Рубашка на рубашку

      Шагая в парке вдоль реки, он был руководим исключительным ощущением обделённости, словно было утеряно что-то невероятно важное, хотя, по идее, юноша должен был радоваться выписке из больницы. Иногда до слуха доносятся злобные всплески сигнальщиков на дороге — до того некто хотел поскорее вернуться домой. Но это не столь важно, главное, что здесь — в парке Горького — Гоголь мог спокойно, пусть и тоскливо, вздохнуть. Крутая тропинка приводит его в Нескучный сад, где пасмурное небо лишь добавляло своего мрачного колорита. Казалось, словно в облачные дни здесь осень, несмотря на зелёную листву. Зато тихо и немноголюдно. Юноше хотелось снова совершить какую-то глупость, абсолютно безрассудную и ненужную. Но для начала стоило бы сказать, кто такой есть наш Николай Гоголь и почему он вообще лежал в больнице. Детства вспомнить некому, даже самому Коле, поскольку его он забыл наглухо. Зато помнит университет, точнее, как его исключали из университета за неуспеваемость и множественные прогулы. Изучалось там что-то гуманитарное, быть может… Гоголь не помнит и этого, если вообще знал. А дальше образование кавер-группы, где никто из участников не умел ни петь, ни играть, но очень убедительно делал вид, что это просто стиль игры такой, а не фальш. И как же Никоша в то время начал заигрывать с алкоголем… страшное дело! Один раз до того напился, что в ответ на его полотна сообщений товарищ написал лишь кроткое «закусывай». Справедливости ради, с тех пор Николай действительно закусывает. В конце концов, всё выше сказанное привело нашего героя к передозу таблетками, после чего он и попал сначала просто в больницу, а после и в дурдом, поскольку попытку самоубийства так просто оставлять нельзя было. Даже если Гоголь и не пытался наложить на себя руки, в любом случае, всё в нём выдавало человека явно больного. Слишком больного, чтобы врачи со вздохом сказали: «У каждого свои тараканы». Нет, вовсе нет, тут наблюдался целый зоопарк. В психбольнице Николай регулярно ходил на сеансы терапии, на которых больше всего его поразила проницательность психиатра. Он внимательно слушал Гоголя, задавал вопросы, что-то записывал, и это действительно было… ново. До тех пор юноша мог выговориться только малознакомой девушке в баре, после чего она, хихикая, отводила его в сторону и начинала целовать. И вся эта нежность проходила вместе с алкогольным опьянением, но не здесь. Психиатр всегда был абсолютно трезв и спокоен, он действительно интересовался колиным состоянием. Пусть это и всего лишь его обязанность, но Николая эта причастность приводила в смесь умиления и какого-то грустного восхищения. Да, пожалуй, Гоголь просто хотел, чтобы его выслушали. Поэтому сейчас ему так тоскливо. Деревья мелькают по сторонам размытыми зелёно-коричневыми пятнами, пока тропа не приводит Никошу к выходу из сада. Со всех сторон его окружают дома, между которыми в переулках парочками, а порой и компаниями, стоят разодетые незнакомцы, выдыхающие едкий сигаретный дым. Все они казались Гоголю враждебными и карикатурными. На улице так много людей, что кажется, будто слегка замедли ты шаг — будешь раздавлен. Похожее чувство юноша испытывал на Невском, во время недолгой поездки в Питер, куда он отправился со своей группой гитаристом. Тогда было неимоверно жарко, и, по-видимому, петербуржцы хлынули на улицы, стараясь схватить руками побольше солнечного света. Но в Москве так большую часть времени, а потому Николай не был особенно удивлён. Машины орут, даже ревут, из-за чего даже собственного голоса не слышно, если начать с кем-то диалог. Город бурлит жизнью, порой это пугает. На солнечных местах последние свои дни отцветает сирень, одуревшая от тепла. В тени кусты цветут медленно, еле-еле раскрываясь. Её сладкий запах перемешивается с приторным табаком чьих-то дорогих сигарет, дорожной пылью и кофе. Здания пестрят кафе, вывесками, рекламами, однако выглядит это не особо вычурно, скорее просто добавляет жизни городу. Гоголь идёт и ничего не видит — слишком глубоко ушёл в свои мысли. Проходит в метро, бог знает на какую ветку, потом разберётся и пересядет. Грудь больно сжимает, а сердце колет при каждом вдохе. Николаю казалось, словно он сейчас умрёт прямо на месте. Осторожно, двери закрываются, следующая станция — Шаболовская. Глаза резко открываются. Он в шумном полупустом вагоне. Лампочки старого поезда горят разными цветами: одна белым, другая светло-голубым, третья желтоватым. Николай чувствует, как по его щеке стекает холодная слеза. Становится ещё более мерзко. А тоннель всё не кончается, просыпается страх, что он бесконечен. Сердце бьётся в унисон рельсам. В ушах и где-то внутри головы раздаётся тяжёлое: Тудум-тудум, тудум-тудум… Течёт вторая слеза, а за ней ещё и ещё. Тоска сдавливает лёгкие, всё внутри заполнено шумом метро и собственных мыслей, лишь на секунду мелькает в голове Гоголя: «Сейчас доеду до Октябрьской, а от неё до Парка культуры, затем по красной ветке домой… Только не плачь, пожалуйста, только не плачь, ты сейчас не на сеансе…» Тудум-тудум, тудум-тудум… К конечной станции вагон полностью пустеет. Гоголь шмыгает раскрасневшимся носом и поднимается к выходу по каменным ступенькам. Лицо обдувает тёплый ветер, когда к остановке подъезжает автобус, заглатывая в себя людей. В последний раз Николай платил за проезд кажется… никогда? По своему обыкновению он садится у окна, зная, что ему никто ничего не скажет — прошёл век контролёров. А остальным не то неловко, не то просто нет дела… Выйдя из автобуса, Николай направляется к дому. К съёмной квартире, если быть точнее. В ней живут его товарищи из группы — Ваня Гончаров и Саша Пушкин. Сейчас оба выступают где-то в городе, но Гончар, как его называл сам Гоголь, любезно предоставил запасные ключи, дабы юноша мог первое время пожить с ними. В подъезде его встречает кривая лестница, у начала которой стоит пустая (или же нет?) бутылка из-под вина. Зелёные стены и полумрак лишь ухудшают настроение, из-за чего Николай почувствовал подступающую к горлу рвоту. Он называл это «тошнота-без-тошноты», поскольку при подобных состояниях он так ни разу и не проблевался. Ну же, Коленька, спокойно. Это, кажется, нужная дверь. Остаётся только вставить ключ и повернуть его в замочной скважине… Давай, это просто. Слёзы хлынули с новой силой. На секунду Гоголю показалось что ключ не подходит, что это вообще не та квартира и не тот дом. Всё хорошо, ты молодец. Дверь наконец отворяется и юноша влетает в прихожую. Нащупав выключатель, Николай зажигает свет. — Вот видишь, ты не настолько беспомощный. Гоголь замирает в недоумении. Перед ним мужчина двадцати восьми лет, в тёмно-синей рубашке и чёрных брюках, а его бледное лицо обрамляют такие же чёрные пряди. Да, это точно он.       Его психиатр.