зеркало

Старое зеркало Цзян Чэн обнаружил случайно. Даже спустя столько лет после сожжения Пристани Лотоса и гибели родителей, даже несмотря на то, что орден был восстановлен (и в численности тоже), родовое поместье все еще казалось ему пустым. Слишком огромным. Пожирающим его шаги, если ходить по террасам и комнатам в одиночку. Молчащим так, будто требовало от нынешнего главы, Цзян Ваньиня, Саньду Шэншоу, ответа. Только вот на какой вопрос?.. Поместье пахло речной водой, благовониями, невысказанными сожалениями. И несмотря на то, что ему то и дело слышались решительные шаги матушки, мягкая поступь отца или крепкий веселый топот Вэй Ина, Цзян Чэн отправлялся ходить по комнатам почти каждый вечер. Закатное солнце ложилось косыми лучами на террасы и мостики и будто жгло скулы. А ведь не должно было. Цзян Чэн ненавидел солнце, потому что Солнце убило его родителей. А еще - потому что оно было похоже на золотое ядро, золотое ядро его названого брата, которое теперь, когда он знал правду, будто выжигало его изнутри. Закат он ненавидел тоже, потому что Вэй Ин уплыл тогда как раз на закате, вместе со вторым молодым господином Лань. Вэй Ин не обернулся на своего бывшего шиди, стоявшего на причале неподвижным изваянием в молчаливом ужасе от собственных слов. Видят предки, он хотел сдержаться, - но когда это ему удавалось? Вся горечь и обида обвинений, брошенных в лицо Вэй Ину, были на самом деле обращены к самому себе. В глубине души Цзян Чэн это понимал. Как и то, что он предал своего брата. Опять. Иногда из закатного безвременья он возвращался сам (к обязанностям главы, к вечерним ритуалам, к алтарю предков, к Лань Сичэню, обычно сидевшему на одной из террас с пиалой чая), а иногда его вытаскивала Фея. Цзинь Лин, видимо, не решался беспокоить дядю, но его собака нимало не стеснялась прибежать по следам Цзян Чэна, чтобы в одной из дальних комнат встать на задние лапы, уперевшись передними ему в грудь, и попытаться вылизать лицо. Знала, что в ответ не схлопочет по ушам. А Цзян Чэну все чаще казалось, что собак он любит больше, чем людей. Собственно, и зеркало на самом деле отыскала Фея. Комната, в которой они оба оказались, молчаливые собака и человек, находилась в дальнем углу и была вообще-то знакома Цзян Чэну. Он забредал в нее не в первый раз. Но в первый раз обратил внимание на массивный предмет в углу, закрытый темной тяжелой тканью. Он бы и не заметил зеркало, если бы Фея не потянула зубами тряпку, а потом вдруг не остановилась бы, чтобы глухо зарычать. Шерсть на загривке животного встала дыбом, и это пробудило в Цзян Чэне любопытство. Он сорвал тяжелую тряпку и обнаружил зеркало. Необычайно большое - до этого в Поднебесной он таких не видел. И, кажется, старинное, судя по потемневшему от времени бронзовому обрамлению. Да и стекло было слишком мутным, чтобы что-то отражать. Фея вела себя странно - прижала уши и припала на передние лапы, ощетинившись и глухо ворча. Цзян Чэн пожал плечами, шагнул ближе. В зеркале ничего не отражалось, его поверхность вообще нельзя было назвать блестящей. Он провел пальцами по раме, прислушиваясь к инстинкту заклинателя, проверяя на наличие темных заклинаний или воздействий какой-либо нечисти. Почувствовать что-нибудь просто так ему не удалось. Но Цзян Чэн не сдался. Вернулся в собственные покои за компасом тьмы и пачкой заготовленных талисманов. Облепил ими все зеркало, но то молчало. Ничего не произошло. Поводил компасом рядом, чуть ли не приложил его к поверхности - стрелка даже не шевельнулась. Значит, никакой опасности эта рухлядь не представляла, и смысла искать какую-либо информацию о находке в семейных архивах не было. Глава Цзян вздохнул почти что с разочарованием - надежда на то, что нашлось нечто необычное, что могло бы занять и отвлечь его тоскующий ум, быстро растаяла. Он поманил за собой Фею и направился к выходу из комнаты. Но уже на пороге что-то дернуло его, словно невидимая нить, привязанная куда-то к солнечному сплетению, словно тягучий густой аккорд гуциня. Цзян Чэн обернулся порывисто, по скулам мазнул еле ощутимый теплый ветерок, - откуда ему здесь взяться?! Тусклая и темная поверхность зеркала будто светилась тихонько летним солнечным днем, блестящей рябью на поверхности воды и силуэтом какого-то маленького мальчика, сидящего на берегу. Но стоило моргнуть - и наваждение исчезло. Воздух в нежилой комнате стоял затхлый и неподвижный, а закат сменился мягкими юньмэнскими сумерками. Цзян Чэну горько подумалось, что теперь ему, видимо, будут чудиться не только шаги давно покойных, но и неведомые образы в зеркалах. И что надо будет послать кого-нибудь завесить эту рухлядь обратно, а еще лучше - избавиться от нее. Потом. Позже.