зеркало

Однако это старое зеркало почему-то не давало главе Цзян покоя. Он не посчитал нужным сообщить о находке Лань Сичэню во время совместного молчаливого ужина. Впрочем, они с главой Лань, уже некоторое время - сколько? пару месяцев? - гостившим в Юньмэне, не то что бы в принципе много разговаривали. Цзян Чэну страшно было даже представить, сколько горя и пустоты должно было скрываться за мягкой и лишь чуточку печальной улыбкой Цзэу-цзюня из-за последних громких событий. Стоило ему хоть немного задуматься об этом, как накатывала вина и стыд: как он сам смеет печалиться, если горе Лань Сичэня куда больнее? Как минимум потому, что его душевные раны совсем свежие. Как минимум потому, что сам он, в отличие от Цзян Чэна, никого не предавал, - и в то же время оказался предан. Однако от чувства стыда легче не становилось, как и не получалось прогнать собственные печальные думы. Цзян Чэн вечер за вечером смотрел на ясное и спокойное лицо своего гостя, отчаянно пытаясь понять - откуда в нем столько выдержки? Ради чего Лань Сичэнь вообще теперь живет? Неужели ради долга главы клана? Самому Цзян Ваньиню порой казалось, что если бы не племянник, который пока не справится с обязанностями главы Цзинь, он бы уже давно ушел. В отшельничество или насовсем. И только мягкая улыбка Лань Хуаня (Цзян Чэн позволял себе подобное дерзкое обращение к Сичэню исключительно в собственных мыслях) хотя бы временно прогоняла тревогу и печаль. Улыбка, а еще - широкие и уютно шуршащие белые рукава ланьских одеяний, обволакивающие чистым запахом и спокойствием. Эти одеяния было очень приятно снимать, медленно, слой за слоем, когда в Час Кабана главы Цзян и Лань удалялись в спальню. Сумерки накрывали Присталь Лотоса медленно и плавно, и повсюду один за другим зажигались фонари. Стены и плотно прикрытые двери скрывали от любопытных взглядов две фигуры - в фиолетовом и белом; впрочем, эти фиолетовые и белые ткани вскоре оказывались на деревянном полу. Цзян Чэн сам толком не понял, как так вышло, что он уже несколько недель разделял ложе с Цзэу-цзюнем. Они не говорили о близости, как и о многом другом. Просто как-то вечером сидели на одной из террас, любуясь постепенно угасающим закатом, а затем теплой густой ночью, которую чуть позже озарил сияющий лунный диск. Молчали каждый о своем. Вроде бы даже пили вино - пили немного; вино было горькое, почему-то легко пахнущее какими-то цветами. Когда пальцы Сичэня переплелись с его собственными, Цзян Чэн не удивился, не испугался и не ощутил какого-то особого восторженого трепета. Лишь почувствовал, что все происходит правильно, что нет в этих молчаливых касаниях ни пошлости, ни чего-то хоть малейше извращенного. Пошлости не было и в поцелуе, последовавшем за прикосновениями пальцев. Не произнеся ни слова, они отправились в спальню, и Цзян Чэну почему-то казалось, что во всем происходящем целомудрия было больше, чем даже в якобы невинных шуточках Вэй Ина в сторону Лань Ванцзи. Кожа Сичэня поначалу казалась прохладной, но когда тот, глазами спросив разрешения, - главе Лань, казалось, были не нужны слова, чтобы уловить малейшие оттенки настроения Цзян Чэна, - опрокинул его на спину, нависая сверху, покрывая его тело легкими вдумчивыми поцелуями, стало жарко. Они не говорили о произошедшем ни на следующий день, ни после, однако спустя несколько ночей глава Цзян уже сам пришел в гостевую спальню. Сичэнь встретил его мягкой улыбкой того, кто действительно ждал этого визита, надежными объятиями сильных уверенных рук и щекочущими кончиками длинных волос. Цзян Чэн предложил главе Лань остаться еще погостить в Пристани Лотоса. Глава Лань согласился с благодарностью. Ночные объятия обоим помогали временно отвлечься от гложущего их обоих, каждого по-своему, чувства одиночества и утраты. Цзян Чэн предпочитал не думать о времени, когда Сичэнь все-таки вернется в Гусу; он просто знал, что однажды это произойдет и просто станет еще одной утратой в длинной веренице прощаний, пронизывающей непрерывной нитью всю его жизнь. Другие члены и ученики ордена не смели сплетничать о заклинателях подобного статуса, тем более, что они не выставляли свои отношения напоказ и вообще не упоминали о них. Цзинь Лин наверняка подозревал, - иногда он смотрел на дядю и его гостя, хмуро прикусывая губу и усиленно о чем-то размышляя, - но молчал. Цзян Чэн не считал нужным делиться с племянником подробностями личной жизни, по крайней мере, пока тот ни о чем не спрашивал. Молчание за нынешним ужином вроде бы тоже было привычным. Однако мысли Цзян Чэна вновь и вновь беспокойно возвращались к найденному зеркалу. Ему показалось или нет? Если нет - что же это за древний артефакт? Почему ни один из талисманов ничего не выявил? И правда ли мальчик в зеркале был поразительно, чудовищно похож на него самого в детстве? Цзян Чэн настолько погрузился в собственные размышления, что не заметил, как Цзинь Лин, косясь на дядю, одним ловким движением стащил у него из тарелки кусок мяса и сунул его в рот с торжествующей ухмылкой. К реальности его вернул только мягкий смешок Лань Сичэня - тот улыбался, глядя на мальчишку и слегка прикрыв лицо рукавом. В другое время племянник, вероятно, получил бы за подобное поведение крепкую затрещину или наказание на пару дней, но сейчас Цзян Чэн только моргнул растерянно, нахмурился и продолжил трапезу, ни на кого не глядя. Кажется, подобной реакции удивились оба. После некоторого молчания Лань Сичэнь нарушил тишину: - Цзян Ваньинь, тебя что-то тревожит? - слишком пытливый взгляд, слишком отчетливые нотки заботы в голосе. Почему? Неужели по нему, Цзян Чэну, слишком заметно, что нечто наконец заняло его мысли? Но что до того Цзэу-цзюню? - Нисколько, глава Лань, но спасибо тебе за заботу, - Цзян Чэн попытался спокойно и беззаботно улыбнуться в ответ. И, конечно же, не смог. И весь вечер он периодически ловил на себе чужой внимательный взгляд.