Полюби мои грехи и полюби меня

- Готовился даже, говоришь? Не удержав сдавленного в груди стона, Горшенёв с ходу бросился в поцелуй и схватился за андрюхину спину, будто это не он, а Андрей тут секунду назад совершал попытки к бегству. Губы мгновенно вплавились в губы — тесно, жадно и жарко так, словно намертво влипли, и даже собственные шумные от нетерпения вздохи могли лишь на миллиметр их поделить. Всё тело вспыхнуло, запуская внутреннюю печку похлеще парилки — как же Князь уже по Мише соскучился, до едва выносимой тряски под рёбрами, до вот этих голодных укусов в нижнюю губу, до нечаянных зубов о зубы и неудобного, неловкого какого-то ёрзания на слишком узкой кровати. Сначала у обоих было состояние тяжёлого отходняка и разборки всякие с журналистами, потом дорога сюда и вездесущая, вездебдящая бабуля, так что кроме как ныкаться по-тихому и по-быстрому в предбаннике не было больше вариантов, и вот наконец-то, наконец-то можно было нырнуть в это помешательство по полной. Всё ещё не отрываясь от поцелуя, как примагниченный, Князев торопливо разбирался с бесящим халатом, выстанывая своё недовольство завязками и рукавами прямо Михе в губы, освобождая уже поскорее это желанное тело и с упоением проходясь ладонями по откликающейся мурашками коже, и сам точно так же подрагивал мелко каждой своей клеточкой от стискивающих его везде, докуда дотянуться было можно, михиных рук. Андрей притёрся пахом к паху Горшенёва, вклиниваясь к нему между бёдер, а тот, вместо того, чтобы уступить, наоборот сжался и затрясся, и Князю пришлось с разочарованным стоном всё-таки отпустить Миху из своего засоса. - Ну ты чего? - с шумом выдохнул Князев и приподнялся на руках над Горшком, чтобы иметь возможность получше рассмотреть его в ту же секунду с силой закушенные губы и бегающие растерянно по андрюхиному лицу глаза, - Миш? Передумал? Миха был такой загнанный, и его грудь вздымалась так тяжело и беспокойно, будто он на горной высоте полосу препятствий преодолевал, а не лежал тут под Князем, таким же взмыленным и запыхавшимся, но совсем не от страха. Точно. Горшок, походу, боялся. - Нет, - Миха отпустил наконец-то свои и без того уже истерзанные губы, и Андрей залип — каждый раз как в первый забывая, что это всё по-настоящему, что Горшенёв, такой невероятно красивый, здесь, с ним, и что не нужно больше всё себе на подкорку архивировать — и так бы и пожирал глазами эту картинку дальше, но Миха, собрав слюну и сглотнув как в замедленной съёмке, всё же согнул свои ноги в коленях и развёл, взглядом прожигающим прямиком в глаза добивая расшатанную менталочку — Миша ему поддаётся, вверяется — хоть и накрутил себе, судя по всему, всякого. По всему телу прокатилась волна, такая нежная и пьянящая, что Князев накрыл ладонью михину щёку, массируя большим пальцем полыхающую кожу, и снова мягко мазнул губами по михиным, вкладывая в этот поцелуй и в эти касания всю свою накопившуюся любовь — Мишу хотелось растопить до жидкости, чтобы растекался вздохами по простыни и долго ещё потом кристаллизоваться обратно не мог. - Ты же этого хочешь, Миш? - прошептал Андрей, покрывая короткими и влажными поцелуями михины губы и уголки губ, щёки, скулы и слегка колючий подбородок и получая чарующие еле слышные ахи в ответ, - Ты же мне доверяешь? С красных зацелованных губ слетело «да», и Горшенёв перестал контролировать каждое своё — и не своё тоже — движение. Он послушно откинул назад голову, когда Князь заводил губами и носом по ароматной шее, прикусывая легонько и тут же зализывая чувствительную кожу, послушно выгибался навстречу, когда Князь спускался ниже, играясь кончиком языка с маленькими сосками и дразня узорами вздрагивающий живот, послушно раздвинул пошире бёдра, когда на них надавили князевские ладони. Андрей не удержался — вообще держаться ему совсем не хотелось, хотелось получить всё, потрогать везде и попробовать на вкус — и специально долго и неторопливо оглаживал михины бёдра, короткие волосы в паху, мошонку и торчащий член и смотрел, смотрел как Миша, жмурясь и вздыхая прерывисто, толкался на тёплые руки и выпрашивал всё больше. С такого улетающего Горшенёва Князя тоже выносило в миг — он уже с трудом подавлял собственный мандраж в ключицах, сладкие судороги внизу живота и приливающую во рту слюну, поэтому наклонился наконец-то поближе и очертил языком яички и член, медленно облизывая их со всех сторон и вбирая в рот головку под тихие, пока ещё такие сдержанные михины стоны. Этого, конечно, было недостаточно — ни Князеву, потому что он бы с удовольствием прибавил громкость, ни Мише, потому что он заёрзал, задвигал бёдрами, пытаясь потереться своим стояком хотя бы о щёку и умоляя сделать уже что-нибудь с его возбуждением. Но, подожди, Миш. Мы же тебя разогреваем сегодня. Андрей нырнул ниже, прося Мишу открыться получше, но тот снова встрепенулся и дёрнулся из рук, чуть ли не усаживаясь на кровати и хлопая охреневшими глазами на Князева, будто его посреди укачавшей дороги разбудила внезапная встряска. - Вот это вот не надо мне, ё-моё, - выпалил Горшок, так смешно опять заливаясь румянцем, что Князь автоматически подумал — именно это тебе и надо, Мих, - Вот без этого как-нибудь обойдёмся. - А что не так-то? - снова подкрадываясь усмиряющими чмоками по коленке и наглыми ладонями в паху, спросил Князев, разглядывая безнадёжное смятение на михином лице, - Мы же уже это делали? Просто наоборот. - Да, блять, не сравнивай, - Горшенёв снова начинал нервничать и быковать, и Андрей вот вообще, конечно, не понимал, хули тут не сравнивать-то, но решил промолчать и просто гладил Мишу везде, настойчиво напоминая о том, зачем они тут вообще собрались, под михины сбивчивые и совершенно нелепые оправдания: - Ты — это вообще другое, ё-моё. Тебе понравилось, мне не понравится, понимаешь, да? Давай без всей хуйни. Можно же без неё? Ну? - Хорошо, Миш, можно, можно, - приглушённо проговорил Князев, укладывая Горшка собой заново, и заодно обхватив ладонью его член, отвлекая, - Давай тогда перевернись, ладно? Так проще будет. Демонстративно выудив из михиного халата смазку, Андрей уложил Миху на живот, прошёлся согревающими поцелуями по спине и пояснице, от чего Миха тут же уронил голову на свои ладони и подался на ласку, и Князев, воспользовавшись этой великолепной возможностью, подсунул руку под михин живот и, фиксируя — надоел, ты, Миша, бегать — Горшка на месте, помассировал пальцами свободной руки ягодицу и всё-таки лизнул плотно сомкнутую дырочку. Горшенёв, конечно, рыпнулся, но у Князя всё было продумано — во-первых, он Миху уже вовремя затормозил, а во-вторых, его язык продолжал ласкать то самое уязвимое место, проходясь по складочкам широко и мокро, и вот Миша не удержался, сам выгнулся, подставляясь, и заныл: - Так и знал… что наебёшь меня… - Ну чего ты боишься? - произнёс Князев, наблюдая за тем, как от его горячего дыхания встали волоски на гусиной коже. - Да стрёмно, Дюш… это же я, ё-моё, я и нежности твои? - Почему мои? Наши, это же мы, Миш, мы с тобой, нам с тобой всё можно. - Дюша, бля… Слышать своё имя в жалобном полустоне было так охуительно, учитывая, что таких интонаций он от Миши ещё не получал, поэтому Андрей увлёкся мгновенно — он то рисовал языком лёгкие заманчивые круги, то с напором давил кончиком на пульсирующий анус, проникая чуточку внутрь, от чего Горшенёв уже подтащил к своему лицу подушку и стонал в неё, чтобы не палиться на всю улицу, видимо. Андрея вот это уже вообще не парило — всё было где-то не здесь и не с ним — его интересовал только этот набор звуков, опаляющий уши и заставляющий гореть заживо, полыхать везде — в паху, от одного только вида, как тут у Миши всё сжимается и разжимается, в сердце и венах, от осознания, что его любимому из-за него сейчас так потрясающе волнительно, в самих мыслях, от того, что они снова занимаются чем-то таким постыдным — если бы Князев только мог вспомнить, что такое стыд — таким секретным, только для них двоих. - Нравится, Миш? - позвал Андрей, рассыпая поцелуи, как крошки, по заглаженной им же ягодице. - Да, - раздалось михино хнычущее и глухое из-за подушки, такое интимное, что Андрей и сам застонал под кроющим его уже болезненным возбуждением, - Да, Дюш, да... Головокружение и сумасбродство всё-таки передаётся воздушно-капельным, потому что это же вдруг случилось и с Мишей, потому что Миша сам в какой-то момент отключился, прогнулся в пояснице, подставляясь и вытягивая вперёд руки, комкая в ладонях простынь и в блаженстве покачиваясь назад, на Князя, на его совсем бесстыжие вылизывания, и Князь сам заискрился весь — Мише так с ним хорошо, Миша так его тоже хочет, повторяет князевское имя в своих сбивчивых вздохах, будто просит, выпрашивает, умоляет. Прикусив на прощание михину ягодицу, Князев подтянул наверх податливое тело, и Горшок просто позволил подержать его ещё в тёплых поглаживающих руках, позволил поставить его в коленно-локтевую, позволил развезти пошире его ноги — он только дрожал весь, как гриппозный, и, облизывая пересохшие от волнения губы, оборачивался украдкой на Андрея, пока тот непослушными и путающимися пальцами нащупывал на кровати и вскрывал нужный им тюбик. Под михины трогательные ахи Князев выдавил смазку Мише между ягодиц и растёр осторожно по раздразнённому отверстию, опять делая всё как под опиумным гипнозом — слишком откровенно его палец проскользнул внутрь, слишком туго Миша его палец собой обхватил и слишком сладко Миша застонал, когда Андрей этим пальцем задвигал ритмичнее, сгибая, как надо, и нащупывая внутри постепенно набухающую простату. Андрей бы так и сохранился бы здесь, на этом моменте, любуясь завораживающими видами и таким доверчивым Мишей, но тот пробормотал что-то вроде «пожалуйста», и Князев сморгнул, протрезвел немного, спрашивая: - Что? - Ещё, - прохрипел Горшок, нетерпеливо насаживаясь на растравляющий его палец, - П...пожалуйста, можно? Миша. Для тебя что угодно. Князев смял в свободной ладони ягодицу Горшенёва, раскрывая его получше и успокаивая, и постепенно ввёл второй палец в его увлажнённую дырочку, ощупывая такие нежные, беззащитные стеночки и понемногу их растягивая, а Миша снова затерзал в руках свою подушку, стараясь — так мило сопя и, совсем наоборот, сжимаясь рефлекторно — расслабиться. - Всё хорошо, Миш, просто подожди немного, - проговорил Андрей, хоть и понятно было, что Горшок это всё знает, но пусть услышит это ещё раз, от Андрея, пусть снова всё себе разрешит, снова растает и размажется, как пластилин между огненными ладонями. Пусть потеряется в ощущениях, забудется, толкнётся сам на заботливые пальцы, двигающиеся внутри уже совсем легко и хлюпая, пусть вновь заноет от желания, от такого крайне необходимого соприкосновения вот с той самой точкой, пусть попросит снова о большем и зайдётся в еле заметном — только для Андрея — ознобе, когда его ненадолго отпустят. Наконец-то прикоснувшись к собственному, готовому взорваться от происходящего, стояку, полив уже себя смазкой и тщательно распределив её по всей длине — Мише должно быть максимально гладко, максимально комфортно, максимально хорошо — Князь вернулся к застывшему в предвкушении Горшенёву и, поводив головкой между его ягодиц, так соблазнительно и волнующе, сам сквозь пробравшую дрожь прошептал: - Можно? И получил это иступлённое «да» в ответ. Головка легко проскользнула внутрь, и Князев едва удержался, чтобы не двинуться сразу вперёд до основания — его так охуенно сдавило, что да, самым желанным было сейчас отключиться от помутневшего внешнего мира и раствориться на этом, самом высоком уровне его самых низких мечтаний, но Миша напрягся весь, застыл дребезжащим фарфором под князевскими ладонями, силясь молчать, не издавать ни единой нотки, и Андрей нагнулся к нему поближе, покрывая поцелуями скованные плечи и лопатки, снова уговаривая ласково, заглаживая его всего и везде, от чего Горшенёв быстро сдался, будто только разрешения какого-то и ждал. Его потяжелевшая голова повисла обессиленно на шее, он запыхтел, принимая в себя, а потом промычал: - Дюш, давай... я хочу, давай... Сорвавшись на низкий утробный стон, Андрей вернул свою влажную ладонь на михин член, чуть опавший от дискомфорта, и заводил рукой, неспешно, надавливая большим пальцем на головку, гипернежно, и Миша поплыл снова, растворяясь — как Князь себе в воображариуме и вырисовывал тысячу раз — позволяя миллиметр за миллиметром проникать глубже, проталкиваться осторожно вперёд и плавно, тягуче скользить назад, и забывать вбирать достаточное количества кислорода в лёгкие, потому что дышать тут было уже вот вообще не главное, можно и позадыхаться, главное, чтобы мишины ахи не заканчивались, чтобы они сыпались и сыпались прямиком в раскочегаренное сердечко, главное, чтобы Миша подался вот так ещё раз сам, а потом ещё и ещё, выругался вперемешку с всхлипом, что, блять, хочет больше и что можно уже, можно на всю, увереннее и чуть резче, чуть быстрее, чуть изменить угол и опять упиваться обновлённым звуковым сопровождением. Князя тоже плавило — опираясь только на одну руку, он уже валился на Горшенёва, придавливая собой, а у того колени разъезжались бесконтрольно и лихорадило всё, и та самая подушка была запихана под грудь и крепко стиснута руками и закусана, а Андрею тоже так-то прикусить бы вот это вкусное, покрытое испариной плечо, что он и сделал на инстинктах каких-то безумных, теряя последнюю ниточку с самообладанием, набирая и набирая темп, вбиваясь без остановки в поддающееся и подставляющееся тело, такое раскалённое до предела и невыносимо узкое, и выбивая самые охуенные в своей жизни стоны, потому что мишины, и мишин бессвязный шёпот с просьбами не останавливаться, и мишины судорожные вздохи и сдавленный рык в замученную подушку. Словно откуда-то из вакуума до ушей долетали пошлые шлепки и мат — уже тяжело было разобрать, чей — капельки пота щекотно стекали по спине и бёдрам, и Миша под ним был такой же сырой весь и скользкий, и такой отзывчивый, такой отдавшийся — елозил по постели, пытаясь придвинуться ближе, твердил «ещё-ещё», когда Князь вгонял свой член до упора и вколачивался бешено, забываясь, пропадая в его Мише окончательно и бесповоротно, пока тот не вздрогнул крупно, сжался просто адски горячо на князевском члене и излился в зажимавшую его князевскую ладонь. С михиным вскриком — осипшим, оборванным, стиснутым из-за невольных сокращений во всём теле — Андрея тут же догнал упоительный спазм, и он едва успел выскользнуть и едва обхватил себя рукой, как тоже с рваным хрипом кончил, падая в изнеможении на Горшка, распластавшегося по кровати чем-то безжизненным и не принимающим форму. Растёкся лужицей, как Князь и хотел. На несколько сладостных минут планета затормозила, лишь укачивая бережно их сплетённые между собой тела и сознания, и Князев затягивался до отказа таким любимым мишиным запахом и целовал невесомо свой укус, как бы извиняясь за него безмолвно, а Горшенёв тоже не торопился никуда, силясь, наверное, просочиться сквозь намокшую под ними простынь и скрыться, потому что когда Андрей наконец сполз вниз, подталкивая Миху, заставляя его перевернуться на бок, тот всё ещё старательно прятал лицо в подушке и вздыхал шумно. - Миш, - тихо, вполголоса звал Андрей, придвигаясь с Горшку поближе, хоть тело наоборот жаждало прохладного ветерочка со всех сторон, - Миш, - он гладил михино размякшее плечо и руку, мял осторожно шею и забирался пальцами в михины мокрые волосы на затылке, - Миш, - прижимался губами к вздымающейся мерно груди, - Миш. Горшок всё-таки показался — всё такой же румяный дико, с губами припухшими и взглядом ещё охмелевшим — и Князев сразу увлёк его в поцелуй, трепетный и лёгкий, глаза в глаза заглядывая и шепча: - Мне с тобой так охуенно, Миш, так охуенно. - Мне с тобой тоже, - откликнулся наконец Горшенёв, отмирая, хмурясь и опуская ресницы — опять смущается — и пальцами пересчитывая андрюхины рёбра, - Пиздец как. - Понравилось? - Да, - на выдохе протянул Горшок, роняя голову на излюбленное место — к Князю на плечо, так, чтобы носом в шею уткнуться можно было — и сгрёб Андрея к себе поближе, ногой обвивая тоже для надёжности, - Пиздец как. Ну, Миш. У нас с тобой всё так. Пиздец как охуенно. Пиздец как сильно тебя люблю.