Автоответчик

      «Выходной» — заветное слово для каждого работающего человека, но только не для Кавеха. Когда для всех наступали долгожданные выходные, для него наступали самые долгие два дня, которые тянулись непрерывным и скучным потоком. Кавеху приходилось закапываться в горы материалов, книг, иностранных лекций, чтобы не оказываться наедине с собой, а по большей части со своими мыслями.       Страшнее всего, когда твое собственное сознание хочет твоей смерти.       Раньше одиночество наводило на него тоску, погружало в ностальгию и горькие сожаления, заставляя томиться его в унынии и апатии. Сейчас оно пугало его. Ведь тогда он окажется наедине с чертовым ящиком Пандоры, скрытым в собственном сознании. Только поднимешь крышку — все, пиши «пропало». Его сразу бы накрыло волной трещин, покрывающих его изнутри, которые он старательно скрывал улыбкой.       Ведь он — идеальная статуя, которая сломается, стоит только найти в ней изъян.       В такие дни, когда Кавех оставался один, если он не забивал свое время хоть на секунду, сознание обязательно подкидывало ему: «Я так устал. Может легче было бы исчезнуть?». Изо дня в день он жил с этой мыслью. Он ел с ней, спал, ходил на работу. Подобные мысли повторялись до бесконечности, если их вовремя не заглушить. Поэтому он снова возвращался к работе, в очередной раз погружался с головой в черное веретено слов на бумаге, выписывал важные тезисы для своих лекций. Спрашивается, почему он до сих пор не сдался? Почему забивал себе голову чем угодно, только бы не слышать навязчивый шепот собственных мыслей? Кавех и сам бы хотел знать. Наверное, вера всему виной. Он же идеалист. Может пройдет еще немного времени и мир станет для него хоть чуть-чуть добрее?       Но сегодняшнее утро субботы выдалось совершенно иным. Кавех проснулся с ужасным похмельем, что, в принципе, было не удивительно. Но вот то, что он постоянно смотрел на пыльный мольберт, заваленный кучей вещей — это да. Пока он со стонами вставал с кровати, пока приводил растрепанные волосы в божеский вид, пока пил кофе, перебирая раскиданные листы с лекциями, он все время смотрел в темный захламленный угол, который игнорировал все это время.       Еще в начале, когда Кавех только переехал к Аль-Хайтаму, он правда пытался снова взяться за карандаш. Он изводил себя ночами, пытаясь вернуться к старому себе, пытаясь снова стать нормальным. Его тошнило, бросало в холод, он задыхался до черных пятен перед глазами, несмотря на то, сколько алкоголя он в себя вливал. Он чувствовал, как его разъедает изнутри от этих ощущений, как его конечности немеют, как только он подводил грифель карандаша к белой поверхности листа. В конце концов он сдался.       Но после вчерашнего разговора с Аль-Хайтамом он все никак не мог отделаться от мысли. Вдруг… Вдруг в этот раз он сможет?       Кавех еще полчаса бродил вокруг мольберта, невзначай убирая с него вещи, но все никак не решался. Он прожигал деревянную конструкцию глазами, но упорно продолжал делать вид, что занят подготовкой к лекциям. В конце концов, проверяя подготовленный материал на ноутбуке, он понял, что напутал все, что только можно. Впервые за долгое время его мысли затихли и сосредоточились на одной единственной возможности.       Кавех, отложил ноутбук в сторону, переплетая пальцы рук. Если он просто попытается, ничего ведь не изменится? Мир не рухнет. Правда ведь?       Архитектор робко достал лист белой бумаги, прикрепил его на планшет. Он бережно разложил на столе наточенные карандаши. Пальцами он нежно пробежался по ним, словно вспоминая. Кавех посмотрел на белый лист. Перед глазами образ давно забытого пейзажа. Карандаш в руке ощущался так настольгически. Так по родному, словно он родился уже с этим ощущением.       Кавеху было страшно подойти к мольберту. Казалось его тело протыкали множеством игл, и кто-то зябкими пальцами проникал под грудину, сжимая его сердце, но он решился. Руки дрожали. Он обнял себя за плечи, закусив губу, убеждая: все будет хорошо. Все будет хорошо…       Он посмотрел на мольберт. Белый лист раньше представлялся как неимоверное количество возможностей, идей, как мечта, которую он может нарисовать своими руками. Сейчас же белый лист казался ужасающей пустотой, которая скрывалась в его душе.       Казалось, настало время ее чем-то заполнить.       Кавех поднес карандаш к шершавой поверхности листа. Эфемерные пальцы сомкнулись на его шее, сдавливая. Трудно дышать. Еще пару миллиметров и грифель коснулся бы листа. Он замер. Кавех почувствовал, словно бумага обжигала его руку. Невыносимо. Он знал, что эта боль нереальна, но его выворачивало от этих ощущений. Хотелось сбежать, спрятаться. Рука не переставала дрожать. Вкус крови во рту из-за обкусанных губ. — «Еще чуть-чуть», — он продолжал себя убеждать.       Кавех попытался провести хотя бы одну линию на этом белом листе. Хотя бы одну! Грифель коснулся бумаги. Он не смог вздохнуть. Боль становилась все отчетливее, парализуя его руку. — «Ты снова хочешь, чтобы кто-то пострадал из-за твоих желаний? Тебя ничему жизнь так и не научила?», — удрученно шептал собственный голос в голове. — «Убери руку. Так будет легче и тебе, и окружающим.», — казалось, что кто-то положил холодную ладонь ему на запястье, словно пытаясь его остановить от очередной ошибки.       Кавех опустил голову, не смея смотреть на пугающую белизну бумаги, но руку не убрал. Голова гудела, словно по ней упорно били молотком. Мыслей становилось все больше. Белый шум заливал дышащий на ладан разум. Шум в его голове был невыносим. Он сам себя убеждал, что это бессмысленно, бесполезно, что ни к чему хорошему не приведет. Его желания всегда приносят ему только боль… Кавех сжал руку и с сильным нажимом провел карандашом по листу, порвав бумагу, сломав грифель, оставив после себя только черную жирную линию, рассекающую бумагу наискось.       Кавех рухнул на пол, отчаянно сжимая свою белую футболку на груди, сквозь слезы пытаясь набрать воздуха в легкие. Он задыхался, не выпуская из рук карандаш. Снова ничего не вышло. Снова все бессмысленно. Кавех сжался, смотря на свои руки. Хотелось заплакать. Но ведь все слезы он уже давно выплакал, не так ли? Он оперся спиной о стену, пустым взглядом продолжая смотреть на сломанный карандаш.       Идеальная глянцевая поверхность с золотым тиснением. Грифель был сломан.       В карандаше он видел себя: сломанный, бесполезный, более не способный делать то, на что он способен. Кавех уткнулся лбом в колени, пытаясь выбраться из капкана собственных мерзких и мрачных ощущений, который облепляли каждый сантиметр его души. Он казался себе грязным. Но отмыться от этой скверны, сотканной из собственных сожалений, страхов и пресловутой вины, он никак не мог. Люди, к сожалению не умеют выворачиваться на изнанку.       Лучше бы Кавех и не пытался снова начать рисовать, ему было бы хотя бы не так плохо, как сейчас. Зачем он вообще послушал Аль-Хайтама? Он ведь обещал себе больше никогда…       Дверь в комнату открылась, отвлекая от собственных сокрушений. Из дверного проема на него смотрел сосед с кружкой чего-то. Растрепанные серые волосы, словно тот только проснулся, свободная белая футболка и темные домашние штаны. По бирюзовым глазам, как всегда не ничего не понятно. Кавех смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как на него накатывали усталость и раздражение. Он ведь просил не врываться в его комнату! — Ты так шумел с утра по раньше, что я проснулся, — словно прочитав его мысли, устало сказал Аль-Хайтам. — Что за погром ты тут устроил? — Прости, — зажатое и скомканное, как и сам Кавех в этом моменте.       У Кавеха не было никаких сил спорить с соседом, он прокручивал в пальцах карандаш, продолжая прожигать его взглядом. Аль-Хайтам по хозяйски зашел в комнату, всучив в руки Кавеха стакан. Архитектор сразу понял, что это средство от похмелья. Он усмехнулся, если бы это был кто-то другой, а не его сосед он бы почувствовал благодарность, но Хайтамом явно двигало что-то другое. Например, что от Кавеха наверняка ужасно несет алкоголем, из-за чего он мешает работать Аль-Хайтаму. Или что-то в этом духе. — Решил удариться в экспрессионизм? — хмыкнул Аль-Хайтам, присев на кровать, разглядывая испорченный лист. — Тебе какая разница? Вот вечно ты лезешь не в свое дело! Если бы не ты… — Кавех прикусил язык, утыкаясь обратно в колени.       Он не хотел срываться на соседе. Не хотел, но сделал это. Снова его характер все портил, он снова стал причиной чужого дискомфорта. — «Давай, Аль-Хайтам, накричи на меня, съязви, накажи. Убей своими холодными словами наполненными желчи», — думал Кавех. — «Я ведь заслуживаю наказания».       Но Аль-Хайтам лишь вздохнул и одним движением забрал сломанный карандаш из его рук. Кавех возмущенно посмотрел на соседа из подлобья. Почему тот всегда поступает так, как он совсем не ожидает? Кто-нибудь вообще может предугадать дальнейшие действия этого странного человека? — Что ты делаешь? — неудержался Кавех от вопроса. — Точу карандаш, а что не заметно?       Привычная усмешка на чужих губах. Рубиновые глаза ловили каждое движение, каждое изменение в человеке напротив. Как длинные пальцы аккуратно прокручивали карандаш в точилке, веером снимая с него лишний слой, как некогда сломанный карандаш вновь обретал прежний облик. Кавех смотрел на это несколько завороженно, словно тот сотворил только что чудо.       Он поднял взгляд чуть выше, наблюдая за лицом соседа. В свете солнца серебряные волосы сияли особенно прекрасно, а бирюзовые глаза затмевали своей глубиной любое самое красивое море. Архитектор отвернулся. Слишком ярко. До рези в глазах. Через пару секунд в руках Кавеха был наточенный карандаш. — Ты смотрел на него так, будто с ним покончено и он стал бесполезен. Вот я и решил показать тебе, что существует такой инструмент, как точилка. Будь благодарен, — язвил Аль-Хайтам.       Кавеха немного отпустило. Петля, обвивающая его шею, ослабла. — Уж извини, но таким не пользуюсь. Как профи я точу карандаши только канцелярским ножом, — нагло ответил Кавех.       На лице соседа странная полуулыбка. Знать бы еще, что она значила? Кавех сразу надулся, словно рыба фугу, приготовившись к контратаке. — Все профи начинали с азов. Может и тебе перестать быть таким самоуверенным и начать с малого? — усмехнулся Аль-Хайтам, разглядывая испорченный лист. — Да что ты понимаешь? — фыркнул Кавех, но слова Хайтама запомнил и аккуратно положил на полочку на подкорке сознания. — Даже если начинать с малого, как это поможет?! Я же абсолютного ничего не могу нарисовать. Даже чертовы каракули!       Сосед прыснул, словно только и ждал этих слов, заставляя Кавеха обиженно прожигать того взглядом алых глаз. Но делать это он сумел не долго, ведь лицо Хайтама довольно неожиданно оказалось на одном уровне с его. В близи холодные бирюзовые глаза заставляли нервничать его еще сильнее. Он чувствовал себя ребенком пойманным после проказы, что стыдливо прячет взгляд от родителя. Но разве он что-то не то сказал? — Ты же не ребенок, чтобы тебе все разжевывать, — снисходительно сказал Аль-Хайтам, вызывая у Кавеха очередной приступ гнева. — Но подскажу. Тебе стоит вернуться в начало и разобраться со всем скопившемся хламом. Может тогда тебе станет хоть чуть-чуть яснее зачем ты все это делаешь.       Серая макушка склоняется в сторону приоткрытой коробки. Кавех побледнел только заметив, что случайно вытащил и своего потаенного уголка не только мольберт, но и то, что он навсегда хотел бы запрятать куда-нибудь подальше, не только в своей комнате, но и в своей душе.       Кавех почти сразу сорвался со своего места, заталкивая коробку в самый темный угол шкафа. Его сердце бешено стучало от волнения и давно забытых воспоминаний. Все в нем внутри болезненно сжалось. — Это всего лишь коробка со старыми вещами твоей матери, — удрученно вздохнул Аль-Хайтам, нахмурившись, глядя на архитектора. — А ты прячешь ее, словно в ней сокрыта тайна мироздания, которую не положено знать никому, даже тебе. Может, спустя столько лет стоит узнать хотя бы что в ней? — Тебя это не касается, — огрызнулся Кавех, обнимая себя за плечи.       Он всегда так делал, когда хотел сбежать. Куда-нибудь сбежать. Или просто исчезнуть. И Аль-Хайтам прекрасно об этом знал. — Я думал ты хоть немного изменился за эти несколько лет, Каве… — взгляд соседа показался Кавеху обреченным и усталым. — Но ты все также продолжаешь топить себя в болоте полном сожалений о прошлом.       Архитектор хотел рассмеяться Хайтаму в лицо, заявив, что все не так, но он так и не смог ничего сказать. Он просто кусал губы от досады и обижено смотрел, как сосед уходит из его комнаты, ведь каждое его слово, как всегда попало в самую точку. Коллеи была права — Аль-Хайтама считали гением, потому что слова в его устах — это инструменты способные убить. Они, острые словно кинжалы, болезненно впивались куда-то под кожу, безжалостно раня своей правдивостью.       И Кавех стоял по среди комнаты зажатый, словно пружина. Он не знал куда деть себя от себя, от переполняющих его эмоций. Слова Аль-Хайтама расковыряли давно загноившуюся рану. Лучше бы не трогал. Не бередил его душу.       Сейчас из-за соседа ему приходилось тяжело дышать и подавлять, прятать накатившие на него эмоции. Он как застойная вода, не позволял ни одной эмоции покинуть его, и, в итоге, гнил изнутри. Он застрял в болоте без возможности выплыть и даже утонуть, как и сказал сосед.       Кавех вновь осел на пол. Алые глаза впивались в однотонную стену. К нему вновь подкрадывалась удушливая тишина, сопровождаемая только раздражающим шепотом собственных мыслей, которые жужжали в его голове, словно рой. Как же тяжело.       Он опустил голову, спрятав лицо в коленях. Он — спутанный клубок нервов и сожалений. И правда почему он так боится какой-то коробки? Что в ней может оказаться такого, что ранило бы еще больше, чем уже пережитое прошлое? Кавех закрыл глаза, погружаясь в себя. Он знал ответы на свои вопросы. Больше всего он боялся найти в этой коробке подтверждение своим мыслям — он причина бесконечных слез матери, именно он виноват в смерти отца. Именно из-за этих страхов, он запрятал ветхую коробку в самый дальний угол, продолжая жить в подвешенном состоянии.       Он застрял в болоте, из которого никогда не сможет выбраться самостоятельно.       Но кто в этом мире сможет ему помочь?       Но даже, если кто-то протянет ему руку помощи…       Он никогда ее не примет.

***

      Пасмурная погода окрашивала город в серые тона. Впрочем, как и настроение. Сидя в пустом кабинете, Кавех особенно это ощущал. Алые глаза задумчиво провожали тяжелые тучи. Интересно пойдет ли сегодня дождь? Кавеху это хотелось бы. Прислушиваясь к тому, как падают капли дождя, разбиваясь о землю, он на мгновения забывался.       С того разговора прошло несколько дней. Кавех, конечно, продолжал себя терзать, периодически пытаясь заглушить собственные мысли работой, изредка замечая внимательный, изучающий взгляд соседа. Он никак не мог понять Аль-Хайтама. Тот молча наблюдал за его внутренней борьбой, порой отвешивая язвительные комментарии. Но с другой стороны все действия Хайтама на выходных были сделаны, словно бы с заботой… Если бы Кавех не знал Аль-Хайтама так долго, он мог бы подумать, что сосед обиделся на него, но все равно не может оставить его без поддержки.       Но подобное просто не возможно в их отношениях…       Хотя это было не так важно. Кавех так и не смог заставить себя вновь прикоснуться к карандашу. Мольберт вновь оказался забыт под грудой вещей, словно Кавех пытался забыть утро субботы. Вычеркнуть из своей жизни, заменив привычным шаблоном. Получалось туго.       Архитектор то и дело возвращался мыслями в тот разговор с Аль-Хайтамом. «Чтобы чего-то достичь нужно начать сначала» — эта мысль постоянно крутилась в его голове, будто паразит. — Так ты говоришь, что ты боишься узнать что лежит в коробке, оставленной твоей матерью, но при этом не можешь избавиться от этой мысли? — темная бровь Тигнари плавно выгнулась, словно спрашивая у него: не глупец ли он? — Все сложно…       Кавех выдохнул, отпивая кофе. В университете был длинный перерыв между парами. Устав от одиночества собственного кабинета, Кавех решил позволить себе расслабленно выпить чашечку кофе и немного пожаловаться другу. — Все просто, только вот ты любишь усложнять себе жизнь, — Тигнари скептично посмотрел на него. — Если хочешь открыть — открой, если хочешь забыть про нее — забудь. Тут вопрос только в том, чего ты хочешь больше. — В этом то вся и проблема. Я не знаю, чего хочу больше.       Тигнари тяжело выдохнул и поставил чашку на стол. Одной рукой он провел по волосам, заправляя их назад. Казалось, что друг пытался избавится от раздражения. Кавех сразу запаниковал — он не должен был нагружать друга своими проблемами. И кто его только за язык тянул? — Не понимаю, как у Аль-Хайтама хватает терпения дожидаться пока ты сам раскапаешься из своих проблем и все поймешь, — быстро пробормотал себе под нос Тигнари, из-за чего Кавех ничего не услышал.       Он лишь недоверчиво посмотрел на биолога, пытаясь понять, что у того на уме. Благо понять Тигнари было легче, чем Аль-Хайтама. — Смотри на одной стороне весов у тебя вечные страхи и сомнения, — наконец начал разговор друг, — а на другой возможно горькая и неприятная правда. Ну, или приятные слова, которые помогут тебе двигаться дальше. По-моему, выбор очевиден…       Кавех немного нервно рассмеялся, осторожно обнимая себя за плечи. То, что для других очевидно, для него все еще остается загадкой. Но по крайней мере сейчас, после разговора с Тигнари, он, кажется, стал на шаг стал ближе к ответу. Очередной глоток кофе. Архитектор снова улыбнулся, скрывая внутреннюю усталость. Меньше всего ему хотелось нагружать своего друга проблемами, которые того явно не касались.       Все последующие дни пролетали мимо него. Кавех жил в прострации, погруженный полностью в омут собственного сознания, пытаясь разобраться наконец-то что к чему. Он действовал на автомате. Все по привычному расписанию: дом-работа, работа-дом. Сайно пару раз пошутил про Робокавеха, но то было скорее из-за беспокойства о его состоянии. Тигнари лишь молча выслушивал его привычные жалобы и приносил в свободную минуту Кавеху специально собранный чай.       Кавеха одновременно грела и обременяла подобная забота: ему всегда было не удобно получать, ведь это значило бы, что он вновь приносит кому-то неприятности. Отстраненным оставался только Аль-Хайтам. Он ничего не делал, ничего не говорил, хотя это, возможно, и к лучшему. Только Кавеху постоянно казалось, что бирюзовые глаза следят за каждым его движением, за каждой эмоцией на его лице.       Они могли сидеть в гостиной. Хайтам был погружен очередной книгой, а Кавех в свою очередь подготовкой к занятиям. Это было привычно, что каждый из них существовал в своем собственном мире, не вторгаясь в чужое пространство. Но порой, когда он поднимал взгляд, он натыкался на внимательный взгляд холодных глаз.       Чтобы это все значило?       Кавех вздохнул, наверное, раз сотый за день. Аль-Хайтама, к счастью, не было дома, а значит можно не ждать колких комментариев в свою сторону и делать все, что заблагорассудится. Архитектор, проходя в квартиру, без зазрения совести устало развалился на диване, улыбаясь неожиданной удаче. — «Завтра снова выходные», — пронеслось в его голове, напоминая ему, что в игре с самим собой расслабляться не стоит.       Кавех уткнулся лицом в подушку дивана, пытаясь не думать об этом. В этом веретене будней, где он пытался выжить на работе и при этом разобраться в самом себе, ему совсем не хотелось оказаться наедине с собственными мыслями, которые уже не будут приглушаться шумом повседневной рутины. Опасно.       Архитектор болезненно потер виски и резко вспомнил о существовании запрятанной в дальний угол коробки. Он заламывал пальцы. Снова подкатывала тошнота, застревая камком в горле. Мерзкое ощущение. Если быть предельно честным, он не был готов ее открыть. Но зудящее чувство внутри него не давало покоя, порывая все прошедшие дни открыть ящик Пандоры и узнать, каким проклятием его решение обернется для него на этот раз.       К тому же соседа не было дома, а значит никто не увидит, как треснет маска на лице Кавеха в тот момент, когда он откроет оставленную матерью коробку.       И он решился. Поднявшись с дивана, он робко побрел в свою комнату, медленно отрыл искомое в самом темном углу шкафа. И, в конце концов, оказался на своей кровати с коробкой в руках. Кавех ощущал себя ребенком, которому дали неизвестный для него предмет: он тоже мог только смотреть на вещь и вертеть ее в руках, осматривая, но не зная, как с этой вещью быть.       Спустя пару минут архитектор наконец-то решился приоткрыть тайну, которую он запрятал еще лет восемь назад, если не больше. Крышка деревянной коробки спокойно поддалась, словно только и ждала момента, когда ее откроют. Внутри не оказалось ничего сверхъестественного. Там не было ни так ожидаемого Кавехом письма от матери, ни каких либо посланий, лишь его старые творения. Пальцы коснулись пожелтевшей и немного выцветшей бумаги.       Это был его самый первый рисунок. Незамысловатые формы и яркие цвета, присущие творениям маленьких детей. Помнится мама тогда сказала: «Молодец, ты так точно почувствовал характер здания. Из тебя выйдет талантливый архитектор». Кавех слабо улыбнулся, чувствуя, как тепло расплывается по груди из-за приятных воспоминаний. Кажется, именно тогда в детстве, он решился стать архитектором, чтобы быть похожим на свою мать, чтобы она гордилась им.       Под рисунком скрывался испорченный им чертеж матери. Кавех рассмеялся, увидев его. Он даже немного смутился. Тогда его изменения в чертеже матери казались ему архитектурным прорывом, из-за которых его мама чуть не лишилась заказчика. Кавех думал, что его накажут, но мама лишь усмехнулась и объяснила ему в чем именно он ошибся.       Архитектор слабо сжал потрепанные листы бумаги, грустно улыбнувшись. Он скучал. Но не мог позволить себе написать матери хотя бы строчку, ведь он причина ее несчастья… Он стал архитектором, потому что хотел, чтобы его мама гордилась им. Но сейчас это бессмысленно. Разве можно гордиться тем, кто виновен смерти самого дорого для них человека? А если так, ради чего он все еще пытается вернуться к работе архитектора? Кавех не знал: возможно то была лишь привычка, а может и какое-то большее чувство.       Он отложил все листы со своими первыми проектами, которые мама зачем-то хранила у себя, и увидел то, что совсем не ожидал. Там лежал дневник матери. Кавех часто видел, как она записывала туда что-то, делала в нем зарисовки, можно сказать там была частичка ее. Кавех неуверенно взял его в руки, осматривая со всех сторон.       Конечно же там стоял замок с паролем. Он совсем не ждал, что все будет так просто, особенно, когда дело касалось его матери. Кавех попробовал пару комбинаций, вроде своего имени, прозвища, даты рождения, но ничего из этого не подошло. Он горько усмехнулся. Этого тоже стоило ожидать…       Архитектор устало выдохнул, падая на кровать. Он прикрыл глаза, чувствуя, как его снова накрывало волной еле сдерживаемых эмоций. Хотелось напиться. Заглушить все эти чувства. Снова забыться. Снова притворятся нормальным. Так ведь проще… Проще чем раскраивать себя на кусочки, пытаясь отыскать в себе зловредную опухоль, которая каждый день подталкивала его к самому страшному…       Немного придя в себя, Кавех медленно поплелся на балкон, достал из-за цветка запрятанные сигареты. Он редко курил, ему не нравился ни вкус, ни запах оседающий на одежде, волосах и кончиках пальцев, но в такие моменты, хотелось хоть как-то расслабится. Сигареты помогали в отсутствии алкоголя.       Он не мог перестать думать о «подарке», оставленном матерью. Какой ответ скрывался под кожаной потрепанной обложкой дневника? И скрывался ли он вообще? У него снова тряслись руки. Было слишком страшно узнать ответ. А если так, может, ответ и не стоит того? Но с другой стороны он хочет знать, что в нем написано. И так по кругу в его голове. — Выглядишь как, ребенок, которого заставили съесть то, что ему ненавистно, — Кавех вздрогнул, чуть не выронив сигарету из рук.       Он удивленно посмотрел на Аль-Хайтама, который стоял в проеме балкона, опираясь плечом о косяк. Сосед явно только пришел, поскольку он был в рабочей одежде: темные зауженные брюки и рубашка поверх темной водолазки. Кавех никак не мог понять, почему Хайтам не расстается со своей блядской обтягивающей водолазкой. Каждый раз он чувствовал раздражение, когда видел соседа в ней, сам не понимая почему. — Ты же ненавидишь запах сигарет… — устало ответил Кавех, проигнорировав слова соседа.       Аль-Хайтам слабо усмехнулся и встал рядом с архитектором. Кавех нахмурился. Для него Хайтам — загадка, сотканная из противоречий, а, возможно, из его заблуждений. Он все никак не мог разгадать этого странного парня. Хайтам не добряк, он не любит делать что-то себе в ущерб, но он приютил его у себя. Сосед не любит шумные места, но каждый раз он оказывается рядом с ним в баре, отводя его потом домой. Сосед не любит сигаретный дым, но вот он опять рядом стоит рядом с ним. — Я тебя не понимаю. Почему вы все такие сложные? — выдохнул Кавех, оперившись о перила. — Может это ты слишком все усложняешь? — с усмешкой спросил Аль-Хайтам, заглядывая в его глаза.       Кавех задумчиво посмотрел в даль, на крыши домов, что так красочно переливались теплыми оттенками в лучах заката. — Может ты и прав, — согласился архитектор, вызвав на секунду в берюзовых глаз удивление.       Он усмехнулся и, докурив, передал Аль-Хайтаму дневник матери. В конце-концов его сосед лучший выпускник Хараватата. Может, он сможет найти ответ. Ему и правда стоит уже закрыть этот гештальт. — Ты открыл коробку? — удивленно спросил Аль-Хайтам, совсем не веря, что Кавех смог решится на подобный шаг. — Стоит открыть бутылку вина в честь этого. — Ой, заткнись и помоги подобрать пароль к дневнику. Ты же у нас офигеть какой умный, вот теперь и проверим.       Аль-Хайтам скептично изогнул бровь, пробормотав, что это не его специализация, но все равно начал подбирать комбинации. Кавех внимательно, даже несколько завороженно смотрел, как длинные пальцы перебирали буквы, пока прохладный ветер на балконе скользил по серебристым локонам. Хайтаму идет быть таким серьезным и увлеченным. «Люблю тебя»       Архитектор на мгновение замер. Он не ожидал, что первой попыткой Аль-Хайтам наберет что-то подобное. Он посмотрел на соседа с немым вопросом в алых глазах. — Просто это довольно банально. И вполне в духе родителей, — ответил совершенно спокойно сосед, оставляя за собой слабое ощущение недосказанности.       И всего на мгновение Кавеху показалось, что у Хайтама покраснели кончики ушей. Или то был лишь алый луч заходящего солнца? Он так и не понял, но в конце-концов просто рассмеялся. — Если бы мама сделала паролем что-то подобное, ее бы засмеяли знакомые с Хараватата.       Сосед на данную реплику немного помрачнел, но продолжил подбирать пароль, пока не понял что это бесполезно. — Нужно поговорить с кем-то, кто знал ее. Возможно, тогда у нас появится хоть какая-то подсказка в каком направлении двигаться, — спустя какое-то время, разочарованно сказал Аль-Хайтам.       Впервые Кавех увидел соседа таким. Тот всегда был язвительным, самоуверенным и абсолютно безразличным. Но сейчас Хайтам выглядел более человечно. Разочарованный собственной беспомощностью, он выглядел даже… мило? Архитектор улыбнулся, забирая дневник обратно. — Был один преподаватель на Архитектурном, Заха Хади. Она очень помогла моей матери во времена учебы, да и мне тоже. Она могла бы что-то знать, — Кавех обреченно вздохнул. — Но я не знаю, куда она переехала после того, как ушла на пенсию. — Я знаю.       Кавех удивленно посмотрел на соседа. С одной стороны это казалось вполне в духе Аль-Хайтама — знать все и обо всем, но с другой — с чего бы тому интересоваться кем-то из преподавателей Архитектурного факультета? — Моя бабушка тоже была одним из преподавателей Кшахревата. Они довольно тесно общались, да и я часто посещал ее и помогал по просьбе бабушки, — ответил на опережение Аль-Хайтам.       Архитектор был в еще большем шоке. Во-первых, Хайтам никогда не рассказывал про свою семью, Кавех в свою очередь не любопытствовал, понимая, что в доме друга не без причины нет ни одной семейной фотографии. Во-вторых, если бабушка Аль-Хайтама была одним из профессоров Архитектурного факультета, то как так получилось, что у Хайтама совершенно отсутствует вкус?! — Почему ты с таким подозрением смотришь на меня? — хмуро спросил сосед. — Просто не особо верится.       Аль-Хайтам со вздохом зашел обратно в квартиру, скрываясь в своей комнате, вернувшись через минут пять. Он протянул Кавеху фотографию. Архитектор сразу узнал на ней Заху Хади. Шадир — одну из самых строгих и лучших преподавателей Кшахревата, и маленького мальчика с серябристыми волосами и бирюзовыми глазами. — Шадир имя моей бабушки, — абсолютно спокойно сказал Аль-Хайтам.       Кавех замолк разглядывая фотографию. Он слышал историю Шадир. Она была гением и ее сын пошел в свою мать своей гениальностью. Он стал одним из ведущих преподавателей на факультете Филологии. Но из-за оползня в горах и ее сын, и ее невестка погибли, оставив после себя только маленького ребенка.       Так… Тем ребенком, внуком, которого Шадир воспитывала и учила одна, был Аль-Хайтам… С одной стороны это удивляло, с другой казалось закономерным. — Поедем завтра на моей машине к ней, — спокойно сказал Хайтам, забирая фотографию обратно, пряча ее в карман рубашки.       Кавех не решился что-либо сказать. Тревожные мысли, что роились в его голове до прихода соседа, исчезли с прохладным осенним ветром. Они просто молча стояли вдвоем, такие похожие в своих потерях, но такие разные в восприятии мира. Он сам не замечал, как исчезали его тревоги, навязчивый шёпот сознания рядом с Хайтамом.       Архитектор внимательно разглядывал погружающийся в сумрак город, думая только о том, каким этот город был в отстранённых бирюзовых глазах. Аль-Хайтам мимолетно улыбнулся, загадочно посмотрев на Кавеха.       Сосед никогда не расскажет, на что обращен его взор, пока Кавех не спросит его об этом сам. Кавех никогда не спросит, пока Хайтам сам об этом не заговорит.       Поэтому архитектору оставалось лишь строить догадки.       Каким выглядит мир в глазах Аль-Хайтама?       Что в этом скромном пейзаже вызвало у него улыбку?

***

      Следующее утро вышло довольно суматошным. Кавех метался по квартире, собирая только «самые нужные», по его мнению, вещи. Аль-Хайтам, который не особо любил вставать рано утром, смотрел на взбудораженного друга хмурыми и сонными глазами. Пока в какой-то момент секретарь не сорвался и не затолкал архитектора за дверь их квартиры, чтобы блондин не мельтешил перед глазами, собирая в свою сумку половину квартиры. — Аль-Хайтам, нам все это нужно! — протестовал Кавех. — Вот увидишь, и тогда я не поленюсь сказать: «А я же говорил».       На подобную реплику сосед лишь чуть слышно вздохнул. — Если вдруг такое произойдет, то так уж и быть, я признаю свою вину и сделаю, что ты скажешь, — Хайтам саркастично усмехнулся, словно был уверен, что такого никогда не произойдет.       Кавех обиженно посмотрел на соседа и молча пошел следом, мысленно придумывая, что он загадает Аль-Хайтаму, когда тот обязательно проиграет. Хотя, конечно, обычно сценарии, которые он разыгрывал в своей голове никогда не воплощались в жизнь, к счастью или к сожалению. И так незаметно они оказались в машине секретаря. Архитектор пристегнул ремень, под шум мотора.       Они двинулись в сторону окраин разросшейся столицы Сумеру. Ехать было всего ничего, каких-то пол часа, но как любая поездка, сопровождаемая музыкой и пустыми утренними дорогами, она наводила на размышления. В случае с Кавехом эти размышления слишком часто в последнее время возвращались к семье.       Он смотрел в окно, где над высотными зданиями расцветал теплыми красками рассвет, а пред глазами был образ матери. Той матери, что счастливо смеялась рядом с ним, когда они вместе рисовали пейзажи. Его сердце болезненно укололо. Он скучал. Скучал… Но боялся. Боялся чувств, что могла испытывать его мама, когда смотрела на него после смерти отца. Боялся, что его присутствие в ее новой жизни, может разрушить ее вновь обретенное счастье. И потому свою тоску по матери он скрывал также тщательно, как и коробку, что она оставила ему на прощание.       Взгляд мазнул по профилю соседа. Кавеху стало интересно, что чувствует Аль-Хайтам. Он наверняка даже не помнит своих родителей. Проблемы соседа точно значительнее, чем его. — Ты не скучаешь? — неожиданно спросил архитектор, подпирая ладонью подбородок, вновь отворачиваясь к окну. — По кому? — По родителям. По кому же еще. — Нет. Не скучаю.       Кавех искренне удивился, возвращаясь взглядом к абсолютно спокойному профилю Хайтама. У него просто в голове не укладывалось. Даже не смотря на то, что Аль-Хайтам та еще ледышка, но и он в конце концов человек… — Одна из твоих основных ошибок в оценке личности человека и понимания его действий — это применение своего опыта и мировоззрения на ситуацию человека.       Архитектор вопросительно выгнул бровь, намекая соседу продолжать его не особенно нужный и неожиданный анализ. Хайтам мимолетно закатил глаза, но взгляда от дороги не отрывал. — Я это к тому, что мы с тобой в совершенно разных ситуациях, — голос соседа звучал абсолютно спокойно. — Ты знал своих родителей, тебя объединяли с ними общие воспоминания… В моем случае… — Аль-Хайтам задумчиво сщурил глаза. — Стал бы ты скучать по совершенно незнакомому тебе человеку? Нет, даже не так. Стал бы ты скучать по образу человека… по персонажу из книги? Мои родители для меня представляются именно так. Рассказы про них для меня, словно истории из давно забытых книг, которые никак меня не касаются.       Лицо секретаря не изменилось ни на грамм. Тот был все также безразличен и спокоен. Но Кавех почему-то расстроился. Слова Хайтама сквозили логикой… и, кажется, одиночеством. Хотя, возможно, он просто себе напридумывал того, чего нет. — Неужели тебе никогда не было любопытно? Ты не думал, как бы все сложилось… Если бы они остались живы? — все-таки не удержался Кавех, спрашивая почти полушепотом.       Он и сам не понимал, кого спрашивал. Аль-Хайтама или себя? — Свое любопытство я давно утолил, — ответил секретарь, поворачивая на грунтовую дорогу. — И о подобном никогда не думал. Прошлое на то и прошлое, что его не изменить. Я лучше сосредоточусь на настоящем ради своей комфортной жизни в будущем.       Кавех усмехнулся. И чего он еще ожидал от Хайтама? Тот был слишком прагматичным для подобных размышлений. — Ясно. Это в твоем духе. Ты ведь никогда не будешь пытаться понять то, что тебе не интересно… — Твое мнение обо мне, как всегда объективно и несправедливо занижено, — слабо улыбнулся Аль-Хайтам, мельком взглянув на него. — Я знаю какими были мои родители, о чем они думали, как смотрели на этот мир. Для этого мне не нужны общие воспоминания. Достаточно заметок на книгах, что они оставили мне после себя. Разве у тебя не также?       Вопрос Хайтама заставил его замереть. Он понимал о чем говорил секретарь. Кавех отвернулся обратно к окну, замолчав. Заметки на полях… У него было что-то подобное. Работы матери, ее труды и этот дневник. Видимо, он единственный, кто боялся узнать своих родителей чуть больше, застряв в прошлом…       Кавех устало выдохнул, прикрыв глаза. Он устал от своих постояннных размышлений. И, казалось, он впервые осознал насколько сильно устал барахтаться в болоте прошлого. Он держался на последнем издыхании. Как до сих пор он не утонул? — Мы приехали.       Машина остановилась после слов соседа. Кавех вновь надел на себя маску с притворной улыбкой, выходя из машины. Вокруг был частный сектор, состоявший из низеньких домиков, окруженных невысокими заборами, часто оплетенными плющом. Было тихо. Хотя нет.       Невысокая пожилая женщина стояла и кричала что-то неразборчиво человеку, что заперся в доме, не желая выходить и отвечать ей. Удивительно, но этой старушкой была Заха Хади, которую они искали. Кавеху было неловко подходить и встревать в их спор, но Аль-Хайтам сделал все за него, уверенным шагом подходя к женщине. — Тами! — тут же умиленно окликнула того Хади, сразу забыв про свой спор. — Что тебя привело ко мне?       Она вопросительно склонила голову в сторону и заметила Кавеха чуть позади. Архитектор, неловко улыбаясь, подошел ближе. — Боже, неужели сегодня мой день рождения, раз вы двое приехали ко мне! — рассмеялась старушка. — Сайрус, хватит прятаться, выходи! Тут Аль-Хайтам и Кавех приехали!       Из-за двери послышалось лишь молчание. Некогда обретенное спокойствие Захи Хади утекало сквозь пальцы с каждой секундой молчания Сайруса. Кавех и Аль-Хайтам усмехнулись. Заха совсем не изменилась, прямо как и приемный отец Сайно. — Забудьте про него, — спокойно сказал Хайтам. — Мы здесь по делу.       Старушка удивленно посмотрела на них, но потом мило улыбнулась, показывая, что готова выслушать их. — Это по поводу моей матери… Она оставила мне свой дневник, но вот код… Поэтому я хотел попросить вас рассказать о ней в годы ее юности, — попросил Кавех.       Он знал свою мать только, когда она уже изменилась под влиянием отца. Он знал ее заботливую, спокойною и рассудительную, а также разбитую, апатичную и несчастную, но Кавех не знал какой она была настоящей. Заха Хади слабо улыбнулась, увидев сложные эмоции на лице белокурого юноши. — Вы с ней очень похожи, — немного печально улыбнулась женщина. — Фаранак была яркой и имела прекрасную внешность, поэтому многие тянулись к ней, не зная какой ранимой была ее душа. Она была очень талантлива, и этот талант стал для нее бременем, ведь люди часто не могли понять ее. Она была слишком требовательна к себе и к тому, что создавала, поэтому она часто ссорилась с заказчиками.       С губ Кавеха сорвался смешок, но в нем чувствовалась грусть. Они были похожи гораздо больше, чем он мог представить. Он никогда не думал, что его мать также сильно, как и он, нуждалась в понимании. Кавех не знал, что она также, как и он, обжигалась об людей, которые видели в нем только то, что хотели видеть. Неужели «понимание» было ответом? Он попробовал, но… снова не то. Лицо архитектора скривилось от горечи. — Знаешь, у Фаранак было много поклонников, что пытались добиться ее расположения. Но почему из всех она выбрала твоего отца? — Он понимал ее и ее стремления?       Заха рассмеялась. — Не думаю. Этот мальчишка абсолютно не разбирался в искусстве, он мало что понимал из того, что говорила Фаранак, — усмехнулась старушка, прикрыв глаза, словно так она вновь видела давно минувшие дни. — Но он поддерживал ее, как никто. Он разделял с ней самые радостные и грустные моменты…       Заха и Кавех посмотрели друг другу в глаза. Архитектор понял, что имела ввиду наставница. Его мать нуждалась больше всего не в «понимании», а в «поддержке». Он попробовал данный код и замок дневника наконец поддался. Кавех растерянно посмотрел сначала на Заху, потом на Аль-Хайтама. Все-таки ему было довольно трудно решиться прочитать этот старый дневник. — Иди в какое-нибудь тихое место и узнай наконец, что хотела сказать тебе Фаранак, — улыбнулась старушка.       Кавех не уверенно кивнул и, словно на ватных ногах, поплелся в сторону окраины, где была небольшая лужайка. — Ты ведь не злишься на нее? — неожиданно окликнула Кавеха Хади, заставив его остановиться и обернуться. — Как я могу на нее злиться, когда ей столько всего пришлось пережить ради меня?       Архитектор печально улыбнулся. Заха Хади ответила тем же, сказав на последок лишь тихое: «Хорошо. Я рада, если это так». Кавех, сжав тонкими пальцами кожаный переплет, пошел дальше. Только через пару мгновений он заметил недовольное выражение лица у соседа, который настойчиво шел следом. — Что такое? — Ты имеешь право… — Кавех вопросительно выгнул бровь. — Ты имеешь право злиться, — выпалил наконец Хайтам.       Кавех прыснул от смеха. Удивительно. Хайтам не сказал ничего такого, но ему от чего-то стало гораздо спокойнее на душе, хотя до этого, всего пару секунд назад, его разрывало от беспокойства и страха. Архитектор был рад, что ему хоть кто-то позволил немного отпустить свои чувства. Хоть кто-то позволил ему не чувствовать вину за собственные эмоции. — Спасибо. — За что? — безразлично спросил Аль-Хайтам. — Тебе не за что меня благодарить. — Да за все, — улыбнулся Кавех присаживаясь на небольшую лавочку. — Сегодня ты даже раздражаешь не так сильно, как обычно.       Архитектор рассмеялся, а потом увидел в заходящих лучах солнца такую теплую и непривычную улыбку Хайтама. От неожиданности он замер, от неловкости опустил взгляд на дневник. Удивительно, но образ такого соседа, который смотрел прямо на него, в его глаза, так солнечно улыбаясь, стоял у него перед глазами. Кавех провел пальцами по обложке, чтобы избавится от морока. Стоило уже наконец-то открыть дневник…       Да… Такое явление, как искренне улыбающийся Аль-Хайтам было крайне редким, но у Кавеха есть явно более важные задачи сейчас.       Неловко прочистив горло, архитектор перевернул первые страницы. Чуть пожелтевшие они были исписаны аккуратным плотным подчерком, похожим на вязь черных нитей. Первые страницы были исписаны впечатлениями его матери об Академии, о ее первых студенческих днях, переживания, разные скетчи. Через несколько десятков страниц впервые появляется имя его отца. А потом весь следующий десяток страниц повествовал только о нем. — Мама слишком его любила, он стал ее спасением, ее опорой, — прошептал сам себе Кавех.       Ему было больно. Затихшее на время чувство вины, вновь начало сжирать его изнутри. Ведь, если бы не он… Если бы не его эгоистичная просьба, то его отец никогда бы не умер и его родители были бы точно счастливы вместе. Он виноват… Если бы его не было… — Кавех, — из собственных мыслей выбила больше теплая рука соседа, чем серьезный тон его голоса. — У тебя кровь.       Архитектор непонимающе посмотрел на Аль-Хайтама, а потом почувствовал, как что-то стекает по подбородку. Он так сильно погрузился в себя, что даже не заметил, как прикусил губу до крови. Он растерянно вытер алую дорожку. Страшно. Кавех чувствовал, что ему все хуже и хуже от самого себя. В последнее время то, что он заморозил в себе на время, начало вновь давать о себе знать. По ощущениям его будто перемалывало жерновами, превращая все в нем в невнятную массу. Он даже себя разрушал. Может, не стоило выходить из того коматозного состояния? — Просто прочти дальше, — твердо сказал Аль-Хайтам. — Готов поспорить ты вновь сам себя накрутил.       Сосед горько усмехнулся. Кавех неловко отвернулся и вновь вернулся к черному веретену слов и рисунков. Впервые он так рад, что с ним именно Хайтам, способный одним своим словом отрезвить его не хуже таза холодной воды. Хотя и выразить этой благодарности словами он не мог.       Через пару страниц наконец появились первые строки и про него. «Мы назвали нашего ребенка Кавех. Очень милое имя, ему подходит. Надеюсь, наш сын будет больше похож на него.» На следующих страницах пара зарисовок ребенка с рубиновыми глазами, который с любопытством исследовал мир. Кавех улыбнулся, глядя на эти рисунки. Он перелистывал страницы с жадностью, хватаясь за крупицы счастливого прошлого, которое он, казалось, упустил уже давно, словно песок сквозь пальцы. Но то, что было написано дальше, заставило его улыбку вновь исчезнуть с лица. «Мне пришло письмо о том, что мой муж погиб. Это ведь не может быть правдой? Мне кажется, что все это лишь кошмар. Страшный сон… От слез опухли глаза. Что мне делать? Пара перечеркнутых строк, в которых уже ничего не разобрать. Нет. Мне придется принять эту реальность… Ради Кавеха я обязательно выдержу. Да. Хотя сомневаюсь, что смогу улыбаться все также.»       Кавех почувствовал, как слеза стекает по щеке, снова и снова перечитывая эти слова, в которых чувствовалось столько боли. И через пару секунд удивленно вскинул голову, пересекаясь взглядом с бирюзой чужих глаз. Чужие пальцы быстро смахнули слезу с его щеки, заставляя замереть. — Ты чего творишь? — смутился архитектор. — Ненавижу видеть чужие слезы, — спокойно ответил Хайтам. — Так и не смотри! Чего ты вообще пристал!       Аль-Хайтам махнул рукой, выводя Кавеха из равновесия. Но сосед явно не собирался больше говорить что-либо. Лишь продолжил тихо стоять в стороне. Архитектор фыркнув себе под нос, продолжил читать. Между страницами застрял старый рисунок. На нем был его молодой отец и еще пара незнакомых лиц. Точнее отдалено знакомых людей. Один из молодых людей чем-то напоминал Тигнари, а другой был похож на… — Отец? — послышался спокойный голос у него над ухом. — Видимо, наши родители были знакомы.       Глаза Кавеха округлились от удивления, когда он вдруг осознал, сказанное соседом. И правда, человек, серьезно читающий книгу на рисунке, обладал таким же цветом волос, что и Аль-Хайтам. Их отцы скорее всего были хорошими друзьями тогда… Какая все-таки забавная шутка судьбы, что в конце концов они пересеклись подобным образом. Архитектор перевернул рисунок и наконец увидел то послание, которого так ждал и боялся все это время. «Кавех, когда я узнала, что ты поступил на Кшахревар, я одновременно обрадовалась и огорчилась. Ты очень талантлив, и я уверена, что в конце концов ты станешь известным архитектором. Но чем больше таланта тебе отмерено, тем больше боли и огорчения тебе придется испытать на своем пути. На творческом пути тебе никто не поможет, потому что мало, кто сможет искренне понять тебя. Но тебе нужно научиться открываться людям, полагаться на них. Я надеюсь, что ты встретишь на своем пути хороших друзей, с которыми ты сможешь поделиться своими переживаниями. Веселись, копи приятные воспоминания, и в будущем они станут для тебя надежной опорой. Так ты сможешь перенести любые трудности, которые тебе придется пережить. Помни главное в жизни — это поддержка близких. Прости, что я не смогла как следует тебя поддержать.»       В этот раз он не плакал, но и улыбка на его лице так и не появилась. Он не понимал, что должен чувствовать в этот момент. Но однозначно ему стало гораздо легче. Цепи прошлого, которые его сковывали все это время, словно бы ослабли. Он наконец почувствовал незнакомое облегчение. — Спасибо, Тами, — выдохнул Кавех. — Спасибо, что помог мне наконец-то разобраться со всеми этими вещами. — Не ожидал услышать подобное от тебя, — усмехнулся Хайтам. — Если бы я этого не сделал, кое-кто бы устраивал шум в моей квартире. — Господи, лучше бы ничего не говорил.       Не смотря на язвительность соседа, на лице Кавеха промелькнула легкая улыбка. Когда Аль-Хайтам общался с ним, он чувствовал, что мог не притворяться. Рядом с ним чувство вины отступало, он не чувствовал, что был обязан. Архитектор знал, что доброта Хайтама всегда продиктована его прагматичностью, поэтому он мог не платить по счетам.       Архитектор встал со скамейки, прикрывая глаза, наслаждаясь теплым осенним ветром и лучами солнца, что пробивались через кроны деревьев. Он пошел в сторону холма, где еще цвели голубые цветы, названия которых он не знал. Обернулся, сразу сталкиваясь с вопросительным взглядом бирюзовых глаз. — Я хочу порисовать, — спокойно сказал Кавех. — Просто так, ради себя самого.       Кажется, на лице соседа вновь промелькнула теплая улыбка. Мгновение, и она растаяла в лучах солнца, а силуэт соседа растворился среди крон деревьев. Хайтам появился только через пару минут с этюдником в руках и набором красок. Кавех удивленно изогнул брови, но спокойно принял вещи принесенные соседом.       Архитектор быстро и умело установил этюдник, подготавливая краски и бумагу, осторожно раскладывая кисти. Рубиновые глаза завороженно смотрели на яркий солнечный пейзаж, мысленно перенося его на белоснежный лист. Он обмакнул кисточку в краску поднося ее к листу, замирая. Ему было лучше, он не чувствовал эфемерную боль, которая обычно сдавливала его шею, но руки его закостенели от страха, что уже давно засел в его душу. Наверное, он все-таки не сможет…       Но в один момент Кавех ощутил тепло на своей ладони, которая мелко дрожала. Аль-Хайтам положил свою ладонь поверх его и легким, уверенным движением оставил красочный мазок на поверхности бумаги. — Что ты делаешь? — тут же возмутился архитектор. — Ты даже не понимаешь, что вообще творишь! — Да. Если будешь тормозить, то я сейчас все испорчу, — решительно заявил Хайтам.       Кавех одернул свою руку и злобно посмотрел на соседа, фыркнув от возмущения. Он сразу позабыл о страхе, уверенно поставив свой мазок поверх первого, действуя скорее назло Аль-Хайтаму. Но только он смог сделать один маленький шаг, за ним последовал еще один и еще. Архитектор уже не мог остановиться, изголодавшись по этому ощущению. Он смог спокойно выдохнуть, чувствуя только нарастающий восторг от давно забытого чувства. Белое полотно наконец наполнялось цветами. И он был готов рассмеяться и расплакаться от счастья. Совсем чуть-чуть. Совсем немного, но он смог запустить течение в застоявшуюся воду.       Через минут тридцать Кавех наконец закончил. Солнечный этюд поляны с цветами, где угадывался знакомый силуэт, что сидел на траве с книгой. Архитектор тяжело выдохнул, чувствуя, как с этим уходит и часть его боли. Наконец-то он сдвинулся с этой мертвой точки. Наконец. Глаза защипало от накативших эмоций. — Спасибо, — пробормотал Кавех, закрыв лицо ладонями. — Сегодня я услышал, наверное, больше благодарностей, чем за время знакомства с тобой, — усмехнулся Аль-Хайтам, но потом добавил. — Не за что.       Кавех слабо улыбнулся. Спокойный и теплый голос соседа. Яркие лучи солнца. И маленький, но такой необходимый для Кавеха шаг. Он прижал написанную картину к груди. Он вряд ли когда-нибудь поймет Аль-Хайтама и что им движет. Но…       Его молчаливое присутствие всегда будет привносить в его жизнь покой.