Рубашка на рубашку

Гоголю казалось, что что-то здесь не так. Здесь, в пыльной квартирке на окраине Москвы, где обшарпанные зелёные стены увешаны постерами музыкальных групп, а на столе громоздятся потемневшие внутри от кофе кружки. На часах десять утра, Николай уже минут десять как проснулся, но дальше лежит лицом к стене, боясь двигаться. Потому что чувствует, что ему смотрят в затылок. Гончаров с Пушкиным ушли каждый на свою на работу, где пробудут там до вечера, а потом ребята вчетвером будут репетировать прямо в квартире. Стены, конечно, тонкие, но в этом доме и так мало людей, они вряд ли кому-то действительно помешают. А, и насчёт «вчетвером». Пока Гоголь откисал в больнице, к их группе присоединился ещё один паренёк, причём, судя по всему, школьник. А шевелиться всё ещё страшно. Снова начинает колоть сердце, и, не желая ещё раз заплакать, Никоша зажмуривает глаза и считает до десяти — ему это всегда помогало вернуться из тревог в реальность — после чего резко поворачивается и встает с постели. Комната пуста. «Он, наверное, на кухне», — думает Гоголь, направляяюсь в ванную. Лампочка отдаёт желтизной, из-за чего серое лицо в зеркале кажется ещё темнее, чем есть. Юноша ненавидит факт того, что у него не получится привести себя в порядок без зеркала. Он расчесывает запутавшиеся светлые волосы, собирая длинные пряди на затылке в низкий хвост. А в голове вертится мысль, что лицо у него уродское и в плане черт, и в плане оттенка кожи, и вообще, Коль, ты видел свой шрам на глазу? Прикрой его, господи. Он своей светлостью слишком выделяется на твоём рыхлом сером лице. В таком случае будет лучше содрать кожу с мышц, чем пытаться что-то сделать. Либо просто скрой своё уродливое ебало, нахлебник. Ты даже не работаешь, ты живёшь в чужом доме и ешь чужую еду, обойдёшься без завтрака, а лучше и без обеда с ужином. И вообще… Умывшись холодной водой, Гоголь на секунду остаётся в тишине. Он ненавидит смотреть в зеркало. Нет, всё-таки нужно съесть хоть что-то, хотя бы чаю попить, а потому Николай направляется из ванной прямо по коридору в тускло освещённую комнату с грязными белыми занавесками. На кухне действительно сидел он. Всё в той же рубашке и тех же брюках. Лицо искажает хитрая улыбка, словно он знал больше, чем Николай. Бледные худые руки скрещены на груди, а перед ним ни чая, ни еды, лишь пустой деревянный стол. Гоголь нервно сглотнул. Было в его новом соседе что-то нереальное. Вообще очень подозрительным являлся сам факт того, что Ваня не предупреждал Гоголя об ещё одном сожителе. И сожитель этот был неимоверно тих, к тому же непонятно, где спал всю эту ночь. Две кровати заняты Гончаровым с Пушкиным, диван — Гоголем. Не мог же он спать на холодном кухонном кафеле или, допустим, в ванной! Николай словил себя на мысли, что юноше рядом с ним очень идёт имя Фёдор. Вода в кружке моментально окрашивается, когда в ней оказывается кипяток. Запах чёрного чая потихоньку успокаивает, но всё равно смутно чувствуется жжение чужого взгляда. «Почему он просто сидит и ничего не делает? Даже не ест. Даже воды, блять, не попьёт!» Из приоткрытой форточки дует тёплый ветер, волнуя занавески, заставляя комнату дышать. На потолке зияют трещины, штукатурка явно доживает последние годы. И Гоголь не видит всей этой пыли, не видит выбитого в буфете стекла или холодильника без ручки. В нём никогда ничего не протестовало против такой жизни будто бы… с детства? Сегодня у них репетиция с новым участником. На удивление, он единственный, у кого во всей этой шайке есть музыкальное образование. На скрипке играет. Гончаров сказал: «Ну ты подумай, как хорошо будет звучать «Двупалый человек» Дайте танка, если к твоей гитаре и певучему, ей-богу, голосу, добавить скрипку, какая была в оригинале? Слушателям понравится уж точно». И белобрысый, конечно, согласен, но по его телу проходит мандраж, когда он понимает, что незнакомому человеку придётся объяснять, почему же наш Коленька может заистерить с простой мелочи, лечь на пол и начать кричать, или же заговорить вслух с самим собой, и слава богу, если с собой. Порою его видели разговаривающим со стеной, но Гоголь был глубоко уверен, что перед ним сидит человек. В один из таких психозов он и довёл себя до больницы. Что это было: галлюцинации, суицидальные мысли, обсессия? Николай не помнит. Не хочет вспоминать. В такие времена ему помогают выступления, но вот незадача — в тот момент ему было так плохо, что он не мог встать. В дурдоме ему, несомненно, помогли. Особенно тот психиатр. Да, именно тот, что сейчас сидит и внимательно наблюдает за тем, как Гоголь аккуратно отпивает из потускневшей кружки горячий чай. Что обладает подозрительно плавными и тихими движениями. К которому несчастный больной привязался чересчур сильно и довёл себя до смертельной тоски. Слышен только шорох занавесок, и Николаю вспоминается строчка из песни. Он вообще привык описывать свои чувства через цитирование.       Все молчат, но и в каждом молчании свой акцент. Ладно, эта тишина уже надоедает, согласны? Так что не буду вас томить. — И долго мы будем вот так молчать? — голос белобрысого неожиданно для него самого звучит довольно громко, разрезая воздух. — Сколько Вам угодно, — отвечает врач, и Гоголь готов поклясться, что в этот момент будто почувствовал его голос где-то у себя внутри. — Не стоит на «Вы», меня это смущает. — Вот как? Хорошо. — Я не знаю, какой сегодня день недели, но… разве ты не должен быть на работе? — Нет, вовсе нет. Об этом можешь не беспокоиться. Лучше скажи, — Фёдор почти бесшумно встает из-за стола, а его шаги слышатся где-то далеко-далеко, — как ты себя чувствуешь? Никоша мелко вздрогнул, почувствовав на своём плече смутное ощущение чужой руки. Да, ему очень этого не хватало. Чьей-то причастности. Элементарного вопроса, от которого внутри становится чуть теплее. Щёки и уши начинают краснеть от одной только мысли, что психиатр спросил об этом Гоголя вне сеанса. «Да, может я обманываюсь, но это чертовски приятный обман, покуда я не вижу правды», — думает юноша и оборачивается к собеседнику. Сейчас, на кухне, Фёдор выглядит… иначе. Не как в больнице. В чём именно заключается это различие — Николай ещё для себя не понял. Но это и не важно, главное что сейчас они рядом. — Ну я… мне было плохо последние недели. Честно, я думал, что умру. — говорить слегка неловко, когда на тебя так пристально и нежно смотрят два аметистовых глаза, а ведь совсем недавно Гоголь мог об этом только мечтать. — У меня снова были боли в сердце. Вчера в метро я был готов лечь на пол и заорать как дитё малое. Или как Летов на концерте, не знаю, ха-ха-ха… — Но сейчас всё хорошо? — Сейчас всё… намного лучше, — белобрысый со смущением смотрит в свою кружку, подмечая, что он никогда не видел у людей фиолетовых глаз. И они начали говорить. Гоголь по своему обыкновению наворачивал круги по комнате, что-то рассказывая, изредка проверял, не осталось ли ещё немного чая. Фёдор лишь внимательно слушал, иногда хихикал или же ласково смотрел, если попадалась неприятная или грустная история. О себе не было смысла рассказывать, Николай этого не просил и не ждал, просто хотел, чтобы Федя был рядом. И всё. — Знаешь, меня ещё вот что беспокоит, — продолжал Гоголь, «отпив» из пустой кружки, — вот есть же на брюках карманы-обманки. Ну то есть хуйлуша такая, полосочка ткани так пришитая, что это будто край кармана, хотя на деле кармана никакого и нет. — Ну есть. И что с того? — А вот можно ли… Не, ну в теории, конечно, можно, но мог бы я на практике, вырезав все эти карманы-обманки, распрямить их, разложить, что из этих маленьких кусочков ткани получилось бы одно большое полотнище, и сшить из этого полотнища полноценные брюки? — По идее мог бы… А зачем тебе брюки из карманов-обманок? — У меня есть наивная такая мечта что… что если я смогу сделать что-то настолько трудное и абсурдное, то мне подчинится и задача простая, например, — Николай слегка замялся, а после продолжил с грустной улыбкой, — перестать быть таким одиноким. Ну это же глупость, если человек смог из карманов-обманок сшить брюки, но не смог найти себе кого-то близкого!.. В комнате на секунду стало тихо, и Гоголю показалось, что он стоит абсолютно один. — Какая хорошая мечта… — глаза брюнета уставились куда-то в сторону, а брови слегка нахмурились в размышлении. Время постепенно близилось к вечеру. Уставший говорить, Николай вернулся в гостиную и лёг на диван. Его переполняло новое и доселе неведомое чувство. Какая-то тёплая и приятная тревога, о которой он читал на уроках литературы. Сердце начинало биться чаще, ведь буквально в одной квартире с ним сидит человек, который его понимает и слушает. И уже не так сильно волнует странность нахождения этого человека здесь. И слава богу, что он есть, честное слово… Из мыслей Гоголя вырывает звонок в дверь. Гончаров с Пушкиным предупреждали его о том, что новоиспечённый участник придёт пораньше, но тем не менее, белобрысого слегка передёрнуло, он боялся знакомиться с новыми людьми. «Давай, нужно всего лишь открыть дверь. Этот человек не настроен против тебя, так почему же ты так дрожишь?» С трудом собрав мысли, Николай открыл дверь, и его взору предстал юноша среднего роста, сразу видно, что школьник. На нём был бежевый плащ, а в руке чехол, очевидно, со скрипкой. Волосы покрашены в пепельно-сиреневый сплит и собраны в хвост на затылке. Паренёк младше Гоголя лет на… десять? Но, тем не менее, выглядел он куда увереннее Никоши — лицо абсолютно спокойно, тогда как белобрысый, неловко поджав губы, постоянно отводил взгляд в сторону. — Привет, тебе наверное Ваня уже всё рассказал… Ты это… проходи. Меня Колей звать. — А, да, привет. Я Серёжа, приятно познакомиться. Парни прошли в гостиную, и Гоголь внезапно осознал, что за всё это время ни разу не взял гитару в руки. Даже не проверил, настроена ли она. Проблемы настолько выбили его из жизни, что в голову даже мысль не пришла о том, чтобы вспомнить, каково это — играть и петь. Прыгать на сцене и слышать, как тебе во всю голосину подпевают. На самом деле Николаю этого действительно не хватало, но голова была набита какими-то загонами, больницами, рецептами на препараты, сочувственно-недоверчивым взглядом фармацевта в аптеке и его чёртовым диагнозом. Недуг, из-за которого он слышал и видел то, чего нет. Навязчивые мысли произносились чужим голосом, а ощущение на себе чужого взгляда или даже взглядов было постоянным. И во всём этом хаосе голосов и теней Гоголь чувствовал себя совершенно одиноким. Он не боялся, что за его спиной действительно окажется наблюдающее нечто, нет, он боялся, что там никого не будет и Николай просто сходит с ума. Один. А потом состояние ухудшалось. И в один из таких эпизодов он и попал в больницу с передозом. Но тогда Гоголь уже не понимал, что сошёл с ума. — Э-э-эй, Коля! Ты меня слышишь? — Серёжа щёлкал пальцами перед лицом белобрысого. — А? Извини, что-то случилось? — Никоша проморгался и неловко улыбнулся. — Ну, я начал рассказывать про следующий концерт, а потом заметил, что ты просто пялишь в одну точку. Всё хорошо? — Да, всё нормально, извини… — Ничего страшного, у меня тоже иногда так бывает. Может выпьем чаю? — Было бы славно. И в сердце Гоголя что-то ёкнуло. Фёдор. Как их представить друг другу? Серёж, знакомься, это мой лечащий врач, лечит он меня, кстати, от бреда и галлюцинаций, как тебе? Но на кухне уже никого не оказалось. «Ушёл в другую комнату», — подумал Николай и словил себя на мысли, что не слышал шагов. Вообще Серёжа выглядел вполне невозмутимым малым, пусть и слегка нервозным. Кончики пальцев слегка подрагивали, а в медленных движениях наблюдались рывки. Больше всего Гоголя в парнише заинтересовали глаза. Серые и полные решимости. Причём решимости холодной, какой обычно не хватает в его возрасте. У него скрипка, навыки и целая жизнь впереди. Перед ним Москва и возможности. Николай, что не знает нотной грамоты, поглядывает на Серёжу украдкой, завидуя белой завистью. И немного тоскуя. — Так вот. Ваня сказал, что может обучить меня какому-нибудь несложному басу. У вас вообще какое распределение по инструментам? — Ну… Я пою и играю на гитаре, Ваня второй гитарист, Саша на барабанах. — И всё? — парень удивлённо вскинул брови. — Агась. Изначально это вообще не задумывалось как что-то серьёзное, вот и людей так мало. Музыкальный коллектив из скучающих студентов-друзей. А разве тебе не рассказали об этом? — Ваня просто объяснил мою роль и всякие формальные моменты, а остальное сказал спросить у тебя. — А чего так? — Не знаю. Наверное считает, что ты сделаешь это лучше него. — Возможно… Ладно, пошли я хоть инструмент настрою. Мы пока можем без барабанов попробовать сыграть. Гоголь поставил свою кружку и направился в гостиную, где в пыльном чехле стоит его забытая миром электрогитара. Он с трепетом почувствовал, что возвращается к жизни.