To Pause Time With You

Декабрь 1888 год

То, что сначала поездка была тихой, ничего не означало, ведь всё быстро превратилось в балаган. Даже в первом классе ни один столик не оставался пустым. Иностранцы сидели с другими, такими же, а дворяне стояли плечом к плечу в центральном проходе, чтобы уступить место дамам. Обилие багажа не делало ситуацию лучше. Но приближались праздники, и ожидалась метель. Таким образом, все должны были добраться до Лондона, пока пути не завалило снегом на ближайшие месяцы. Джозеф сидел в дальней части вагона за одиноким столиком. Почему-то с ним никто не сидел. Мужчины вокруг него предпочли бы встать, даже когда он передвинул свою сумку под стол, чтобы освободить место. Всё в порядке, должно быть дело в оконной трещине. Они не хотят простудиться, вот и все, убеждает он себя. Уже больше часа он не может перейти к следующей странице своей книги. Чужие взгляды жёсткие, каждая пара глаз, бросивших взгляд в его сторону, прожигает его кожу. Он едва может дышать, когда чувствует, что за ним наблюдают. Он сюда не вписывается. Джозеф это знает. Бормотание, которое слышно от пожилых мужчин, говорит ему достаточно. Но единственное место, где он вписывался — исчезло. По всем причинам он рад этому. — Уважаемые пассажиры, мы приближаемся к Кингс-Кроссу. Пожалуйста, будьте готовы быстро выйти из вагона и берегитесь скользкой плитки, когда спуститесь! — Объявляет проводник. Слава богу, думает Джозеф, прежде чем поднять сумку, покинуть своё место и пробраться сквозь людей к двери. Он едва может протиснуться, и некоторые пытаются неосознанно препятствовать, но, к счастью, его тонкое тело может иметь некоторые преимущества. Поезд останавливается, дама открывает дверь, и Джозеф выходит, прежде чем дверь запирается. Фотомагазин, всего три квартала, и я могу вернуться домой. Он считает свои шаги, его губы бормочут, поскольку он едва может удержать числа в занятом уме. Вот уже три месяца как он не фотографирует. По крайней мере, это дало ему время заняться рисованием — навыком, который он практиковал со старым другом. Его звали Эдгар, и Джозеф всегда дразнил его, говоря, что он будет лучшим Охотником, чем он сам. В те дни, когда никого из них не вызывали в матчи, они часами занимались искусством на чердаке, сплетничая о богатых снобах, среди которых они выросли, и об обитателях поместья. Джозеф даже узнал его тайну. Однажды днём, когда Эдгар был на матче, а Охотник был свободен, он решил в одиночку посетить художественную комнату. Но Эдгар забыл убрать свою вчерашнюю картину, и Джозеф быстро осознал чувства Эдгара к другому выжившему, Луке. В тот вечер Джозеф рассказал Эдгару о том, что видел. Потому что он знал, что тот будет огорчен, если кто-то увидит его искусство таким образом, но ещё больше, если он узнает, что никто не поддерживает его. Но то, как Эдгар запечатлел тёплые глаза Луки, эту мягкую улыбку и игривые волосы, было чувственно. Романтично. У Джозефа затрепетало в груди и выступили слёзы, когда он увидел что-то такое приятное в этом ужасном поместье. Лука и Эдгар долгое время были вместе, до того, пока Лука внезапно не попал в тюрьму и перестал отвечать на его письма. В поместье он не мог вспомнить Эдгара. Даже когда художник плакал, обхватив лицо руками Луки, тот всё ещё не мог узнать человека, которого любил с тех пор, как они были подростками. Но это изменилось. Он вспомнил это в раунде против Джозефа, когда лезвие опасно упиралось в шею. Он звал своего «Эдди». Излишне говорить, что Джозеф отвёл его в подземелье. Наблюдение за тем, как их отношения восстанавливаются, было одним из его лучших воспоминаний. У него всё ещё есть фотография, которую он сделал, где-то в их комнате, на фоне одной из грязных стен. Лука так и не смог вспомнить многое из их прошлого, но у него появились новые воспоминания. Со временем, Эдгар перестал посещать чердак. Это никогда не злило Джозефа. Он был рад снова видеть своего друга счастливым. Мысли о поместье никогда не бывают приятными. Ошеломлённый, Джозеф замирает. Одна снежинка падает ему на кончик носа, затем вторая. Проходящий мимо мужчина толкает его плечом. Но он не может двигаться. Почему они заставили меня делать эти вещи? Он сжимает грудь, зажмурив глаза. Я любил их. Все они были моими друзьями. Почему я причинил им боль? Их крики воспроизводятся в голове, перекрывая фоновый звук скачущих по дороге лошадей. Я больше никогда их не увижу. Я потерял всё. Небо плывёт, и здания грозно нависают над ним. Его зрение становится расплывчатым, когда он начинает тяжело дышать. — Сэр, вы в порядке? — Мягкий женский голос спрашивает его, она нежно держит его за руку. Трейси? Он поднимает взгляд, ожидая увидеть блондинку с короткими волосами. Он скучает по её глупому роботу и выходкам, благодаря которым она смогла заминировать поместье. Вместо неё — пожилая женщина с коричневыми волосами. Незнакомка. — Ох, простите меня. Воспоминания, не более. Я в порядке, — отмахивается он. — Ты уверен, милый? Недалеко от дороги есть больница… — Я в порядке, правда. Пожалуйста, не позволяйте мне больше задерживать Вас, я не хочу, чтобы Вы простудились. — Дама отступает, хмурясь: — Я понимаю. Желаю тебе поправиться, — она тихо молится, уходя. Джозеф убегает, не желая беспокоить других людей. Чрезмерное внимание заставляет его чувствовать себя некомфортно, но такому, как он, трудно оставаться незаметным. Люди жалуются на его глаза, на то, что они такие бледно-голубые, что люди думают, что они вовсе белые. Эти оскорбления не ранят. Это то же самое, когда они осуждают его тело и указывают на его одиночество; вот это обижает больше всего.

***

Фотомагазин пуст. Ни для кого не удивительно, что это дорогое хобби, которым многие не заинтересовались. Но для Джозефа это то, как он замедляет время. Не то, чтобы жизнь шла быстро. Часто всё кажется слишком медленным. Это одно из немногих мест в Лондоне, которым он всё ещё может наслаждаться. В детстве он любил город. Он и его брат бегали по улицам. Тогда Джозеф чувствовал себя лучше, чем сейчас. Город. Всё это напоминает ему Клода. Его дорогой брат… он никогда не забудет свою половинку души. Джозеф бродит по пустому магазину, который заставлен художественными принадлежностями для всех направлений. Заманчиво скупить все краски подряд, но он знает, что они ему не нужны. Деньги не проблема, но хлам… Чем хуже становится его моральное состояние, тем больше его дом забит ненужными вещами. Прикусив язык, он идёт в заднюю часть магазина, где его терпеливо ждёт продавец. — Добрый день, Джозеф. Вы так давно не были здесь! — Что же, продавец даже помнит его имя. — Как-то так, я был занят и не мог найти время, чтобы прийти, — солгал Джозеф. — Не беспокойтесь. Что я могу принести Вам? — Несколько коробок плёнки и новую крышку объектива, пожалуйста. Мужчина уходит куда-то вглубь. После нескольких глухих звуков и стуков, он возвращается с заказом. — Это всё? Вы можете немного осмотреться, — говорит он. Джозеф делает паузу, его охватывает искушение извлечь максимум пользы из этого визита: — Позвольте мне немного прогуляться вокруг. Он возвращается к краскам, эта баночка с малиновым розовым привлекла его внимание. Идеально подошло бы, чтобы нарисовать цветы, которые растут за окном его спальни. Потянувшись к ней, он случайно берёт в руки совершенно другую — золотисто-жёлтую. Этот цвет похож на цветы, которые он видел в том гробу. Гроб в поместье. Это всё, что он видит перед собой сейчас, он не может этого забыть. Хрупкое тело, лежащее внутри; цветы, обрамляющие фигуру, черная жидкость, заливающая кресло, словно проклятие. Протирая глаза, он панически осматривается вокруг. Другая стена, на которой когда-то висели полотна, заменена небольшими пакетами. Воск. Он видел эту марку раньше, он знает, как хорошо он лепится просто от тепла человеческой руки. Он видел, как его использовали для лепки носа, подбородка, губ. Мне нужно идти, всё напоминает мне о нём. Он человек, который заставил Джозефа сдаться. Тот, кто заставил его перестать причинять боль выжившим, даже если это причиняло боль ему самому. Тем не менее, Джозеф берёт обе баночки с краской, но решил не брать воск. Мужчина возвращается к прилавку со своими находками, продавец выставляет ему счёт, а Джозеф оставляет ему несколько монет, намного больше, чем он должен, но он никогда не заботился о сдаче. — Спасибо, Джозеф. Ни пуха, ни пера! — Блондин мягко улыбается, прежде чем снова спрятать лицо в огромный шарф. Плотно кутается в пальто и достаёт перчатки — снег усилился. Он возвращается обратно, и его сердце успокаивается, ведь он замечает меньше людей, чем раньше. На самом деле, дороги практически пусты. Однако его сердце начинает трепетать вновь так сильно, что кажется, будто ему вонзили меч в грудь. Я не могу снова поддаться панике, мне просто нужно идти домой. Он бежит, кусая губу, чтобы заглушить боль. Снегопад становится гуще, но Джозеф не может остановиться. Он позволяет снегу налипать на его волосы и покрыть одежду белым цветом. Холод терзает его, пока мужчина не достигает безопасного места. Железнодорожный вокзал. Он пришёл слишком рано. Поезд ещё не прибыл, и никого на станции нет. Или ему так показалось на первый взгляд. За фонарным столбом стоял человек с серыми волосами, но лицо у него было ещё молодым, без морщин. Эти мягкие черты, каждая его часть была серой, кроме розового оттенка, заливавшего щёки. Как и Джозеф, незнакомец тоже прятался за шарфом, но был… таким невзрачным и бледным. Он знает этого человека. Сначала Джозеф едва мог заставить свои ноги двигаться. Как бы он ни хотел уйти, его мозг говорит обратное. Но тут человек начинает двигаться, и он уходит. Нет, я должен его увидеть! Прошло так много времени с тех пор, как Джозеф пытался с кем-то заговорить. Он думал, что ненавидит общаться с людьми. Хотя это не первая их встреча. — Хэй! Сэр, мы случайно не знакомы? — Кричит он, направляясь в его сторону. Мужчина его не слышал. — Э-эй, ты. Эй! Пожалуйста, — кричит он, начиная бежать. Мужчина останавливается. Поворачивается и крепко сжимает свой дипломат. — Я думаю… я клянусь, что знаю Вас, — говорит Джозеф, приближаясь к мужчине. Незнакомец сильно вздыхает, его рука поднимается, чтобы убрать чёлку с глаз. Обернувшись, он показывает своё лицо. — Джозеф..? — Он хрипит, держась за грудь.

Поместье, 1887 год

— Ты сказал, что это будет твоя первая игра с Бальзамировщиком, верно? — Спрашивает Мэри. — Да, понятия не имею, чем он занимается. Не думаю, что у меня даже была возможность встретить его в коридорах. Он, должно быть, очень скрытный, вот и всё, — отвечает Джозеф. — Я слышала, он убивал людей. — Действительно? — Да. Так что я уверена, что вы отлично поладите, — Мэри дразнит Джозефа, который отчаянно стонет от её комментария. — Дашь ли мне какой-нибудь совет для предстоящего матча? — Спрашивает Джозеф, поднимая свой меч и направляясь к двери. — Ты знаешь, я ничего не могу сказать, не хочу разочаровывать Барона. — Ты права, извини. — Мэри прикусывает язык, затем поднимает руку, чтобы он остановился: — Только не беспокойся о том, что его никто не спасает. Джозеф кивает, осторожно закрывая за собой дверь. Во время долгого пути к игровой площадке он не может не попытаться расшифровать, что имела в виду Мэри. Его никто не спасает? Но как он продолжает играть? Во всяком случае, может быть, люди не хотят его спасать? Как жестоко! Раунд начинается, Джозеф быстро сбивает Нортона и Марту в фотомире и начинает искать в реальности. Наконец, он замечает шаги. Маленькие, словно кто-то ходил на цыпочках, но все же заметные в свежей грязи. Кровь капает на землю, всё больше и больше. Он поворачивает за угол, и вдруг у него звенит в ушах. Всё красное. Он дезориентирован. Ракетница Марты, чёрт возьми. Она была исцелена вовремя, но кем? Пыль наконец оседает, и когда его бледные глаза не затуманены ничем Джозеф оглядывается, снова замечая следы. И вдалеке видит его. Бальзамировщик. Он неосознанно ведёт Джозефа в область с хрупкими стенами, которые рушатся от лёгкого толчка. Сомнительно, что он знает. Он же новичок. Проверяя свою догадку, Джозеф ударяет стену между собой и бальзамировщиком. Тот всхлипывает и спотыкается — он ранен. Это будет легко, усмехается Джозеф про себя. Он следует за бальзамировщиком в дальний угол карты, вдали от каких-либо шифров. Он не видел никого с момента своей первой фотографии. Бальзамировщику негде спрятаться, а убежать и подавно. Джозеф стоит на каблуках, их разделяет всего метр. Если бы Охотник замахнулся, он бы его сбил, но он предпочитает ждать. Его как будто куда-то ведут. Бальзамировщик достигает угла карты и замирает, поворачиваясь лицом к врагу. — Desolée, — говорит Джозеф, прежде чем вонзить тонкое лезвие ему в грудь. Бальзамировщик кашляет, и его белая маска окрашивается в красный цвет. Как бы Джозефу это не нравилось, он знает, что они не умрут. У Барона нет такой цели, пока нет. Пока он не будет удовлетворён экспериментами. Тот не в силах подняться с пола, и Джозеф несёт жертву к стулу, затянув в фотокарточку. Но тут стул начинает заливать чёрным и человек закрывает глаза. Прошло семь секунд, прежде чем он исчез, и вдруг со всей карты загорается свет от заведённых генераторов. А всё из-за того, что Джозефа тянуло к Бальзамировщику, как насекомое к сладкому. Джозеф проиграл этот раунд. У выходных ворот он издалека помахал им на прощание. Новичок был там, сжимая грудь, пока Эмма поддерживала его. Они сбираются уходить, когда Джозеф окликнул его: — Новенький, как тебя зовут? Тот с беспокойством смотрит на Марту, которая уверенно кивает ему. Он стягивает маску и говорит: — Меня зовут Эзоп, Эзоп Карл. Джозеф кланяется ему: — А я — Джозеф. Приятно познакомиться, Эзоп.

***

— Да, это я. Я так счастлив, что ты помнишь, — говорит Джозеф, боясь прикоснуться к нему. — Эзоп, мне так жаль за всё.