В последний раз

Миша горячо выдыхает в губы, цапает зубами за нижнюю, сразу же языком проходясь по месту укуса. Чужие поцелуи совсем выбивают из реальности: Горшенев уже не здесь, а в каком-то другом пространстве, провалился в него со скоростью света, еще и Андрея за собой потянул без зазрения совести. Недовольный стон улавливается сразу. Пальцы кое-как находят чужую ширинку, вжикают молнией и приспускают джинсу вместе с бельем настолько, насколько получается. От своих вещей тоже избавляется, но не до конца, оставляют болтаться на бедрах. Горшенев, опираясь на один локоть, отрывается от губ Князева, облизывает ладонь и обхватывает два члена, проводит пару раз вверх-вниз и шумно выдыхает в изгиб шеи Андрея. Ощущения странные, но до мурашек приятные, яркие. Миша ведет рукой еще, пока мажет губами по чужой шее, языком проводит по выступающей венке и за мочку кусает. Андрей чужой укус ожидает, знает ведь, Миша и не такое может проворачивать. Облизывает собственную губу после, чтобы жжение скрыть неприятное. Миша сверху выглядит так огромно: плечи массивные свет от лампочки загораживают, а сам Горшок похож на рысь дикую, которая по инерции своего нутра двигается, но не резво, почву прощупывает и нападает, сгрызая все святое. Рука чужая так правильно его держит, сжимает с собственным членом, у Андрея даже художественный образ сложился — не скажет об этом, но обязательно нарисует после. Или в тетрадь себе начеркает, но никому не покажет ни за что. — Мишенька, — рука Князева на чужой загривок ложится, поглаживая ласково Горшенева, стараясь воздух в легкие вернуть и не дать себе задохнуться, — Быстрее. Это вырвавшееся через сбитое дыхание «Мишенька» в сердце слепым пулевым ввинчивается и застревает так глубоко, что даже опытный хирург при всей осторожности не извлечет без повреждений. Не называл его Андрей так никогда, даже в моменты алкогольного угара, когда уже в той кондиции, чтобы держаться за чужое плечо и спрашивать прямо в ухо бредятину а-ля «ты меня уважаешь?». Заржать бы, да не то место и время. И в голове не то совсем. Опьяненное хмурым сознание твердит: «по касательной»; но самая малая часть внутри, островок недобитой трезвости размером с одну четвертую тетрадного листа, шепчет, что этот эксперимент из интереса останется в грудной клетке свинцом. Хочется или нет, а все равно заболит в моменте — вспомнишь и за голову схватишься. Миша гонит мысли прочь, остается в пространстве, где нет рефлексии, а только нужные касания, от которых, сука, так тянуще хорошо, что с губ предательски срывается хриплый стон. Горшенев цепляется снова за это животное желание укусом за чужую челюсть и выполненной просьбой: рукой быстрее водить начинает, держать крепче, а бедрами рефлекторно вперед-назад поддаваться. И целует. Целует напористо, грубо, как будто хочет весь оставшийся воздух из легких Князева выбить, чтобы у реальности не было и шанса выхватить его обратно. Дыхание сбитое напрочь выбивается с каждым мазаным движением, Андрей красный жутко, чувствует жар лица и груди, которые солнцем будто запекает. Миша кусается натурально, над Князевым будто не человек, а гризли настоящий: рычит, зубами в кожу нетронутую впивается и дергается рвано под движениями лапищи своей. А зрачки чернющие, огромные такие, будто бы Горшенев опиатов принял запретную дозу. Рука между двух тел крепкая лезет, вонзаясь в чужое запястье, желая вклад свой в общее наслаждение внести. Пальцы сжимает, скользит на костяшки Миши, дальше по члену чужому горячему, сдавливая его у основания большим и указательным. За реакцией наблюдает, стараясь эмоции считать, но нагло его прерывают поцелуем. Выходит даже лучше, потому что Горшенев его с собой забирает в мир иллюзионного счастья, рот его трахает своими губами, не иначе. Князь податливый, он поспевает за темпом чужим, кусаясь и выдыхая жарко в чужие губы от слюны влажные. Рваное дыхание, грубые поцелуи-укусы и эти правильные касания ощущаются до дрожи. Ни с одной девушкой, даже, блять, с женой, — все еще со своей женой — Горшенев не чувствовал настолько ярко, настолько желанно, чтобы не только себе, но и другому, чтобы вдвоем до хрипоты и нехватки воздуха. Дошел до ручки. Точно дошел, раз так размазывает от того, какой жар исходит от Андрея, какой он касательный и податливый, и сколько желаний появляется с ним в моменте. Миша заведенный до предела. Все ощущается острее, чем могло бы без наркоты: хватает буквально пару касаний пальцев Князева, чтобы застыть на секунду, содрогнуться и с укусом в плечо, глушащим полустон, излиться на чужой живот. Миша мельтешит сверху, белым шумом Князю представляясь. Тело ватное уже, тяжелым грузом на матрасе лежит, а сверху происходит беснование, Андрей контролировать это не может совсем, только жмурится от укуса беззубого, чувствуя как десна гладкая плеча касается, а после рычание тихо на ухо и шум увеличивается в ушах и визуально. Глаза закрываются, перед ними в кромешной тьме будто взрывы салютов. Горшенев почти сваливается на Андрея, но вовремя себя отдергивает, удерживается на локте и старается довести Князева: подушечкой большого пальца потирает уздечку, крепче обхватывает член, рукой работая, дожимая, пока оставленные укусы на шее вылизывает. Низ живота рефлекторно поджимается, а Князев рукой крепкой загривок чужой сжимает, сипеть сквозь зубы начиная от накатывающего его удовольствия. Странно хорошо становится, будто бы чертей всех из души изгнали разом, остались только он и Горшенев, вдвоем и без краски лишней. Чужая рука марается в чужом извержении чувств, Андрея не волнует сейчас ничего кроме собственного тела подрагивающего от чужих все еще тянущихся поглаживаний, и Миши, который котом сонным в плечо утыкается молча, выгодную позицию занимая. Голова тяжелая. Да что уж там голова, все тело свинцом обдали, Андрей теряется на несколько секунд, а затем глаза распахивает, голову поворачивая к развалившемуся рядом Михе, который все еще в облаках витает послеоргазменных. Говорить не хочется ничего, оба красные и дышат сквозь зубы, будто драка недавняя окончилась поражением обоих. Миша перекатывается на спину и смотрит в потолок, восстанавливая дыхание. Губы все еще горят от поцелуев, в голове звенящая пустота, буквы не сгладываются даже в половину слова, и оно, наверное, хорошо. Что сказать в такой ситуации? Один раз — не пидорас? Даже с этими многочисленными поцелуями не пидорас и с тем, что екнуло что-то на чужом шумном дыхании. Так ведь все устроено? Дружеская помощь под героиновым туманом. Горшенев тянется за своей футболкой, вытирает об нее испачканную руку и, повернув голову, ловит взгляд Андрея. Расслабленный, а щеки так и горят, от тела тоже как будто до сих пор жар чувствуется. Миша под этими светлыми глазами затормаживает чуть, приземляется, ощущает, как реальность начинает тянуть к себе нещадно, заставляя начать осознавать все, что произошло. Вот бы еще чем-нибудь закинуться, чтобы мозги совсем отъехали. — Есть закурить? — спрашивает, откашлявшись, кладет на живот Князева футболку, чтобы тоже избавился от того, что осталось после оргазма, и кое-как натягивает на себя белье вместе со штанами. У Андрюши внутри пустота сжирающая, непонимание происходящего. Будто бы головой ударился о подушку, которая мысли здравые обратно в затылок чужой впихнула, заставляя замереть. Миша рядом кажется холодным, холодно в комнате становится, будто батареи разом перекрыли, да еще и кислород впридачу. Дыхание Князево замедляется, легкие медленно раздуваются внутри, а конечности током обдает. Стоит сейчас уйти, просто молча одеться и свалить домой, никогда больше в глаза эти бесстыжие не смотреть, никогда больше не трогать чужие руки чувственные. Футболка оседает белым флагом на животе, Андрей не задумываясь обтирается и откидывает ее, желая испариться к чертовой матери. Осознание приходит невероятно поздно, что же они натворили? — Нет, — звучит на автомате и отстраненно, Князев поднимается с кровати, одежду судорожно натягивая на себя руками трясущимися, желая побыстрее скрыться из виду, — Я поехал. Горшенев смотрит на то, как стремительно собирается Андрей, и отвисает резко, в лице меняется. В голове щелкает детское: «не хочу один оставаться»; а с этим нежеланием даже произошедшее значения не имеет. Курить охота, но последняя сигарета изо рта выпала, еще когда Князев перед ним безобидно стоял. Приходится найти альтернативу в бутылке початой водки, мирно покоящейся возле кровати. Миша делает пару больших глотков и кивает на дверь, спрашивая: — Ты на огонек в блядушник забежал, что ли? — усмехается и, поднявшись с кровати, споткнувшись об собственную ногу, крепко хватает Андрея за запястье. — Да забыли, емае. Ты утром исполни свой уход, как в лучших ночах на один раз: чтоб никто не видел и не знал. Я особенно. А сейчас не ломайся бабой и останься. Сделаем вид, что ничего не было. — Миша, — взгляд все такой же осколочный, холодный, — Я не собираюсь твои детские травмы лечить, а уж тем более любовные. Брови к переносице съезжаются, а рука в чужой крепкой хватке дергается, чтобы отпустил его Горшенев, нечего спектакли ломать после случившегося. Хотя на душе рваная рана зияет, дыра в пространство бесконечное, которое заполнить никто кроме Миши не может. Да и сам Миша не может, втертый он, по зрачкам расширенным и движениям смазанным видно. Ночь на один раз звучит великолепно, особенно для сердца лиричного, которое рвется каждый раз после выходок друга. Выкинет и забудет, плевать ему, журналистка это очередная или самый близкий друг, который за ним слюни подтирает. В трезвом уме под холодным взглядом Миша, может быть, и присмирел бы, но сейчас воспаленное сознание не позволяет этого сделать, снова успешно толкнув в пропасть, где нормальным поступкам места нет. Оттого сейчас и появляется пьяная улыбка, а пальцы чужое запястье крепче сжимают, до белых костяшек, молча показывая, что все равно Горшеневу на попытку вырваться. — Я не просил мозги вправлять. Просил приехать и до утра посидеть, выпить, а ты штаны обратно и побежал, — взгляд не отводит, пытается в чужих глазах увидеть что-то кроме холода. — Ты ж всегда сам этим лечением занимаешься, Андрюх. Добровольно, понимаешь? Точно также и сейчас все произошло — без принуждений. Не занимается. Больше не планирует точно, особенно после всего произошедшего. Князю до чертиков стыдно, он не признает ошибки, по-крайней мере не сейчас и не с Мишей, который уверенности и наглости понахватался от синтетики в организме своем. Хочется под землю провалиться. Миша лишь повел, вот только он наркотой накрытый, а Князев на трезвую голову потянулся и, видать, оправданий своему поступки не находит, сбежать пытается. — Твоим лечением заниматься себе дороже, легче говна обожраться, — рука вырывается из чужой хватки и Андрей отходит от кровати, наблюдая за Горшком, который потерянным выглядит, — Да и че я тебе вообще объясняю, Мих? Ты ведь этого даже не вспомнишь на завтра, а? Бровь дергается в нервяке: не вспомнит. Он завтра ничего не вспомнит и Андрей снова в дураках остается, один со своими проблемами. Миха завтра едва ли себя по частям с кровати соберет, но сейчас, пока сознание все еще в приятной дымке нереальности, на все это пиздец как поебать. — Твои заебы, Андрюх, — пожимает плечами Горшенев, усаживаясь обратно на кровать и цепляя пальцами бутылку с остатками алкоголя. — Ты напомни мне, емае, раз так ссышь, что забуду. Усядься снова на меня, разденься, все по красоте сделай, чтоб в башке четко отпечаталось, как ты плавиться от касаний можешь. Че, проснулось в тебе че-то, а? Стыдно стало? — Мои заебы? — от злости аж челюсть сводит, вмазать бы самодовольному Мише, но руки о морду чужую марать не хочется совсем, да и что он понимает? Чужая полемика вводит в ступор. Язык у Горшенева без костей совсем, не понимает он нихрена раз смешно ему. Желваки в движении заходятся, а рука в кулак сжимается, порываясь дернуться и пройтись по носу чужому, чтобы заткнуть. Андрей себя уязвимо ощущает рядом с демоном своим, который прямиком из бошки выполз и сидит, насмехается над своим обладателем. — Рот закрой, — выдыхает, отворачиваясь, стараясь в себя придти, — Че все так не по-человечески у тебя? Каждый раз, Миш. Каждый раз мажешься, потом хуйню творишь, а затем ходишь будто нимб, блять, у Христа отобрал, — Андрей пинает матрас, который на кровати спокойно лежит. Внутри яма какая-то, усталость. Хочется просто зарыдать около торчка этого, который другом называется. Миша молча наблюдает за тем, как Андрея прошивает волной злости. Редко он самообладание теряет, редко так кулаки по-серьезному сжимаются, редко в глазах виднеется вселенская загруженность. Довел выходками своими, не иначе. Следить бы за тем, что из рта вылетает. Князев все же таскается с ним всегда, как с ребенком, тормошит, тянет, и стоило бы «спасибо» хоть раз в жизни сказать, но Миша вместо этого все дальше и дальше в пропасть катится, забывая про чужие чувства. Горшенев огонек злости не подхватывает, с кулаками не рвется, ровно сидит, взгляд от Андрея не отводит. Снова что-то давить в груди начинает от маленького осознания, но слова ведь об этом не проронит, добьет. Надо было дать уйти. Надо было вообще номер этот треклятый не набирать. — Че тебя каждый раз так трясет-то, Андрюх? — после недолгого молчания спрашивает, потирая переносицу двумя пальцами. — Че ты по первому зову срываешься, раз не по-человечески все у меня? — Че трясет меня? — Андрей разворачивается резко, хватая Мишу за плечи, пальцы до посинения в чужую кожу вгоняя, — Друг ты мне, представляешь? С юношества друг, я че теперь помогать не стану? — Глаза по-злому блестят, оттенками обиды вселенской обдавая. Затрахали уже эти выходки, вопросы эти глупые. Проще сердца не иметь и кинуть наркомана этого сраного на произвол судьбы, чтобы помер он в квартире советского типа еще в самом начале карьеры со жгутом на руке. — Ценю я тебя, сдох бы уже давно с Анфисой со своей, с пацанами со своими из Там-тама, которые тебе дурь эту подогнали впервые. Забыл как слюни пускал на пол? Князев выпрямляется, на несколько шагов назад отходит, глаза вверх поднимая. И правда сторчался бы Горшок, умер, а окружающие бы даже не заметили поначалу. У Миши весь запал удивительным образом пропадает, становится уже не весело и язвительно, а грустно. Миша грузиться начинает, вспоминать, как передозы ловил, но Андрюха рядом вырисовывался и дохнуть не давал, хотя, сука, хотелось до трясучки; как от наркоты оттягивал, когда руки чесаться начинали во время ремиссии, пусть всегда неудачно, но пытался ведь, а это уже дорогого стоит. — Да все я помню, — выдыхает Горшенев, голову к окну поворачивая. Андрея в его жизни много: даже если не рядом, все равно пространство собой заполняет через сложенные строчки песен, через созданные мелодии, через письма эти армейские, что в ящике до сих пор лежат, да просто через воспоминания совместные. Жаль только, что съехал Миха, позволил шприцу выше дружбы приподняться, вытеснять начать Князева с его желанием вернуть все как до наркоты было. Жаль, что черт теперь с этим сделаешь. Жаль, что на утро Горшенев и одной за весь вечер мысли произвести не сможет. — Андрюх, ты это… Ну, — глазами побитой собаки смотрит, плечом ведет. — Извини, что ли. — Иди в задницу, Мих, — Андрей по комнате взглядом проводит, останавливаясь на мебели побитой, — Че хочешь то и делай, мне твои «извини», да куда бы подальше. Руки на груди скрещиваются, Князь ждет не понятно чего. То ли второго Христова прихода, который чудом Горшенева от всех напастей излечит, то ли жестов изощрительных от самого Миши. Бездарное ожидание, зыпкая трата времени, которая ни к чему хорошего явно их не приведет. Кодировка? Плевать ему, сорвется. Обещание? Кто такой Миша Горшенев и слово это непонятное для его мозга. В душе зреет каменная глыба, которая на дно тянет с силой страшной. Мишенька с ним ночь провел, которую в жизни не вспомнит. А Андрей всегда помнить и знать будет, как ему в глаза смотреть чудовищу этому из углов потаённых? — И так в заднице, емае, — грустно усмехается Миша, докатывая еле живыми мозгами до того, что похерил себя, в могилу завел и сидит, хорошо ему тут. Сознание не расширил, как хотел, а конкретно на иглу подсел, чтобы от реальности и себя бегать. Простой принцип: все пихать в себя, пока не перестанет брать. Только плохо помогает, раз даже под кайфом грузиться получается. Еще и брак свой на этом героиновом раю выстроил и не знает теперь, что делать. Разводиться и в психушку обратно, чтоб к койке привязали и рожу разукрасили? Не спасет ведь. Поздно. Горшенев проводит ладонью по лицу в глупой попытке смахнуть накатившие мысли, поднимается с кровати, подходит неторопливо к Андрею и ладонь на плечо опускает. Не знает, какую фразу вбросить — все уже будто сказано и сделано, — поэтому ляпает то, что едва ли выполнит: — Завяжу я. Время просто надо, понимаешь, да? — Сколько времени уже прошло? — Князев смотрит внимательно в лицо Мише, руку чужую не отпихивая, опять в поддавки играет, — Сколько раз уже говорили на эту тему, самому не смешно? — Князев смеряет взглядом комнату еще раз, а затем товарища своего, морщась. Наркотики никогда и ничего хорошего не делали, тем более дешевые, которые Миша уминать любит за вечер. Сидишь на пороховой бочке, ждешь очередной клинической, которая тебя самого сводит с ума. — Миш, давай так, ты как разберешься с собой — звони. А пока посиди, подумай, сделай уже что-нибудь. Миша поджимает губы, делает шаг назад и сжимает ладонь в кулак. Вот и вылезла ложь в князевом «я тебя понимаю». Нихера он не понимает. Ни-хе-ра. — Вот просто все у тебя, — из легких вырывается нервный смешок. — Посидел, подумал, разобрался в себе. Захотел и бросил. Захотел и не сорвался, да? Ты думаешь, так все работает? — Горшенев на секунду опускает взгляд, потирает переносицу пальцами, выкрадывая немного времени для того, чтобы собрать слова в предложения, а после вывалить все на Андрея. И все равному ему хочет тот слушать или нет. — Да только нихера не так все устроено здесь, — Миха подходит почти вплотную, тычет указательным Князеву в грудь и взгляд от чужих глаз не отводит. — Нихера, слышишь? Это постоянно тебя сжирает, и все равно, где ты и в каком состоянии: в наркологичке, в завязке, за три пизды от мест, где достать можно. Нихера не помогает, потому что в башке ад, потому что ты всегда один с этой херней сидишь и разбираешься, пока другие тебе советы раздают, как лучше бросить. Каждый, сука, каждый знает, как это сделать, да только ни разу он в моей шкуре не был. Ни разу чистым год не проходил, а потом не сорвался, потому что в одно прекрасное утро так прижало, что вмазаться проще, чем один на один с собой сидеть и разрываться от мыслей, что в голову лезут. Посидел и подумал уже. Отдумал свое. Взгляд становится пустым, желание удержать Андрея рядом растворяется в сказанном, и Миша, вновь поджав губы, пинает пустую бутылку под ногами и возвращается на кровать. Горшенев Пожимает плечами, кивая Князеву на дверь: — Вали, Андрюх. На репе встретимся. И Андрей действительно уходит. Миша ничего не говорит вдогонку, не провожает взглядом, а лишь закрывает глаза и падает спиной на кровать. Пусто. В голове пьяной, в грудной клетке, в квартире этой раздолбанной — везде пустота размером с черную дыру, сжирающую остатки понимания сказанного и услышанного. Сопротивляться через осмысление произошедшего бесполезно, ведь алкоголь с наркотиками смесь адская, отшибающая память на раз-два. Чудо, если в голове утром останется хотя бы тот момент, когда мазал по вене.