшнего дня ему просто несказанно везло. Раз его так легко нагнуть. Раз он такой доверчивый дебил. И всё-таки интересно, это считается изнасилованием или нет? Если он добровольно сюда припёрся и, наверное, можно сказать, добровольно подставился. Или нельзя так сказать? - Я не… - выдавил из себя Андрей и закашлялся от дыма и от того, что голос не слушался его, - Я не хотел так. Он всё ещё смотрел безотрывно в одну точку куда-то поверх всего, на автомате поднося к губам тлеющую сигарету, забывая её стряхивать. Пепел сыпался прямо на его пальцы, разлетался по простыни потухающими на лету красными крошками, но всем, похоже, было плевать. Так же, как было плевать на то, что он там хотел. Интересно, а если бы это и правда был Миха? Если бы Миха оказался этим самым озабоченным извращенцем, заваливающим своих друзей, тогда бы что? Князев бы сам в первых рядах подставился? Или тоже бы развёл трагедию? Подрочил бы на этот сюжет в своей голове? Андрей невольно поморщился от собственных тошнотворных размышлений. Какой же он был жалкий, снова его воспалённый рассудок какие-то несуществующие сценки придумывал и продумывал до мелочей, что было бы так, а что по-другому. В том-то и дело, что Миха, добрый, блять, и натурал, и нихуя ему такое даже под спидами не нужно. И Князев ему такой нихуя не нужен. И вся эта эфемерная дичь, все эти его запредельно мечтательные состояния — всё это не больше, чем собственноручно призванный мираж, так легко рассеиваемый под тяжестью бытия. В действительности Миха к нему никогда бы не притронулся так, не зависимо вообще от того, чего бы там Князь хотел или не хотел. В действительности его трогают, лапают, вытрахивают и обканчивают вот такие вот уроды, как этот, напротив. Андрей поёрзал от того, как тошно ему стало находиться в этом мире и с отвращением отметил, как липко и мокро сейчас было между его ягодиц. Губы его задрожали мелко, и он, изо всех сил стараясь не распустить себя перед Гордеем ещё больше, ожесточённо прикусил изнутри свою щёку. Не хватало ещё показать здесь, как сильно ему было больно. Он стремительно собрался, схватился руками за спасительный плед, сел на кровати, игнорируя удручающие ощущения раздолбанности, и нацелился наконец-то двинуть по съёбам отсюда. - Да тебе же понравилось всё, сука, - выпалил Александр, подскакивая с постели в ту же секунду. Какой же он липучий, блять. Подбежал, затормозил на полпути, нетерпеливо хватая за плечи, заставляя Андрея ещё выше натянуть на себя покрывало и ещё сильнее в него вцепиться. Каждое гордеевское касание к оголённой коже было пытке подобно, и Князь уворачивался, как мог, озлобленно выискивая пути на волю. Внезапно его щёки плотно обхватили ладонями, и Андрею пришлось выбирать между тем, чтобы остановиться или оторвать себе голову, и он честно выбрал второе, но Гордей вздёрнул его подбородок, заставляя поднять на него глаза и зашипел прямо в миллиметре от его лица: - Ну не пизди, что не понравилось! Ты же сам обкончался, сам стонал здесь подо мной! Ты, сука, как же ты стонешь, невообразимо просто, Князев, я же ещё с гаражей ваших ебучих за тобой наблюдал, какой ты сладкий! Ну что ты хочешь? Я всё сделаю! Хочешь, проценты тебе выбью выше, хочешь? Хочешь, песни только твои будем писать? Будешь ТЫ всё решать, нахуй Горшка… Андрей смотрел мутными уставшими глазами в покрасневшее, разъярённое лицо Гордеева и думал, вот это его накрыло. Запал на него, значит, и думает, что все тут за проценты перед ним булки раздвигать будут. Пидор. Охуевший. - Я хочу в ванную, - злобно процедил Князев, посылая к хуям падающее покрывало и со всех сил отрывая чужие руки от своего лица, яростно отпихивая мужчину от себя и проталкиваясь вперёд. И только скрывшись от него за запертой дверью, только забравшись в душ, врубив на всю горячую воду и начав озверело оттираться под тяжело бьющими струями воды, проводя ладонью по своим бёдрам и брезгливо и истерично смывая оттуда остатки пережитого, он разревелся. Кажется, он дико Гордеева разозлил. Андрей очень быстро свалил к себе, но ему пришлось побороться и за это, потому что Гордею было принципиально важно доказать, что всем всё понравилось. И, кажется, Александр отпустил его только потому, что Князев отбивался неистово от любых прикосновений и попыток поговорить, а ещё потому, что сам мужчина был разомлевший и удовлетворённый, и в целом, как показалось Андрею, он ни капли не сомневался, что ещё получит своё, и это, пугало, пугало до усрачки. Вернулся Князь на свою съёмную, но теперь уже казавшуюся такой родимой, квартиру почти под утро. И нажрался сразу же до соплей, чисто имевшимися в наличии разнообразными остатками алкоголя. Он залил в себя всё — какое-то древнее выдохшееся шампанское, оставшееся от свиданки месячной давности, коньяк, привезённый батей, вискарь с последнего вписона у него, михину водяру. На следующий день он, естественно, всё проебал, и оторвав гудящую будто гонг голову от подушки, Князь обнаружил десять пропущенных и столько же гневных кружочков в телеге от Горшка. Репа, репа, да. Вечером концерт на какой-то частной вечерине в честь Дня Рождения какого-то пиздюка какой-то бесконечно богатой и знаменитой семьи. Панки панками, а бабки заебошивать тоже надо, да? Особенно, когда по контракту от рок-н-ролла у них остаются только кожаные штаны. Всё продаётся, всё покупается. Вот и Гордей точно также ждал, что всё, что ему вздумается, он купит. Пара часов на сборы у Андрея всё же имелась и, закинувшись обезболками и даже — даже — подержав холодные патчи на глазах и замороженный пакет пельменей на лбу, он успел привести себя в порядок и подъехать к месту встречи вовремя. Выглядел Князев, по всей видимости, весьма не очень, поскольку Горшок даже не стал выяснять отношения. Это было забавно: сначала, завидев Князя издалека, Миха сунул рядом тусившему Поручику своё пиво и размашистыми шагами полетел прямиком на Андрея, но по мере приближения замедлился и рассерженное лицо плавно сменилось на растерянное. - Ты чё, Андрюх? Заболел что-ли, ё-моё? - прям по-настоящему взволнованно поинтересовался Горшенёв, первым делом сгребая Князя в охапку. Господи, лучше бы он ему втащил. Потому что ничто так не подкашивает ноги, как сочувствие, сопереживание и какая-то безоговорочная любовь, пусть даже человек ещё ни сном ни духом, что у тебя на самом деле случилось. Андрей даже не смог, по своему обыкновению, сдержаться от лишних телесных соприкосновений и позорно прижался своей щекой к михиному плечу, разрешая себе вдохнуть. Ему, блять, было нужно. Божественного горьковатого аромата от Горшка не убудет, а Князю это, может быть, продлит на сегодня жизненную батарейку. Для Князя это, может быть, единственный якорь, удерживающий его от неотвратимого течения прямиком в беспросветную чёрную дыру. А Михе всё было нипочём. Хочешь положить свою голову мне на плечо? Да сколько угодно. Хочешь поплакать мне в грудь? Да пожалуйста. Ой нет, заплакать сейчас очень хотелось, но точно не стоило, поэтому Андрей сам отстранился, натянул на лицо непроницаемую улыбку и придумал на ходу байку про то, как всю ночь помогал бате с поломавшейся за городом тачкой. Что-что, а сочинялка у него работала всегда. С Горшенёвым сразу же стало легче. Это необъяснимо, но исходили от него всегда такие успокаивающие вайбы, что всё суетное неважно, что все тревоги непременно унесут прочь единороги. Он тут же, не переставая прижимать Князева к себе за плечи, потащил его всё вокруг осматривать и начал затирать что-то про этот загородный «дворец», где они сейчас размещались и настраивали аппаратуру, что вот у людей бабок хоть жопой жуй, а креатива никакого, львов позолоченных натыкали и ходят, носы задравшие, смотрят на приглашённых ими же артистов как на бичей помоечных. Не понимают, что уважающий себя артист ведь и нахуй прям со сцены послать может, и льва золотого обоссать как за нехер делать. Все свои силы Князев бросил на то, чтобы отговорить Миху от надругательства над фешенебельным убранством «дворца», и как всегда этот спор был настолько захватывающий и сумасбродный, что вот он уже и угорал во весь голос над слегка бухеньким Горшком, поливающим ну раз не львов, то хотя бы прекрасные клумбы. Было так приятно забыться. Было так волшебно раствориться в Михе, просто наблюдать за ним, подмечая мелкие детали, вроде как сегодня торчит самый непослушный волос на его голове и сколько новых заусенцев на пальцах он себе задумчиво отодрал. Это воскрешало, это дарило крылья, это кружило голову, как той цветущей весной в реставрационке. Это так пьянило — без оглядки нырнуть в михину безбашенность, подхватить его волну, безумствовать с ним на пару, затаптывая кедами сцену в щепки, запрыгивать с разбегу друг на друга, будто им снова по семнадцать, отнимать и прятать микрофон, и орать, — как же было охуенно проораться — срывая связки как в самый последний раз. Отыграли они на ура. Князь испытывал если не эйфорию, то какое-то приближённое к ней ликование, по факту совершенно ничем не обоснованное — это же далеко не Олимпийский в конце концов. Но он чудесно отбесоёбился, выпустил пар, уже и в самом деле казалось, что события прошедшей ночи или случились во сне, или вообще не случались, да в целом они ему и не казались и не вспоминались, не об ублюдках же думать, когда перед ним восторженно сияет Миха, комментируя его отжигалово. Поэтому, когда они, после тысячи и одной селфяшки и видосика с малолетним виновником торжества и его гостями, выпорхнули на улицу к поджидавшему их минивэну, Андрей, глуповато моргая и всё ещё беззаботно улыбаясь, спросил: - А мы не по домам? - Так Гордей велел к нему в офис подъехать, - пожал плечами Балунов, с нескрываемой усталостью запихиваясь на заднее сиденье. - Ты прикинь, да, - вклинился заведённый Горшок, - Эти-то буржуи, от налогов нормально так уклоняются. Денюжки в конвертах, все дела. Миха ещё немного покривлялся, изображая не полюбившихся ему владельцев особняка, и стал тоже загружаться в машину, не замечая, как улыбка с андрюхиного лица стремительно исчезала. - Ты чё завис? Поехали, ё-моё, - нетерпеливо позвал Горшенёв застывшего посреди тёмной улицы Князя. Андрей замялся, переминаясь с ноги на ногу. Страх, совершенно неконтролируемая паника пульсирующей волной подступала к горлу от одной только мысли, что придётся снова смотреть в это ненавистное лицо. - Слушай, - начал Князев, запуская от волнения ладонь в волосы и лихорадочно продумывая пути отступления, - А, может, ты мою долю захватишь и пересечёмся потом? - Не, там бумаги какие-то ещё подписывать надо, - обречённо — не любил он все эти организационные моменты — вздохнул Горшенёв и выглянул из тачки, уже откровенно раздражённо всматриваясь в Князя, задерживающего всех непонятно почему, - А чё? Ну конечно, именно таких вот номеров и стоило ожидать. Никуда он, Андрей, и в самом деле не денется, потому что просто невозможно не пересекаться по рабочим моментам, невозможно просто взять и забыть всё как неприятное сновидение, потому что изначально не надо было ложиться под директора, если не хотел превращать свою жизнь в ночной кошмар. Можно было и не ездить, в принципе. Но рано или поздно явиться за деньгами придётся, поскольку жить на что-то надо. Сейчас конкретно деньги реально были нужны — скоро и за хату платить, и по кредиту за его невъебенно дорогой новый комп, который ему очень сильно прихотелось несколько месяцев назад, потому что это железо тянуло все его анимационные проги, ну и игры само собой. Да и родителям он финансово помочь тоже обещал, они на даче замутили новую баню. Может быть, сейчас тогда самое удачное время — не один же поедет, а вон, с целой группой поддержки. - Не, ничё, - замученный мысленными метаниями вздохнул Андрей и последним втиснулся в тачку. Пока они мчали по ночному городу, ещё можно было отрешённо разглядывать мелькающие за окном огни и цветные билборды, тем более что его коленка как бы случайно постоянно прижималась к михиной, и это заземляло. Но чем ближе к офису, тем сложнее было отсчитывать до десяти и обратно в попытках утихомирить разгоняющееся сердце. Холл — лифт — коридор — офис — всё так быстро пролетело, Князь не был готов от слова совсем, если к этой встрече вообще можно было подготовиться. Гордеев издевался с особым удовольствием, растягивая рот в многозначительной до неприличия улыбке. Естественно, бумаги для Князева Андрея нужно было подольше поискать, естественно, Князеву Андрею необходимо было задержаться после всех. Андрей чувствовал себя так загнанно, как будто он только что пробежал марафон, по его спине в самом деле потекла капелька пота, во рту противно стянуло, и он тяжело и сухо сглотнул, поднимая полные мольбы глаза на крутившегося предпоследним Горшенёва. - Ну чё, послезавтра на репе? - радостно — конечно, конвертики были нормальной толщины — улыбнулся Миха, хватая Князя за плечо на прощание. - Миш, - вырвалось у Андрея, со стороны наверняка слишком жалобно. Ну же, Миш, ты должен меня услышать. Ты должен меня понять, мы же чёртовы сиамские близнецы, никто никогда не чувствовал меня лучше тебя. - Чё? - Горш сморгнул, мельком оборачиваясь на Гордея и обратно на Князя, - У вас чё, тёрки что-ли какие-то, ё-моё? Не оставляй меня одного, дождись меня, прошу, молю, взываю к тебе. - Ну-ка, Андрей, поделись, раз есть чем поделиться, - не переставая самодовольно скалиться, изобразил искреннюю заинтересованность Александр, приваливаясь бёдрами к письменному столу и складывая на груди руки. Было очевидно, что если Князь сейчас захочет сбежать, допустим, уйти без всего вместе с Горшенёвым, то перед ним придётся объясняться. Никаких внятных объяснений здесь и быть не может, разве что сказать: «Да, между нами пиздец какие тёрки». И дальше Гордеев просто расскажет, сука, всё. Поверит ли ему Горшок? Большой вопрос, а с другой стороны быстро и беспалевно вот прямо сейчас удалить с телефона свой аккаунт на Тиндере и коллекцию охуенно сочных фоток друга Андрей точно не успеет — это раз, и все видели, как он садился в такси к директору — это два. Значит, Миха должен уйти первым. А после Князь убежит, да, уже похрену с деньгами или без, просто всего лишь через минуту после Михи, просто чтобы Миха не видел подробностей. - Да нет, всё отлично, - ответил наконец Князев — даже без дрожи в голосе, ну надо же — и просто поджал губы в подобии улыбки, - Послезавтра на репе. Горшок кивнул и, поддаваясь своей порывистой натуре, тут же быстро загремел концертными «гадами» по коридорам, удаляясь, не оставляя Андрею ни крупицы надежды. Князев уже таким же дурачком не был, он медленно попятился к выходу, не отрывая пристального, настороженного взгляда от Александра. Тот фыркнул — мол, опять придумываешь себе всякое — бросил сразу же найденные документы и бабки на стол и, ткнув в них пальцем, выплюнул: - Подписывай и уёбывай. Его прогоняли — это хорошо. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, поэтому Андрей ещё какое-то время постоял на месте, взвешивая все за и против. Его потряхивало, и зубы тоже так и норовили застучать друг о друга, но он сжимал челюсти до гуляющих желваков, и не только для того, чтобы не выдать свой мандраж, но и от льющейся через край злости, конечно, тоже. Какого хуя теперь он не может существовать как любой нормальный человек без скользких угроз в свой адрес? Андрей сорвался с места, решительно подошёл к столу, расписался. Гордеев подскочил сзади, зажал его шею в удушающем захвате и закрыл ладонью свободной руки и рот, и нос, бешено выдыхая на ухо: - А вот теперь мы поговорим. Цепкие пальцы больно впиявились щёку и крылья носа, напряжённая рука со всей силы вдавливала кадык, злость сменилась всепоглощающим ужасом, и непонятно, что пугало больше — что он сейчас задохнётся или что всё сейчас повторится. Князев беспомощно заскрёб ногтями по руке-удавке, засеменил кедами по скользкому полу, заваливаясь назад, как его и тянули. Отчаянно борясь с давлением, он пытался раскрыть рот, с редким успехом ловя жалкие крохи воздуха и давясь горловыми спазмами. Ему казалось, что это длилось вечность, и только когда мир перед глазами замылился и перемешался, когда дрожащие веки начали опускаться, тогда его грубо оттолкнули, и он рухнул вперёд, обивая собой острые углы письменного стола. Князев простонал сдавленно, жмурясь, хватаясь за пострадавший бок, хрипло хапая ртом как можно больше кислорода и ещё не совсем соображая, где он и что он. Гордей воспользовался его потерянностью и навалился сверху, прижимая его животом к столу и вдавливая его щекой в эти злосчастные документы. Всё, определённо, повторялось. - Пусти, - прошипел Андрей, вкладывая в это слово всю свою ненависть и всё своё сопротивление, но прозвучало всё равно как жалобный писк котёнка. Он по-дурацки шевелил руками, не зная, как их так вывернуть, чтобы можно было хоть немного оттолкнуться, и извивался под всё плотнее и плотнее втирающимся в него мужчиной. - Отпустить? - искренне засмеялся Александр, - Ну куда же я тебя теперь отпущу, Князев. Горячие губы прижались сбоку к его губам, и Андрей замычал протестующее, скривился и задёргался сильнее в безуспешных попытках отстраниться. Как же было страшно. Как же было мерзко. Как же саднила вмятая в стол скула, как же колол ушибленный бок, как же изнывало сознание. - Я… согласен, - придавленный плавно втрахивающим его в стол — слава богу сквозь джинсы — Гордеем, выжал из себя Князев, - Согласен спать с тобой, - давление ослабло, - Только не так, - вот он уже может дышать полной грудью, - Отпусти, Саш, - добавил он как можно мягче, чтобы ему точно поверили. Хуй там он был на что-то согласен. Андрей просто видел, какими ненасытными глазами Гордей его пожирал, Андрей помнил его пламенные речи, и, к сожалению, Андрей уже прочувствовал на себе, как всё может происходить, если не сдаться добровольно. Ну, или сделать вид - он молился всем богам, чтобы прокатило, - что сдаёшься. Александр мгновенно сменил гнев на милость, сам помог Князеву вернуться в вертикальное положение, но из рук своих не выпускал, конечно же, а наоборот, обвил будто лиана и развернул лицом к себе, бёдрами только всё ещё пришпиливая к краю стола. Мужчина припал губами к его шее, покрывая её размеренными не поцелуями даже, а откровенным вылизыванием, и Андрея затрясло от отвращения, он поморщился, но голову назад запрокинул, открываясь. Его дрожь была Гордеем расценена, как нечто другое, и он так вдохновился, что забормотал: - Я ведь всё для тебя сделаю, слышишь? Ты только пожелай. «Ты только пожелай меня» — продолжил в уме Князь его фразу, нервно сглатывая. Сейчас нужно было вырулить как-то отсюда. Нужно было быть убедительнее. Нужно было успокоить психически неуравновешенного, страдающего недоёбом, сраного абьюзера. Андрею казалось, что он должен был укротить бешеного — львом его не хотелось называть — ну, допустим, быка. Осла, если они бывают бешеными, потому что тупыми и вот такими же доёбчивыми они точно бывают. Ладно, значит, нужно было не дрейфить. Не давать ему больше брать над собой контроль. Помнить, что Саня ссытся от него кипятком. Да. Князев опустил ладонь на заросшую щёку, запуская кончики пальцев в небольшую бородку, как бы привлекая к себе внимание. Он вообще-то не кукла об которую можно удовлетворяться, тоже здесь ментально присутствует. И самая его большая ошибка вчера была, как раз-таки, отсутствовать. Из-за неожиданных нежных касаний Гордей отвлёкся от своего занятия, поднял голову, встречаясь мутным и тёмным взглядом с изучающими его глазами Князева. У Андрея было всего две секунды на размышления — прыгать со скалы или не прыгать — и он подумал: это просто очередной хуй. Просто очередные губы. Плевать. И сам подтолкнул Александра на себя, утягивая его сразу в мокрый и похотливый поцелуй. Пусть думает так. Пусть думает, что его хотят. Пусть это почти до рвотных позывов тошнотворно, зато Андрей будет в безопасности. Его не будут душить, не будут швырять о мебель, не будут вколачивать в кровать — по крайней мере, не сегодня. Надо было только тоже изображать страсть, но имелась одна маленькая проблемка — у него не стоял. Поэтому он попросил небеса ещё раз простить его и, да, выудил из памяти свой самый любимый случай: лето, бабушкина дача, сверкающая на солнце лазурная речка и Горшенёв, совсем близко, загорает, прижавшись плечом к его плечу. Это было всего год назад, в августе, они взяли что-то вроде двухнедельного отпуска прям под михин день рождения. Они все тогда так упахались с туром и фестивалями - сами не ожидали даже такого поразительного успеха с первым альбомом - что Миха по возвращении в Питер стал слишком часто шарахаться по клубам-полупритонам в поисках его любимых пакетиков с кристалликами. Князеву было физически больно наблюдать за такой резкой сменой настроения его друга, концерты закончились и Миха, как будто бы тоже, закончился. Он либо запирался сутками у себя на квартире, бухая горькую и затирая про бренность бытия и быстротечность популярности, либо упарывался солями до состояния «дёргаться похуй под какое музло». Не выдержав такого накала страстей, Андрей как можно загадочнее расписал Горшку маленький деревянный домик в пяти минутах от леса и речки, наполненный тёплыми лучами утреннего рассвета и чарующим ароматом свежеиспеченных бабушкой блинчиков, и Горшок, на удивление, сказал: «А поехали». Князев тогда ликовал, потому что, во-первых, Миху удалось отвлечь, а во-вторых это был почти как отпуск с любимым человеком! Только не на морях и не совсем вдвоём, потому что Яху, Пора и Балу тоже с собой тащить пришлось. Целоваться Князев умел. Не так, как типа спешно помазаться друг об друга губами, чтобы поскорее перейти к активным действиям, а с растяжкой, со смыслом, с провокацией. Обвести, не торопясь, языком жаждущий рот, поймать губами кончик чужого языка и засосать, подольше не отпуская, покрыть лёгкими укусами нижнюю губу, рассмеяться тихонько от накрывающего опьянения - сейчас нужно было выложиться по полной. Поводить, будто случайно, кончиками пальцев по чужому прессу, отмечая волнительную реакцию, медленно, но уверенно расстегнуть чужие джинсы, запустить ладонь в бельё, погладить, обхватить, пока что почти без движения, почти без похоти, ненавязчиво и ласково. Разорвать на секунду поцелуй, заглянуть глубоко в глаза, выдохнуть. Им всем это нравится, всем до одного. Да, в его голове это были не джинсы, а влажные плавки, была мерно вздымающаяся грудь с блестящими на ней капельками воды, была бледная кожа, забитая мрачными татуировками. Был запах недавно скошенной травы, горящих вдалеке костров и ещё тлеющей сигареты, и был Миха, с приглушённым стоном выдыхающий прямо в его поцелуй. Если слишком медлить, то можно потерять ведущую роль, а это вот вообще не то, что Андрею было нужно. Поэтому он настойчиво углубил поцелуй, ужесточая движения губ, наглее забираясь языком вглубь чужого рта, напирая до того момента, пока кто-нибудь из них не начнёт задыхаться. Князев огладил большим пальцем головку, вызывая у мужчины низкие требовательные стоны и сразу же «обрабатывая» их под нужный тембр в своей нездоровой черепушке, размазал появившуюся влагу по всей длине и умело, очень умело заводил крепкой ладонью по пульсирующему члену. Важнее всего сейчас было, чтобы всё это увлекало, чтобы всё это уносило, чтобы этот человек даже и не думал о том, чего он там хотел в самом начале. Гордеев что-то всё-таки вспоминал периодически, стискивая бёдра Князя в своих ладонях, и вот в какой-то момент полез тоже в его трусы. Не давая мужчине времени на обдумывания каких бы то ни было идей и вариаций развития событий, Князев изобразил просто немыслимое нетерпение и притёрся своим ещё не до конца поднявшимся членом к члену мужчины, накрывая их вместе своей ладонью и с облегчением отмечая, что Александр тоже опустил свою ладонь сверху, а значит, принял такой расклад. Всё, можно было расслабиться. Можно было уткнуться лбом в подставленное плечо, поплотнее закрыть глаза, собирая в уме вожделенный пазл из зелёного берега, обнажённого и разомлевшего Михи и его, его руки, скользящей быстро-быстро по ожившему члену. Можно было задышать шумно, застонать в открытую без лишней скромности, выгнуться вперёд, сокращая миллиметры расстояния. Всё можно было, пока Горшенёв горел в его проворных руках, пока два горшенёвских глаза увлекали в свой непроглядный бездонный водоворот, пока горшенёвские манящие губы сладко подёргивались от разливающейся по всему телу истомы. Можно было даже разрядиться, сливаясь тихим рыком вместе со своим призрачным видением. Гордей, скорее всего, тоже весьма неплохо провёл время, потому что сорвался на совсем уж чувственные поцелуи в лицо. Князь, не в восторге от стремительного возвращения с солнечного берега в угнетающий ночной офис, отвертелся под предлогом найти что-нибудь, чем можно было бы обтереться. - Тебе самый толстый конвертик, Князев, - сыто облизываясь, заявил Александр, с размаху прижимая пачку с деньгами к андрюхиной груди. Как шлюхе. Окей. Андрей был просто рад живым и практически невредимым вернуться домой. По пути, правда, заглянув в мелкую то ли шашлычную, то ли чебуречную у дома, потому что по крайней мере водку из-под прилавка и лимонад там можно было достать в любое время суток. Жизнь, в принципе, продолжалась, если алко-марафоны тоже считаются жизнью. На запланированную репетицию Князь завалился почти невменяемым, передвигаясь везде исключительно по стеночкам и при поддержке неравнодушного Балунова. Было немного странно, что не Михи, но с другой стороны Миха к репам всегда слишком щепетильно относился, поэтому может быть, и дулся, он никогда такого Князя не любил, заявляя, что ему не идёт. Нет, прибухнуть вместе до весёлых чёртиков было, естественно, нормой, а вот пить под философским гнётом — не идёт и всё тут. Горшок вёл себя подозрительно, слишком отчуждённо, слишком явно избегая соприкосновений как физических, так и разговорных, но Андрей под градусом редко когда различал оттенки настроений других людей. К тому же, ему самому было не до выяснения отношений, он стремился расфокусироваться с собственных проблем, поэтому когда Горш обмолвился, что двигает сегодня в клуб, а Балу с Яхой заявили, что не прочь присоединиться, Князь без долгих размышлений ввязался тоже. Андрею так хотелось просто отпустить всё, и он отпускал, заправляясь и заправляясь топливом у бара и иногда по-идиотски вклиниваясь между дрыгающимися телами на танцпол. Он сам даже и не танцевал, так, просто сливался с толпой, кажущейся в тот момент разноцветной волной, несущей его куда-то прочь от действительности. Однако свою любимую слегка сутулую фигуру Князев даже ослепшим из самой пёстрой людской каши выделит. - О, Миха, а ты где был? - еле ворочающимся языком проговорил Андрей, чуть ли не падая на друга, внезапно нашедшегося в зоне со столиками. Князев неуклюже повалился на диван, всё-таки задевая своей непослушной тушкой Горшка, и тот поджался весь, отодвигаясь. - Это чё у тя? - с бессознательной лыбой на лице поинтересовался Князь, заприметив в михиной руке пакетик с забавными таблеточками, и навис над Горшенёвым, прижимаясь грудью к его плечу, - Поделишься? - Так бы и выбил тебе ща твою эту щербинку ебаную, - раздражённо выплюнул Миха, оттолкнув Андрея от себя подальше. Уголки губ сами собой поползли вниз, хотя круживший сейчас на своей карусели разум ещё не понимал, в чём дело. - Ты чё, Мих? - Князев захлопал ресницами, изо всех сил запуская шестерёнки, - Ну не хочешь — не делись. - Да я видел вас, - процедил сквозь зубы Горшенёв, поворачиваясь наконец-то лицом к лицу к Андрею, - и даже слышал. Тебя и Гордея, Князь, фу блять, даже произносить это мерзко, ё-моё! Я, блять, уже уехал, потом думаю, ну нахуй, Андрейка так смотрел, по-любому стряслось чего, и я вернулся, нахуй я вернулся? Пиздец. Вот Миха смотрел на него сейчас, а Андрею впервые в жизни захотелось, чтобы не смотрел. Чтобы этот прожигающий ненавистью взгляд и искажённое от брезгливости лицо были адресованы не ему. Князев с неимоверным трудом сглотнул и почувствовал, как весь его пьяный запал в один миг куда-то улетучился. - Ну ладно, блять, допустим, ты любишь члены, - всё, Горшок завёлся, этот словесный поток уже невозможно было остановить, - Но, сука, Гордеев? Ты серьёзно? Это ты так себе гонорары побольше выбиваешь, да? - Нет, Миш, ты чё, - пролепетал Андрей, вглядываясь в михины раздувающиеся от злости ноздри. Он паниковал. Нужные слова сейчас никак не подбирались то ли из-за интоксикации этанолом, то ли из-за этого душу по живому выкорчёвывающего взгляда напротив. Горшок не просто был зол и им недоволен, Андрей был ему до омерзения, до блевоты противен. - А чё скажешь, любовь у вас? - с нервным смешком Миха подскочил с места, - Пиздец, мой лучший друг - ебучая давалка. Фу, блять. Ты хотел — на, - он всунул пакетик с круглыми в андрюхину ладонь, - Обдолбись. «И сдохни» - добавил Князев, провожая уже и так мёртвым взглядом спину Горшенёва.