Встреча с алкоголем на высотке

Главный секретарь отличался излишне душным характером, который иногда имел место быть, однако чаще всего наблюдателю хотелось просто вырвать из него эту духоту. Кавински не был любителем простого. Он никогда не делал что-то просто. Всё всегда имело закономерность: сложный план, состоящий из каждого шага, который был просчитан. Мозги у блондина варили хоть куда, однако это не тоже, что и у Калеба. Секретарь привык действовать по инструкциям, довольствоваться своими познаниями и интересами. Однако бунтарская черта, привлёкшая к нему наблюдателя ещё давно, оставалась в нём, казалось бы, всегда. Под слоями толстой кожи, которые скрывали всю горечь, несчастье и пережитые мучения одиночества, тот казался абсолютно голым ребёнком, которому слишком рано всучили в руки ответственность. Долгие годы главный секретарь следил за своей сестрой издалека, отгоняя всего рода отребье от неё и буквально контролируя её местоположение. К сожалению или счастью удавалось это делать не всегда: и именно в такие моменты Кейт, будучи очень заинтересованной в делах имперских, смогла найти себе приключения. Переживания тот свои глушил алкоголем— это их сблизило. Оба пить толком не умели, а то, как именно они нашли общий язык история предпочитает временно скрыть. Кавински, будучи любителем пощекотать себе нервы, обожает пьяные прогулки по ночному Альт-Сити. Они не проходили по плану от слова совсем и именно на таких встречах оказывается, что план и вовсе не нужен. Мир потихоньку рушится, когда под ногам чувствуется свобода, которая вот-вот может застать тебя врасплох, однако она настолько далёкая, как и купол над башкой. Калеб, наваливаясь на чужое плечо, что-то неразборчиво бурчит, в то время как Винс тупо начинает ржать, похлопывая высокого коллегу по плечу. Блондин не отличался большим ростом, в то время как в то время как Калеб был чуть меньше Радана. Кавински сопровождает каждое слово глупыми смешками, а под конец чужая речь заметно начиная плыть, превращаясь в однородное икание: — Эй, прекрати вести себя, как полудурок. Ты выпил всего ничего, а тебя уже развезло. Калеб, отстраняясь от ткани куртки наблюдателя, тычет пальцем в его щёку и произносит: — Ты сам не лучше.. Икает тот, глупо заливаясь смехом вслед за блондином. Оба, будто подростки, гуляют по крышам уже почти полтора часа, перед этим распив две бутылки крепкого спиртного. Сейчас двенадцать ночи, комендантский час наступил уже как тридцать минут, а они всё на крыше: здесь тихо, прохладно и до жути хорошо. Оба, оторвавшись друг от друга, в разведку идут до самого выступа, который гарантированно ведёт в пропасть. Оба мужчины не нервничают, выступ широкий, а под ногами ещё слой защитной сетки. Даже если ты хочешь скинуться отсюда— придётся научиться прыгать три метра в длину, чтобы преодолеть это нечто. Кавински, пихая Калеба в бок, с нелепым смешком тянет его за шею к себе, вовлекая того в объятия. Оба слишком пьяные и счастливые, на пьяную голову, чтобы понимать, насколько их статусы различны и что необходимо соблюдать субординацию, когда вы коллеги. Однако они не на работе, что бы обмениваться сопливым «Доброе утро, главный секретарь» или, что Калебу не нравится особенно, так это «Хорошего дня, главный секретарь». Это доводит до белого каления, когда это сладким голосом тянет Кавински, на чьих устах расплывается кошачья улыбка, а за спиной находится поистине приятные воспоминания о их совместном времяпровождении. Шепчущий, жгучий и обворожительный голос Винса буквально растягивает каждую букву, произнесённую им. Голос более взрослых людей, примерно за тридцать, всегда звучит глубже и настолько сладко одновременно, что хочется задохнуться. И Калеб задыхается, когда руки в перчатках без пальцев, касаются его плеч, а после и шеи, притягивая ближе. Но не для поцелуя, а чтобы развязать хвост собственных волос. Его волосы градом струятся по плечам, огибая лицо завитками. На концах они всегда казались немного волнистыми, как и волосы его сестры, однако имели больший объём и вились, если секретарь ходил с распущенными волосами. И он делал это буквально.. никогда. Такое редко можно было увидеть, а потрогать их и вовсе было признаком вселенского доверия. И именно этим доверием главного секретаря обладал Винс. Его глаза были свободными от оранжевых очков всего на несколько мгновений: Калеб, поддавшись странному порыву, притянул наблюдателя к себе. Блондин, до этого улыбающийся до ушей из-за какой-то надуманной глупости, просто трогал его волосы и едва касался кистями чужих щёк. Губы Калеба коснулись чужих, осторожно смакуя и буквально стараясь не спугнуть. Пьяный мозг соображал странным образом, что даже помогало двоим. Кавински, сжав чужие волосы у корней, недовольно замычал. Мужчина только что скинул сигарету, что заботливо вытащил для себя перед всем этим, положив около ноги. Однако Калеба чужое недовольство волновало слабо. В глазах заметно плыло, а в ртах обоих им было куда интереснее. Обычный чмок превратился в мокрый, до жути неприличный на вид, поцелуй, который заметно затруднял двоим дыхание. Оба смотрели в глаза друг другу, безотрывно и практически не мигая. У двоих, под конец, заметно стали болеть глазные яблоки. Парни, отцепившись друг от друга, смотрели лишь вниз: Калеб от стыда, а Винс пытался найти хоть одну точку опоры. Им двоим было заметно не хорошо, однако Винс, чуть помедлив, вновь притянул секретаря на себя, однако в этот раз заставил того встать. Всё-таки адреналин адреналином, но такая сетка не выдержит две тушки примерно по семьдесят каждая. Кавински, наклоняя к себе Калеба, впился в чужие губы: это было быстро и резво, будто бы игра. И второй, подхватывая ритм, сжимал чужое лицо ладонями, пока руки блондина хозяйничали в волосах, не решаясь перейти на шею, что была тщательно укрыта костюмом. Оба пьяные, заметно счастливее, спустились в квартиру к Калебу. Всё-таки его же крышу дома всегда облюбовывали, зачем к Винсу идти? Между ними было мало слов, всё выражалось в действиях. Первым им предложением, когда оба зашли в квартиру секретаря, стало желание напиться ещё сильнее. Еда какая-никакая имелась, да и пару бутылок алкоголя в холодильнике нашлось. Мужчины расположились на кухне. Калеб и Винс, включив негромко абсолютно рандомную песню, подтанцовывали, взяв друг друга за руки и буквально ходя из стороны в сторону. Их кружение друг друга сложно назвать танцем, однако оба были поглощены в нём. Конечно, после третьей бутылки на двоих и не такое понравится. Оба сплелись вновь в поцелуе передавая друг другу алкоголь. Их рты были наполнены им из-за недавней остановки, чтобы сделать глоток. К пенсии они точно станут настоящими алкоголиками, если продолжат столько выжирать на двоих после работы. Винс, предовольный, словно лис, держал секретаря за плечи, наклоняя и буквально заставляя поглотить ещё и свой алкоголь. Коньяк горячей струёй опаляет горло, из-за чего совесть в край уходит. Калеба накрыло по полной, а Винс, будучи ещё большим пьяницей, улетел в отрыв даже перед их попаданием на крышу на доме секретаря. — Музыку погромче сделай, Калеб! Прошептал в самые губы Кавински, чей голос был необычайно манящим и дурманящим. Если бы от голоса можно было пьянеть, то Калеб был бы самым большим пьяницей. Его руки переместились с шеи наблюдателя на талию, которую теперь не стеснял вверх, а костюм империи, что с привычки тот носил, облигал множество достоинств чужого тела. Калеб сглотнул, когда провёл пальцами по чужим рёбрам и спустился к бедренным косточкам, которые в такт музыке сделали волну. Кавински был и является настоящей зажигалочкой, которая даже при полном расколбасе будет выглядеть изумительно. Секретарь, уверенно и чётко, поднял блондина за бёдра, а после, дотянувшись до стола, взял телефон с собой. Музыка продолжала играть из динамика телефона, поскольку Калеб не желал тишины. В мозге играла мелодия, заражая таким же настроением и Кавински, который совершенно не брыкался, а даже наоборот— довольно подтанцовывал в чужих руках. Калеб, будучи достаточно сильным человеком, с небольшим трудом держал тело блондина, которое так и норовило упасть с его рук. Конечным пунктом стала комната секретаря. Ничего такого, всё бело-фиолетовое, а местами встречается и черный. Свет им нахуй не сдался— так посчитали оба. Калеб, усаживая Кавински на кровать, встал на простынь коленями, поскольку чужие руки притянули его ближе к себе в желании поцеловать. Их языки вновь сплетаются, до безобразия дерзко врываясь в рты друг друга. Кавински протяжно мычит, наслаждаясь моментом. Калеб кладёт руки на чужие бедра, чуть приподнимая. Оба, запыхавшиеся и выпившие, они ощущают крайнюю степень перед всепоглощающим горем, в которое окунёт их похмелье завтра. Всё будет потом: завтра, послезавтра, послепослезавтра. Они хотят друг друга именно сейчас, а песня им только помогает в этом. Раздеваться перед другим человеком Калебу было не ново, однако всё также стеснительно, как и впервые. Кавински уверенно тянет к чужому рту свою руку, хмыкает и указывает на перчатку взглядом. Калеб, будучи сообразительным даже под алкоголем, одним движением головы и рта хватает ткань и стягивает. Блондин, будучи под впечатлением, тянет и вторую руку, однако секретарь не то, чтобы в настроении, потому прислоняет ту к собственной груди. Раздевая друг друга оба обмениваются смешными поцелуями, будто от этого зависит их жизнь. Скорость сейчас будто бы должно спасти, однако этого не происходит. Они вне опасности. Они могут побыть друг с другом и насладиться по полной. Секретарь, переминаясь через наблюдателя, достает небольшую коробочку из-под кровати. В его руках оказались презервативы и смазка: по запаху напоминающая какие-то цветы. Винс с этого смеётся: — О Алла, ты уверен, что это не мой шампунь? Что за сопельки розовые? — Хочешь, чтобы я тебе очко порвал? С непониманием спрашивает тот, как бы ненавязчиво согревая одной рукой субстанцию внутри. — Тебе что, только женщин доводилось трахать? Малыш, мужчины поинтереснее вещи любят. — Ну, если ты большой любитель разнообразия, то рекомендую помолчать. Любая смазка хороша и если у тебя особая неприязнь к этой, то я могу поменять на что-то поинтереснее. — Например? Калеб, чуть подумав, вновь открывает небольшую коробку с другой смазкой. — Эта с эффектом холода? — Да ты, погляжу, специалист. Винс смеётся, разводя колени в стороны, как бы показывая своё согласие. — А как ещё? Приходится быть хорошим во всём. Блондин пожимает плечами, притягивая Калеба вновь к себе: ему нужно тепло, а оно исходит лишь от секретаря, который непозволительно долго не трогает его. Отправной точкой суммарного сумасшествия становятся руки. Руки Калеба, которые проходятся по вставшему члену через боксеры, поглаживая и буквально дразня до изнеможения. Винс, чей чувствительный фонд рос в геометрической прогрессии, тихо и томно стонал, откинув голову назад. Калеб, не стесняя себя ни в каких движениях, одним движением приподнял того, снимая мешающий элемент гардероба. Наградой тому стал вставший член, что сочился смазкой и буквально ныл от изнывающего чувства возбуждения, которое было ощутимо даже в пальцах ног. Мужчина выгнулся навстречу руками секретаря, которые были окутаны смазкой. Эффект холода действовал моментально, вызывая какой-то странной прилив внутри живота. Винс, опустившись на локти, развел ноги пошире. Итогом стало то, что в чувствительное отверстие вторглись сразу два пальца. Времени у них много, однако насладиться друг другом хочется прямо сейчас. Стон вырывается сразу, поскольку оба возбуждены до крайней меры и хотят быстрее. Сильнее, интенсивнее, буквально хотят разорвать друг друга ради собственного удовлетворения. Калеб, нажимая на стенки, проникает чуть вперёд, наконец полностью вводя палец и не медлит. Тот раздвигает стенки с решительным хлюпом, а Кавински лишь оглушительно стонет из-за непривычки. Быть снизу для него впервые. Секретарь, чтобы смягчить новые впечатления, целует чужие губы до общего недостатка кислорода в лёгких, что приводит к томным вздохам. Другая его рука освободила собственный член, который норовил буквально порвать ткань нижнего белья, чтобы обрести свободу, однако на этом её роль не заканчивается. Та перемещается на чужой член, едва сжимая и водя вверх-вниз, создавая приятный контраст эмоций и ощущений для Кавински. Надрачивание, конечно, дело хорошее, однако Винс жаждет большего: это отражается в протяжном, рыхлом дыхании, когда собственные бёдра подмахивают в такт движений пальца. Длинные пальцы достают до простаты, нажимая на железу и заставляя мужчину буквально скрутиться в клубок, переходя их локтевой позы в висячую, которую буквально удерживает на своей шее Калеб. Финальным актом становится шелест презерватива, поскольку четвертый палец входит достаточно свободно. Кавински, целуя чужое лицо, выдыхает в его ухо, тихо -тихо нашёптывая: — Давай со мной также, как ты всегда хотел. По тебе было видно всё. Калеб мнётся, однако уверенные руки блондина перехватывают презерватив и раскатывают по чужому члену так уверенно, будто бы проворачивали это сотни раз. Не сомневаясь больше и секунды тот осторожно входит, закидывая чужие ноги себе на талию и заставляя обхватить за спиной. Винс протяжно выдыхает куда-то в шею, параллельно целуя, чтобы успокоиться. Сигналом остановиться становится укус на шее мужчины, который оставляет наблюдатель в качестве предупреждения. И Калеб слушает, послушно ждёт, когда чужое нутро примет его хотя бы на половину. Проходит чуть меньше минуты, когда поцелуи в шею возобновляются, а Кавински старается притянуть Калеба ближе для продолжения. Тот понимает намёк, входит плавно и почти безболезненно, от чего блондин протяжно стонет и выдыхает. Боже, эти нотки бархата становится последней каплей прежде, чем мозг у обоих отключается. Младший выдыхает, едва слышно постанывая от удовольствия, когда собственный член оказывается в чужом отверстии и буквально готов сгореть, заледенеть и взорваться от нетерпения одновременно. Смазка обволакивает теперь не только стенки, но и презерватив, который, как и нужно, плотно прилегает ко всему перечисленному. Винс сжимает плечи секретаря, тихо и почти беззвучно выпаливая: — Покажи, на что способен. Это становится отправной точкой, с которой начинается первый толчок: резкий и без какой-либо подготовки. Кавински, закрывая рот, стонет в ладони от ощущений внутри. А Калеб не чувствует границ, всякие рамки приличия стёрлись, а рука, усердно держащая чужое бедро на месте, получает подмогу в виде второй. И обе сжимают загорелую кожу блондина так сильно, что там останутся синяки, а обладатель этих бёдер протяжно выдыхает и буквально задыхается в ощущениях. Точнее сказать — в их переизбытке. Нужно чувствовать так много всего, что мозг после пятого толчка превращается в ещё большую кашу, чем до этого и, Винс кончает себе на живот без чужой помощи почти под самый конец. Калеб толкается ещё раз пятнадцать прежде, чем самому закончить, изливаясь в презерватив. Его растрёпанные волосы прилипают ко лбу, а укус, почти не скрываемый под формой, ещё долго будет связывать обоих. Они оба останутся связаны друг с другом. И не только событиями, произошедшими до того, как они свергли империю. Они останутся вместе, пока кто-то из них не найдёт компанию другого скучным. А с их разностью характеров, общими интересами и, что самое странное, тягой к приключениям— это произойдёт ох, как не скоро.