В последний раз

Разговор на повышенных тонах, разбитая о стенку бутылка какого-то пойла, предварительно распитого на двоих, и доза на каплю больше нужного. Кажется, сегодня какая-то дата: то ли их годовщина, то ли день рождения троюродной бабки в седьмом колене, а может и вообще ничего — черт его знает, все с самого начала пошло не по плану. Анфиса хлопает дверью, а Миша злится и ломает стул, что разлетается чуть ли не в щепки. Миха заливает в себя остатки уцелевшей водки, падая на то, что едва ли кроватью назовешь — обычный матрас посередине комнаты, и видит вернувшуюся Анфиску, ловко забирающую из нычки дозу. В какой момент ее лицо меняется на Андрюхино и зачем тот трясет за плечо, Горшок не понимает. Кажется, сам звонил и просил приехать. Кажется, не хотел оставаться один. Кажется, его сейчас стошнит. — Емае, Андрюх, хорош! — Горшок хватает Князева за руку, чтобы тот перестал его тормошить, кое-как садится на кровати и поднимает мутный взгляд. — Ты че тут? Вон бутылку возьми на столе, если хочешь. Там вроде есть еще. — Как хорош-то, Мих? — взгляд у Миши жуткий и без наркотиков, а вкупе с веществами терпеть не может глаза эти черные, — Ты б себя видел. Валяешься, смотришь пусто. Ты принял снова? На бутылку оборачивается, жалея уже что приехал. Тянуть людей тяжело. Особенно тянуть людей из колодцев, название которым зависимость. Чувства и доверие начинают притупляться, ты не воспринимаешь всерьез серьезное, не хочешь говорить об обыденности, ты становишься слушателем и правым плечом. Друг из тебя дерьмовый, если рядом тебя нет, когда товарищ блюет пеной молочной, словив очередной передоз от веществ запрещённых. Веревку в колодец какой раз закидывает, одолжение Мише делая, а себе обещание на гвоздь ко лбу крепит — «в последний раз». Залипает Горшенев, причем страшно залипает, за верёвку дергает Андрея, не хочет вылезать, а вот уронить его как раз старается. Миша в щепки, как тот несчастный поломанный стул, валяющийся среди остатков несостоявшегося праздника. Грудь давит берцовым сапогом вина, а картинка вокруг чужого лица плывет так, что Горшеневу приходится потереть глаза, чтобы снова сфокусироваться. Не надо говорить Андрюхе. Андрюхе вообще ничего бы не знать про ложь, вложенную в красивое «я неделю чистый», не выслушивать из раза в раз клятвенное «бросаю», не видеть передозировки и отходняки. Мишины радости в цепких лапах наркоты — его проблемы, только вот пальцы всегда тянутся к мобильнику и набирают выученный наизусть номер. — Устал я. Отдохнуть прилег, — Горшенев слабо улыбается, игнорируя вопрос. — У нас с Анфиской, ну, вроде как праздник, понимаешь? Ты б поздравил. Он указывает ладонью в сторону, поворачивает туда же и голову, но вместо Анфисы видит лишь свежие брызги на стене. Точно. Ушла ведь. — Да черт с ней, — отмахивается, достает из кармана пачку и цепляет сигарету зубами, — Андрюх, слышь, тема новая есть. Ну, для песни. Сейчас тебе сыграю, ты только огоньку дай, а то я просрал зажигалку где-то. — А Анфиса куда ушла, Миш? — на дверь смотрит, не понимает вообще что происходит, — Стой-стой, — смешок давит и на запястья чужие ладони свои кладет, сжимая крепко, — Че ты начинаешь скакать, понять не могу. Горшенев по стенке расплывается, будто бы в голове его пустота, зияющая дыра, сжирающая все здравые мысли. Андрей уже не боится, но вот падать к Мише не хочется совсем. Устал, отдохнул. Кто так отдыхает-то? Андрей уже выучил все признаки давно, сверил по своей табличке и вывод сделал, страшный вывод. Хочется все нычки знакомые найти, да в унитаз их смыть к чертовой матери, чтобы дурь это голову не туманила Мишину. Горшок пожимает плечами и пьяно улыбается. Не знает, куда ушла Анфиса и вернется ли она вообще. Все равно, если честно. Не болит. — Нормально я. Поделиться хотел, — сигарета изо рта выпадает, а взгляд опускается на запястья. При желании от крепкой хватки избавиться можно, но Горшенев не совершает даже малейшей попытки. Касание как будто чуть приземляет, дает понять, что Князев не из головы вылез, а взаправду стоит напротив, не исчезает. Миша клонится вперед, утыкается лбом в чужое плечо и спрашивает шепотом: — Андрюх, останешься до утра? — Куда я денусь… — смотрит непонимающе, бровь поднимая в своей дурной манере. Андрей отпускает чужие запястья, ладонями находит затылок Мишин, мягко обхватывает его, под волосы пальцами залезая. Совершенно странное чувство: все уходят, а они вдвоем остаются, да еще и рисующиеся, прямо как с картины. Миша страдальцем предстает мировым, а Андрей эти страдания разделяет, пропуская через себя выходки Горшеневские, лишь бы не вешался на что попало. — Голова у тебя горячая, Миш, — отвлекающую фразу бросает, поглаживать череп чужой продолжая, — Ты давно здесь так сидел? Горшенев закрывает глаза и как-то рефлекторно кладет ладони на спину Андрея, обнимает, притягивая к себе ближе, отпускать не хочет. В грудной клетке растекается спокойствие, и кажется, что даже голова встает на место, не кружится, трезвеет, все мысли теряет, отключается полностью. Миша бы и сам под чужие касания отключился, но Князев снова начинает говорить, что заставляет открыть глаза. — Сначала Анфиса была, потом резко ты появился. Не знаю я, блин, давай вопросы попроще, — тихо отвечает после недолгого молчания, голову поднимает, чтобы на Андрюху посмотреть. — Руки у тебя как у трупа. Ну, холодные. Приятно. — Нормальные у меня руки. Куда Анфиса-то свалила? Все нормально? Я ж тела потом мертвого нигде не найду? — обнимает Мишу, не сгребая, просто обволакивая руками мягко и глаза закрывая. Страдальческая пара. Оба сидят на героине, оба гаснут от него же. Миша по Анфисе с ума сходил первые несколько недель, все пацаны сходили. Умная, смешная и острая на язык, а в итоге оказалась под боком у самой страшной стороны монеты — героин выжидает, а потом сжирает жадно. И ладно бы, Андрей мог бы простить редкое употребление, спустить на творческие полеты, но регулярные Мишины трипы пугают. Хочется его отгородить от нечистого, в сказку добрую упрятать от реальности съедающей. — Я тебя понимаю, — выпаливает не подумав. Все эти «Понимаешь, да?» смешными кажутся до тех пор, пока не осознаешь, что Горшок с ума от непонимания сходит. Людей ему не хватает настоящих, которые жить хотят, интерес к нему проявлять хотят здоровый. — Знаю, что понимаешь, — простая фраза, а Миха даже в лице светлеет, улыбается. — Ты ж, ну, единственный, емае, с кем даже слов иногда не надо. Мы ж как единый организм, понимаешь, да? Мыслим и чувствуем одинаково, по-иному все воспринимаем. Несмотря на всю любовь к разговорам, Мише как будто впервые рот открывать не хочется, пока Князев держит в объятиях. Мысли спутались, половина из головы вообще упорхнула, как и все понимание случившегося после пары бутылок и пущенного по вене кайфа. Хоть напрягай мозг, хоть нет — есть лишь смазанные картинки, словно не в этом мире было. Не с ними. Анфиса-то вернется. Всегда возвращается после громких недопониманий, дай лишь время. Их отношения после свадьбы на привычке выстроились: уйти, вернуться, кольнуться — опять и снова, по бесконечному кругу. Внятных объяснений у Горшенева не находится. Он бросает лишь что-то вроде «забей, прибежит к завтра» и забирается ладонью под кофту Андрея. Это не у Князя, а у него руки трупные, тепло чужой кожи обжигает. — Понимаю я, понимаю, — Князев выдыхает спокойно, кивая мелко сам себе будто, соглашаясь со словами чужими, — Как тебя только эти лебезящие люди не раздражают? Спокойный как черт знает кто, поражаюсь. Вопрос, конечно, лишний. Миша сейчас не соображает даже два плюс два сложить, а тут целое интервью, да еще и с намеком на разговор в другое русло увести, подальше от жены настоящей. Рука чужая под кофтой странной силой отдает — непривычно, а убирать совсем не хочется, будто правильно это все. Да и Миша не ведает что творит, привыкнуть ведь уже стоит, чего удивляться-то? Пальцы скользят по шее теплой, гладят невесомо, волосы отросшие задевая и отодвигая мягко, чтобы совсем уж с мыслей не сбивать Горшка, который помолчать решил. Андрей только ближе двигается, на кровать усаживаясь, игнорируя чужие бедра под своими. — Как внимание переключать научишься, так сразу все недалекие на второй план отойдут. Но забавно на них иногда смотреть, емае, а слушать вообще песня — только и стебись, ну, — Горшенев хрипло посмеивается, утыкается носом в изгиб чужой шеи, ведет до уха с этой сережкой дурацкой, пока ладонью одной руки скользит к чужим лопаткам, между останавливаясь. Второй по бедру гладит, пальцами цепляет край кофты, чуть приподнимая, чтобы по боку невесомо пройтись. От Андрея сказочное спокойствие исходит, Миша за него всеми руками хватается, окончательно забывая, что выбесился недавно. Миша на тактильность падкий. С затуманенным сознанием все равно совершенно, что на нем не жена сейчас устроилась, а лучший друг, который мгновенье назад до жути приятно по шее гладил. Кажется, не особо правильно-то все это, но Мише нравится. Мише нужно. — Ты внимание по щелчку переключаешь, — констатирует факт, выдыхая, вспоминая все бесчисленные полеты сознания Миши, когда он залипал жутко, — В облаках витать начинаешь, не вытянешь тебя оттуда. Горшенев руки распускает, трогает его, гладит его, ближе будто самой кожей прорастает. Странное ощущение сводит внутри: здравый смысл борется с желанием, давно такого Князев не испытывал. Горячие руки чужие правильно так лежат, как влитые. Глазами Андрей старается понять мысли в голове Миши, что сделать крайне тяжело, а руками просит — покажи, покажи что в твоей голове, какие мысли генерирует твой воспаленный мозг. Миша опускает взгляд, смотря на то, как собственные пальцы с бока скользят на низ живота Андрея, затем к груди пробираются, поглаживают, изучают. Князев, кажется, не против. По рукам не дает, не отстраняется, лицо его в ладонях держит. Внутри возбуждением вспыхивает интерес: насколько далеко будет позволено зайти? — Мне здесь, в облаках нравится, но ты-то у нас более приземленный, Андрюх. Тянешь к себе, приходится поддаваться, емае, — с дурацкой ухмылкой Горшенев укладывает свободную ладонь на затылок Князева, надавливает чуть, чтобы ближе был, и касается своими губами чужих. Целует на пробу, без напора, чисто из интереса, чтобы узнать, какой реакция будет. — Потому что в реальности надо побыть, немного хотя бы, — нравоучения Князева нахально прерывают касанием полных теплых губ. Руки на затылке чужом замирают напуганно, непонимающе как очередная тактильная вспышка могла перерасти во что-то реально касательное. Андрей пальцами волосы отросшие цепляет, сжимая в кулаке и отстраняется на секунду, носами сталкиваясь с Горшеневым. Взгляд у Миши замученный, но огонек проблескивает, будто бы адреналиновый шик. Пару секунд уходит на здравые мысли, которые места в голове у Андрея не находят, покидают его голову горячую от стыда. Касанием смазанным возвращается к чужим губам, глаза закрывая. Пальцы кулак разжимают, шею чужую обхватывая в объятия рук. Князев не прописывает в челюсть, не уходит стремительно из квартиры, а главное — ни слова не роняет, за что Миша благодарен. Голова и так пустая, пьяная, только неправильные желания в ней разгораются все сильнее от чужого дыхания и светлых глаз. Такой пожар только с музыкой происходить мог, а тут вот с человеком получается. С лучшим другом, если быть точнее. Горшенев горячо целует, кусает за нижнюю губу, на порыве пальцами цепляется за чужую кофту и тянет вверх. Мажет, кажется, уже не от хмурого в доле с алкоголем, а от желания. Если б Миха знал, что кайф и таким способом достать можно, то к игле, может, и не пристрастился бы. — Снимай, — выдыхает в губы, чуть отстранившись, и дергает несчастную кофту. — Мешает. Кофта движением чужих рук поддевается, Андрей понимает, снимает ее быстро, откидывая подальше вглубь темной комнаты. Миша кажется лампой с желтой лампочкой, центром безумия, которое в голове у Андрея постоянно, а тут с удвоенной силой на затылок давит, мешает соображать. Опухолью бы назвал, неоперабельной. Князев ближе льнет, целуя снова, губу чужую зубами сжимая, чтобы помучить Горшенева, который разомлел совсем от полной дозволенности. Руки чужие на своем теле позволительно оставляет, своими шею чужую обвивать продолжая, массирует загривок, вгрызаясь в сухие губы. Бабочек нет, нет этой фееричной материи, которую обычно описывают в фильмах и книгах, скорее ощущение тесноты в своем же теле. Странно до безумия, но приятно. Миша загорается костром азарта от непривычного, нового, запретного, но дозволенного в моменте. Адреналиновая вспышка, героиновый интерес, растворенное в возбуждении спокойствие. Руки скользят по чужим плечам, трогают ребра, поясницу, но в итоге находят себе место на ягодицах, сразу же их сжимая. В штанах уже тесно, в объятиях — жарко. Горшенев отрывается от чужих губ и, стягивая с себя футболку, валится спиной на кровать, выдыхает недовольное «блять», но от лишней вещи все же избавляется за считанные секунды. Тянет к себе Андрея за локоть, смазанно целует куда-то в челюсть и изворачивается так, что Князев оказывается уже не на нем, а под. На лице появляется самоуверенная кривая улыбка, темные глаза заглядывают в чужие с вопросом — что ты еще позволишь с собой сделать, на какие касания ты еще отзовешься? Миша на пробу поддается бедрами вперед, потираясь стояком о чужой пах, и тянется за еще одним поцелуем. Дыхание сбивается от чужих прикосновений, крепкие руки тело изучают без стыда совсем. Собственные щеки огнем горят, Андрей старается момент уловить, прочувствовать, как обычно это происходит, но все тщетно. В ушах сердце набатом стучит и только. Над чужим кряхтением с футболкой лишь усмехается смазано, скорее для участия, чтобы не потеряться совсем во взрыве эмоций своих. Толчок вниз заставляет дыхание затаить, смотрит как олень подбитый, уверенность уже не та, пропал запал самодовольности. Князев руки на чужую талию укладывает, поясницу по-свойски гладит, чувствуя чужое движение у паха. Задыхается, не иначе, ближе сам поддается, губы вновь сминая в темпе совсем бешеном, не похожим на ласку или доброту, скорее страсть и слепое животное желание, которое Андрей намеревается утолить. Пахом вверх толкается, ближе хочет быть, но джинса плотная мешает, доставляет дискомфорт нежеланный. Князев в губы стонет недовольно, отрываться совершенно не желая.