Город ночных бабочек

      Чонин ненавидел в нём все: длинные тёмные волосы, пряди которых всегда аккуратно обрамляли строгое, аристократично красивое лицо с медовой кожей, узким, острым разрезом тёмных глаз, с ровным носом, пухлыми губами; ненавидел его манеру речи, в которой всегда сквозил леденящий душу, — впрочем, вряд ли у Яна действительно была душа, — холод, ненавидел его одновременно резкие и изящные жесты, ненавидел его от макушки до самых пальцев длинных ног, к которым падали люди по собственному желанию. Ненавидел в нём эту способность покорять и подчинять, не делая ничего — именно из-за этой силы однажды он забрал себе сердце самого жестокого и безумного человека в столице, сердце, которое теперь больше не билось и не забьётся никогда. Он был высокомерен по отношению к Чонину, каждый раз обдавал его ледяным взглядом и говорил с ним так, словно не боялся умереть — он был единственным живым человеком, который позволял себе такое по отношению к Яну, и это заставляло былую ненависть разгораться ещё больше.       Чонин ненавидел Хвана Хёнджина, по вине которого однажды умер тот, кому Ян негласно продал свою душу, сердце и жизнь.       Феликс об этом не знал — да и не узнает никогда, потому что его не было в живых уже больше года. Кладбище Пер-Лашез стало последним приютом для грешной и сломленной души Ли Феликса и постоянным местом скорби и печали для Ян Чонина. Он знал это кладбище вдоль и поперёк, но сколько бы он не старался избегать это ужасное, терзающее душу место, ноги сами приводили его к невзрачной могиле, на которой неизменно лежали алые розы, возлагаемые им самим на холодную плиту раз в месяц. Никто, даже Бог или Дьявол, не знал, сколько времени он провёл у этого надгробия, вглядываясь в скупую надпись с обозначением имени и даты жизни. Прошло уже больше года, но его скорбь была такой же сильной, как и в день, когда Чан с ужасом в глазах доложил ему, что Ли Феликса больше нет в живых.       Ли Феликс мёртв. Ян Чонин тоже, но душой.       И всё, что осталось от Феликса — это Хван Хёнджин, его бесконечная, глубокая и последняя любовь. У Хёнджина на безымянном пальце левой руки блестело тонкое кольцо, когда-то принадлежавшее Феликсу — теперь оно, как и сердце погибшего, навсегда принадлежало Хвану, и он никогда не снимал его, бережно оберегая. Их любовь не прекратилась даже после смерти одного из них, и от этого Чонина буквально тошнило, а ненависть в его груде обжигала лёгкие до ужасной боли. Он ненавидел Хвана Хёнджина, ненавидел его целиком и полностью, с головы до пят, ненавидел тот факт, что он смог покорить неподступное, жестокое сердце Феликса, которое быстро растаяло в его руках и забилось так, как не билось никогда, ненавидел то, как выглядел когда-то Феликс, когда думал, говорил, слышал о Хване. Ненавидел тот факт, что за всей этой ненавистью к Хёнджину стояла чёрная, злобная, пожирающая душу зависть.       Он хотел бы его убить. Хотел задушить собственными руками, хотел пристрелить собственным револьвером, покоящимся у него в заднем кармане брюк, — а в заднем кармане брюк Хёнджина покоился тот самый Вальтер, и это разрывало сердце Чонину ещё больше, — хотел отравить, измучить, заставить его плеваться кровью и задыхаться. Но этот негласный долг, это глупое, из неоткуда взявшееся покорное уважение к выбору Ли Феликса каждый раз заставляли его отступать, отбрасывать все мысли из своей головы и со скрежетом принимать существование Хвана Хёнджина. Он его ненавидел, но не раз вытаскивал из самых сумасшедших передряг, куда тот лез со всем безумством, когда-то свойственным Феликсу. Он тихо желал его смерти и при этом оберегал его от неё, зная, как сильно бы Феликс хотел, чтобы Хван Хёнджин жил дальше.       А Феликс был для него всем: что тогда, что сейчас. Однажды распахнувший тяжёлые дубовые двери в кабинет его отца, позже перешедшем самому Чонину, в своей до смешного эпатажной красной шубе, с наглой, почти сумасшедший ухмылкой на губах, с блестящим взглядом ореховых глаз и раскатистым смехом, с которым он говорил почти всё, ничуть не проникаясь серьёзностью головорезов, сидевших вокруг круглого стола вместе с его отцом, он без каких-либо приглашений залез в сердце тогда ещё юного сына главы самой опасной преступной группировки и поселился там навсегда. Феликс был не таким, как остальные преступники: он словно жил моментом, постоянно сходил с ума и заряжал своей клокочущей энергией выросшего среди серьёзных и суровых мафиози Чонина, который наблюдал за ним с немым удивлением и восхищением. Феликс стал его приближённым, самым ценным подчинённым, другом и самой настоящей, самой первой и самой искренней любовью, на которою только был способен Ян, которого растили в преступном мире с пелёнок.       Феликс был сумасшедшим: он бросался в самый эпицентр перестрелок, находил удовольствие в неизвестности и смертельной опасности, потешался над былой осторожностью совсем зелёного, юного и неопытного босса. Он был бурей, энергией взрыва, самым мощным оружием; он смеялся над шутками Чонина, потом рвал и метал, когда что-то или кто-то шёл поперёк него. Он одновременно был самым добрым и самым жестоким человеком, которого только знал Ян — он пугал, он восхищал, он утягивал за собой в водоворот адреналина и ярких эмоций. Феликс обожал деньги, упивался властью и при этом был удивительно преданным и любящим. Он был чёрным и белым, был солнцем и ливнем, был летом и зимой — он жил противоположностями, которые смешивались внутри него и к которым, словно магнитом, тянуло Чонина.       Феликсу позволялось всё: крушить, властвовать, зазнаваться, грубить и хамить, а потом заливаться смехом и лезть едва ли не с поцелуями к такому холодному, язвительному и отстранённому боссу. Они играли в кошки-мышки, строя из себя дружелюбных врагов и враждебных друзей: Чонин подкидывал Феликсу бесполезной работы, а тот выполнял эту работу так, чтобы потом Чонину приходилось решать появившиеся из неоткуда проблемы. Они пили на брудершафт и дрались по пьяне, орали друг на друга и обнимались, едва ли не плача; Чонин слал Феликса на верную смерть, а потом вытаскивал его из лап костлявой — Феликс подставлял Чонина под прицел врагов, а потом уничтожал всех, кто покушался на жизнь его босса.       Все шептались о том, что Феликс безумец, потому что тот творил невесть что, а Чонин безумец ещё больший, потому что держал Феликса у себя под боком, без опасений поворачиваясь к нему спиной и зная, что в неё не воткнут острый нож и не позволят ещё кому-то сделать этого. Феликс был ураганом, становившемся лёгким ветерком под взглядом лисьих глаз Чонина; был снежной бурей, превращающейся в мягко падающий снег в руках Яна.       А потом появился Хван Хёнджин, и Чонин понял, что всё то влияние, вся та власть, которую он, как ему казалось, имел над Феликсом, на самом деле была не больше, чем игрой, персональным шоу для босса, которому слепила глаза разгорающаяся любовь. Ли Феликс подчинялся исключительно Хвану Хёнджину: он жил, чувствовал, дышал только им. Хёнджин молчал, но Феликс уже делал всё для него; Хёнджин мог только посмотреть — и Феликс уже падал к его ногам, отдавая ему своё сердце, которое оживало только при виде точёного профиля, тёмных глубоких глаз и одновременно игривого и холодного взгляда. Чонин никогда в жизни не проигрывал, но исход этой негласной битвы был предрешён: Феликс бегал за парнем, который ложился каждую ночь под разных людей, и глядел на него самым искренним и любящим взглядом, откидывая все свои безумные улыбки, сверкающие сумасшествием взгляды и жестокости. Чонин хватило лишь один раз заявиться в публичный дом и увидеть это отношение Феликса к самой дорогой проститутке, чтобы понять, что он проиграл, не начав сражение.       — Значит, под твоей опекой и правда самые красивые? — с язвительной усмешкой на губах спросил Чонин, смакуя на языке привкус виски.       Публичный дом жил ночью. Здесь играла ненавязчивая музыка, красивые девушки и парни сновали туда-сюда, кидая игривые взгляды в сторону Яна и Ли, которые сидели на мягких диванах друг напротив друга, разделяя бутылку дорогого виски на двоих. Феликс был пьян, его глаза сверкали ещё больше, на губах всё время вертелись громкие смешки и ответные комментарии, он смеялся, — громко, заливисто, — чокался каждый раз стаканами с боссом, улыбался своим подопечным и обещал им всё, что они попросят.       — Красивые, да, — выдохнул Феликс, соглашаясь и откидываясь на спинку дивана; всё его тело было расслаблено, и он улыбался пьяной улыбкой. — Жаль только, что вся эта красота такая хрупкая штука. Не зря их называют ночными бабочками, верно?       — О чём ты? — удивлённо спросил Чонин, вскидывая брови вверх.       — Ужасно красивые, невероятно мимолётные и долго не живут, — хмыкнул Ли, заливая в рот коричневую горькую жидкость. — Они дарят любовь, но любить их — опасно, — он рассмеялся, закидывая голову назад в своей привычной манере. — Хотя, в нашем мире ведь любить опасно в приницпе, не думаешь?       — Наверное, — опустив глаза в пол, согласился Чонин.       Любить Ли Феликса было опасней всего — но Чонину нравилась эта опасность.       Но, как оказалось, опасностью сквозила любовь к Хвану Хёнджину, и Феликс проверил это на своей шкуре.       Чонину было тошно видеть Хёнджина, но он видел его едва ли не каждый день: он, пожалуй, был единственным, кто мог занять место Феликса в иерархии их преступного мира. Хван Хёнджин не носил красных шуб, не смеялся заливистым смехом, не сверкал улыбками во все тридцать два зуба, но на его спине теперь красовалась татуировка полуобнажённой девушки, в его пальцах хрустели купюры, пропитанные запахом секса и пошлости, и в тёмных глазах сияло то самое безумство, которое когда-то было присуще Феликсу. Они были абсолютно разными, но это сумасшествие, сверкающее на дне их глаз, было одинаковым — и Хван Хёнджин смог стать вторым самым безумным головорезом, какие только были под начальством Чонина. Он не заменил Феликса, но встал с ним на один уровень, пугая своей жестокостью всех вокруг. Они были похожи, будучи совершенно разными. Они были разными, будучи удивительно похожими.       И Хёнджин также всецело любил Феликса, как Феликс любил его — это было их самой главной, самой важной схожестью. Они были теми, про кого можно было сказать «родственные души», и даже Чонин, ненавидящий всем своим сердцем Хёнджина и этим же сердцем глубоко любящий Феликса, не мог опровергнуть это утверждение. Хёнджин страдал, но страдал молча: он не знал кладбища Пер-Лашез, потому что единственное место, которое он посещал там, была могила Феликса, на которой благодаря ему цвели белые, чистые, как их любовь, розы. По нему было видно: он не жил — лишь существовал, подпитываемый мыслью о мести тем, кто лишил его всего. Иногда Чонину казалось, что несмотря на внешнюю отстраненность, на всю холодность, любовь Хёнджина к Феликсу полыхала ярким огнём до сих пор; порой Чонин считал, что его любовь к Ли никогда не станет, — и не могла стать, — такой же высокой, такой же сильной, какой она была у Хёнджина, и этот факт убивал Яна ещё больше.       Между ними были странные отношения. Чонин ненавидел Хёнджина, тот, кажется, испытывал чувства, подобные ненависти, но было удивительно, насколько сильно они были привязаны друг другу. Чонин, едва терпя само существование Хёнджина, при всём при этом видел в нём отражение своей печали и скорби, своей любви к Феликсу, и считал, что ни одна живая душа не способна понять его чувства также, как Хван. Для них было привычным сидеть в публичном доме, пить терпкий, отвратительный по вкусу и по воспоминаниям виски и молчать. В эти моменты Чонин не проникался и толикой сочувствия к Хёнджину, но понимал его душу и чувствовал, что тот понимает его. Это было чувство, очень далёкое от дружбы, признательности и ещё чего-нибудь хорошего, но оно по какой-то неизведанной причине грело ледяную душу и заставляло хотя бы немного чувствовать себя живым — и, кажется, Хван испытывал тоже самое.       Они находили друг в друге поддержку — странную, ужасную, может быть, но поддержку. Они не были врагами, не были друзьями — они были никем друг другу, но после смерти Феликса словно не могли жить без этой душащей ненависти и тихого понимания по отношению друг к другу.       Чонин часто думал об этом, но подпускал Хёнджина непозволительно близко для человека, которого ненавидел. Хёнджин делал также.       И сейчас — его взгляд терялся в ночном небе за большим окном кабинета Яна, пока сам Чонин вглядывался в точёный профиль, испытывая к нему разъедающее душу отвращение. Хёнджин сидел в мягком кресле, закинув ногу на ногу, и подпирал подбородок рукой, выглядя при этом как персонаж английских романов восемнадцатого века: строгие черты его лица подсвечивались желтоватым светом лампы, служившим единственным источником света, тёмные волосы струились и ложились на широкие плечи, чёрные глаза блуждали по ночному небу — на его лице не было ни одной эмоции, но Чонин словно чувствовал всю ту печаль, разрывающую чужое сердце. Возможно, потому что он чувствовал тоже самое.       — Я чувствую, что эта стычка выйдет нам боком, — холодный, ровный голос Хёнджина разрезал тишину между ними.       — Не хочешь больше мстить? — вскинув одну бровь, уточнил Ян, растягивая губы в язвительной усмешке. На самом деле, он не видел ничего смешного в словах Хвана, но это была его привычка в разговорах с ним — он знал, что его бесноватая улыбка до ужаса раздражала старшего.       — Ты знаешь, что я живу ради этой мести, — фыркнул Хёнджин, поворачивая голову и кидая на своего босса режущий взгляд. Ян и бровью не повёл. — Если бы не она — я бы уже был мёртв.       — Да, я ведь обещал пристрелить тебя, как только мы отомстим.       — Надеюсь, ты сдержишь это слово.       — Я сомневаюсь.       В тёмных глазах вспыхнула ярость, и Хёнджин, вскочив с кресла, в доли секунды оказался рядом с Чонином, хватая его за ворот белоснежной рубашки. Ян лишь тихо хмыкнул — удивительно, насколько схоже с Феликсом злился Хёнджина: также рвал и метал, выплевывал гадости и угрозы со всей ненавистью, хватал за грудки и едва ли не душил. Чонина уже давно не трогали эти вспышки ярости, но, глядя на такого Хёнджина, он чувствовал тянущую боль в груди, вспоминая Феликса — порой было больно получать злые, жестокие взгляды в свою сторону от того, кого он так сильно любил, и он готов был поспорить, что Хёнджин ни разу не видел этого сумасшедшего, разъярённого взгляда Ли, направленного в его сторону.       — Ты дал слово! — прорычал Хёнджин, сильнее сжимая ткань рубашки, которая затрещала под его пальцами.       — И я могу его нарушить, — уклончиво ответил Чонин, наклоняя голову вбок. — Я глава преступной группировки, а не министерства совести и честности.       — Ты же ненавидишь меня! — возразил Хван, и в его голосе промелькнуло что-то, что отдавало горечью. — Пристрелишь ведь. Ты мечтаешь об этом, я знаю!       — Думаю, Феликс хотел бы, чтобы ты жил дальше, — быстро устав от громких криков, сказал Ян. Он знал, что это было запрещённое оружие, причём стрелявшее безотказно в обе стороны.       Хёнджин затих. Замер, распахивая тёмные глаза, ослабил хватку, а после и вовсе отпустил ворот чужой рубашки, и медленно опустился на пол, к ногам Чонина, склоняя голову вниз; тёмные пряди закрывали его лицо, и Ян мог видеть лишь чужую макушку и плечи, которые едва заметно дрожали. Голова Хёнджина тяжело опустилась на его колено, и Чонин почувствовал, как мокнет ткань его брюк от чужих слёз — это привело его в некоторое замешательство, которое, однако, он тут же отбросил. Упоминание Феликса всегда действовало на них обоих словно нож, неожиданно разрезающий плоть и приносящую нестерпимую боль: на людях они реагировали только красноречивыми взглядами и неяркими эмоциями, но наедине друг с другом разбивались на части, не чувствуя осуждение другого. Чонина не трогала эта картина: он молча сидел, слушая, как чужие прерывистые всхлипывания разрезали тишину, и гипнотизировал взглядом ночное небо за окном, как минутами ранее это делал Хёнджин. Чужой особенно громкий вздох заставил Яна чуть вздрогнуть, и он прикрыл глаза, чувствуя как их защипало.       В такие моменты он находил в Хёнджине отражение самого себя, и порой это не могло оставить его совсем равнодушным.       — Я застрелюсь сам, — задушенным голосом заявил Хван, вскидывая голову и впиваясь взглядом в лицо Чонина, который окинул его ледяным взглядом. — Вскрою вены. Утоплюсь.       — Я не позволю, — твёрдо возразил Чонин, щуря свои лисьи глаза. — Ты был причиной его смерти — теперь страдай, проживая всю жизнь в мучениях. Смерть для тебя — спасение, а жизнь — наказание, и ты заслуживаешь только последнего.       — Ты просто не хочешь страдать один, — выплюнул Хёнджин, сжимая пальцами чужие брюки, промокшие из-за его слёз. — Ты ведь тоже любил его.       — И люблю до сих пор, как и ты, — согласился Ян. Он никогда не обсуждал с Хваном свою любовь к Феликсу, но знал, что тот всё понимал и без этого. — Почему же я должен страдать дальше, а ты обрести покой?       — Можешь тоже застрелиться, — криво усмехнулся Хёнджин.       — И поселить раздрай среди своих подчинённых? Я не такой эгоист, как ты, Хван Хёнджин. После нашей мести последует месть, и оставить весь клан я не могу.       Хёнджин ничего не ответил; он положил голову обратно на колено Чонина, разглядывая пронзительным взглядом молодое лицо своего босса. Ян, однако, не чувствовал себя некомфортно под этим взглядом: он слишком сильно привык чувствовать его на себе, и в последнее время в нём лишь ширилось раздражение, стоило Хвану посмотреть на него дольше положенного — но сейчас и раздражение сошло на нет, оставляя после себя удивительное спокойствие и принятие. Хёнджин словно был его частью, его отражением, и, как бы порой Чонин его не ненавидел, он всё равно приходил к тому, что искал утешение в этом человеке. Утешение это было зачастую молчаливым, совсем не тёплым, но Ян мог принять только такое: проявления жалости его злили, сочувствие заставляло чувствовать себя ничтожным. Но Хёнджин — Хёнджин его понимал, разделял с ним эту скрежещущую душу скорбь и душащую печаль и дарил успокоение, временное и мимолётное, но то, которого хватало в этом водовороте жестокости и боли. Может быть именно по этой причине Хёнджин стал для него одним из самых близких людей, несмотря на полыхающую между ними негласную вражду и отравляющую жизнь ненависть. Им бы стоило найти примирение, но они не желали этого — их устраивало прежнее положение дел.       Хёнджин позволил себе прикрыть глаза, сложив руки на чужом колене, и его дыхание, прежде прерывистое и заполошное из-за недавних слёз, стало ровным и тихим. Его боль временно притупилась, усталость из-за слишком яркого порыва эмоций взяла своё — он не спал, но находился где-то на границе между дрёмой и бодрствованием. Удивительно, насколько он доверял тому, кого ненавидел и кто ненавидел его в ответ; он видел, что на столе рядом с креслом лежал револьвер, но словно знал, что Чонин не посмеет взять его в руки — может быть, подумает, но не сделает. Ян подпёр голову рукой, разглядывая чужое умиротворенное лицо.       — Как думаешь, — тихо зашептал Хёнджин, не открывая глаз, — Феликс бы хотел, чтобы мы за него мстили?       — Думаю, он бы точно хотел, чтобы ты был в безопасности, — уклончиво заметил Чонин и, поддавшись секундному порыву, протянул руку, убирая с гладкого лба подчинённого несколько тёмных прядей. — Но я уверен, что за тебя бы он мстил.       — За тебя бы тоже, — не обратив внимания на чужие прикосновение, хмыкнул Хёнджин.       — Я его босс. Это был его долг.       — Ты был ему дорог, даже если иногда он был готов перегрызть тебе глотку. Он бы сделал это и без какого-то долга, я уверен.       — Без долга многие бы не стали в это лезть.       — Я бы за тебя отомстил, — Хёнджин резко открыл глаза, впиваясь пронзающим взглядом в чужое лицо. Чонин вскинул брови вверх. — Даже если бы был свободен от этих обязанностей.       — Что за неожиданное признание? — фыркнул Ян, растягивая губы в издевательской усмешке.       — Я тебя ненавижу, но ты единственный, кто может понять меня. Я бы сошёл с ума, если бы не было и тебя.       — Мило. Но ты бы мог убить себя.       — И я бы это сделал, но только после мести. А до её осуществления моя жизнь была бы наполнена страданиями ещё большими, чем сейчас.       Чонин промолчал — ему не хотелось произносить вслух те же слова, что и Хван, хотя он уже давно признался самому себе, что существование Хёнджина, с которым он едва смирился, и в самом деле является его отдушиной. Он ненавидел его, не переваривал, терпеть не мог всё его существо, всю его личность, но то, насколько этот человек был ему нужен иногда ужасало Чонина: однажды он представил, что будет, когда рядом с надгробием Ли Феликса вырастет такое же серое, невзрачное надгробие Хвана Хёнджина, и его сердце похолодело от ужаса — какое бы отвращение, отторжение он не испытывал к Хёнджину, это был единственный человек после Феликса, которого он подпустил к себе настолько близко и к которому у него возникла необъяснимая привязанность. Его пугала идея одиночества в своей и без того горькой печали, и, возможно, даже не столько из долга Феликсу, сколько из-за собственного эгоизма он оберегал Хёнджина от смерти.       — Уже поздно, — тихо заметил Чонин, аккуратно кладя ладонь на плечо Хвана и отодвигая его от себя, чтобы встать с кресла. — Поезжай домой.       — Тебе стоит заглянуть ко мне в отель, — протянул Хёнджин, вставая с пола и оттряхивая тёмные брюки. — Может, поедем туда сейчас вместе?       — Только если ты до сих пор оказываешь услуги за деньги, — ядовито улыбнувшись, ответил Ян, засовывая руки в карманы штанов.       — Могу за деньги набить тебе морду.       — Ты это и за бесплатно сделаешь.       Хёнджин криво усмехнулся, коротко кивнул и, забрав со своего кресла тёмный пиджак, неспешно направился к выходу из кабинета босса, отсалютовав ему на прощание. Чонин проводил его холодным взглядом, возвращая себе былую невозмутимость, и, когда фигура Хвана скрылась за тяжёлыми дубовыми дверьми, сел за свой стол и взял в руки отчёты с многочисленной информацией о клане якудза, которые когда-то позволили себе убить Ли Феликса.       Однажды Чонин тоже умрёт, и ему хотелось верить, что его смерть наступит скоро.

***

      Извилистые широкие тропинки были покрыты тонким льдом, а тёмные, мрачные могилы были усыпаны белоснежным пушистым снегом. Ветер гулял среди надгробий, пробирая тела посетителей кладбища до самых костей, и тихонько завывал где-то вверху, в ветвях деревьев; пасмурное небо хмурилось, обещая новый снегопад совсем скоро. Тёплое пальто уже совсем не спасало, и Чонин то и дело вжимал голову в плечи, пытаясь сохранить хотя бы немного тепла; исколотые шипами от роз длинные пальцы рук уже давно окоченели, и костяшки покраснели от холода, но он был готов просидеть здесь весь день, всю неделю, все месяца, погружаясь целиком и полностью в свою скорбь, которая усиливалась каждый раз, когда он приходил к этому печальному месту. Холодный гранит надгробия поблескивал в лучах солнца, изредка прорывавшихся сквозь темнеющие тучи, и морозил одним своим видом. Белоснежные розы, растущие у могилы, пожухли, и их бутоны грозились отпасть, оставляя после себя только колючие стебельки; алые срезанные розы лежали на могиле, по бокам которой серебрился пушистый снег.       Хёнджин, замотанный в тёплый шарф по самые уши, расчищал могилу от снега и сорняков, которые, если честно, уже сами умирали от холодов, наступивших в Париже. В городе играли рождественские песни, всюду сияли украшенные золотом и серебром ёлки, и люди радовались наступающему Рождеству, веря в чудо и волшебство. Чонин и Хёнджин бежали от этого праздника жизни к спокойствию смерти, что вечно царило на кладбище Пер-Лашез; здесь не звучало песен, не сияли украшениями деревья, и тишина мягким покрывалом укрывала извилистые дорожки и печальные надгробия. Тут их скорбь была гораздо уместней, чем среди чужой радости и предвкушения долгожданного праздника.       Они прилетели сюда ненадолго. Вся известная информация о клане якудза наконец-то была у них на руках, вкус мести уже чувствовался на кончике языка, а в родном Сеуле во всю готовились нанести неожиданный визит тем, кто убил одного из них. Они гнались за этим полтора года, но ни один из них не знал, чем может обернуться долгожданная попытка мести; и Хёнджин однажды ночью заявился в кабинет Чонина и сказал, что они не могут отомстить до тех пор, пока не навестят могилу Феликса — для кого-то из них, а, может, и для обоих в самый последний раз. Чонин не мог с ним не согласиться: предчувствие, словно попытка отомстить обернётся для кого-то из них печальными последствиями, не отпускало его, и Хёнджина, очевидно, тоже мучило это чувство. Они полетели в Париж вдвоём, отдав остальным приказ готовиться к осуществлению визита врагам — это было опасно и, может, чуточку безрассудно, но каждый из них чувствовал, что эта поездка не может сопровождаться присутствием кого-либо ещё, кроме них. Только они двое понимали эту скорбь и печаль, и только они вдвоём должны были прийти к этой могиле, чтобы, возможно, навсегда проститься с тем, кто был в ней упокоен.       Хёнджину здесь было находиться тяжело — Чонин это видел по его правильному лицу, на котором всё время их нахождения здесь отражалась едва терпимая боль. Хёнджин был тем, у кого на руках умер Феликс, и, очевидно, вид могилы возращал его воспоминания к той потере, которую он ощутил, когда видел, как стекленели любимые глаза. Чонин видел мёртвое тело Феликса только на похоронах и издалека, не найдя тогда в себе силы подойти ближе к гробу умершего. Это было тем, в чём они вряд ли могли понять друг друга, даже если бы очень попытались.       — Помог бы хоть — фыркнул Хёнджин, поворачиваясь к Чонину, сидящему на небольшой скамейке, и обдавая его раздражённым взглядом. — Тоже мне, любящий.       — Прости, — устало выдохнул Ян, подходя ближе и принимаясь расчищать надгробие. Ему было больно смотреть на эту могилу. — Тут холодно.       — Ты бы ещё в одной рубашке пришёл, — не менее раздражённым тоном ответил Хёнджин, снимая с себя шарф и набрасывая его на шею босса. — И как ты можешь целой группировкой управлять… Словно ребёнок маленький.       Чонин грустно улыбнулся: он уже давно не чувствовал к Хвану былой ненависти — чем ближе было осуществление их мести, тем меньше он испытывал чувств и эмоций по отношению ко всему, кроме смерти Феликса. Иногда он реагировал на резкие выпады Хёнджина, порой одаривал его лишь уставшим взглядом и молчаливо соглашался. Холодная могила убивала в нём всю жизнь.       Феликс тоже всё время говорил, что он словно ребёнок. Без злости, но с добрым упрёком или возмущённым ворчанием, как Хёнджин сейчас. Как же они порой были похожи — точно родственные души, связанные судьбой.       Глаза противно защипало, и, хотя это вполне могло быть из-за ледяного ветра, Чонин абсолютно точно был уверен в том, что он плачет из-за чувств, неожиданно разгоревшихся внутри него — это был ворох всех сожалений, всей боли и всей печали, которые он так долго хранил в своей душе, не давая им выплеснуться наружу. Хёнджин, несмотря на свой холод и отстранённость, часто приходил к Яну и после неосторожного слова начинал плакать в запале своих эмоций; Чонин, будучи слишком закрытым от людей и внешнего мира, не позволял себе такого ни разу, оставаясь непоколебимым. За последние десять лет плакал он всего два раза: в одиночестве, сидя в своём кабинете, когда ему сообщили о смерти Феликса, и сейчас, стоя у его могилы и ловя на себе ошарашенный взгляд Хёнджина.       Было больно, так, словно грудь разрывали тисками наживую в попытках вытащить сердце.       Но он знал, что Хёнджин, чей взгляд с шокированного переменился на печальный, понимал его. Хван, в свою очередь, имел мягкое, живое сердце, ещё не до конца окаменевшее под воздействием жестокости, царившей в том мире, в котором Чонина воспитывали воплощением этой самой жестокости, и, возможно, не чувствовал к Яну той полыхающей ненависти; его тёмные, глубокие глаза выражали понимающее сочувствие, которое, однако, не вызывало чувства унижения — Хёнджин знал, что испытывал Ян прямо сейчас. Его рука мягко коснулась головы Чонина, аккуратно поглаживая его по тёмным смоляным волосам, которые развивались и путались под порывами ледяного ветра. Его строгое лицо смягчилось, выражая горькое сожаление. И это успокаивало ничуть не хуже холодного, отстранённого молчания — во всяком случае сжимающие грудь и горло судорожные всхлипы начали стихать, и слёзы высохли, стягивая нежную кожу лица.       — Мне кажется, — тихо прошептал Чонин, бросая взгляд на темнеющее надгробие, — кто-то из нас двоих умрёт. И другой… останется один.       — Не думал, что ты когда-нибудь признаешь, что будешь по мне скучать, — с едкой усмешкой заметил Хёнджин, получая в ответ раздраженный, пылающий злостью взгляд.       — Ни за что в жизни. Я просто не хочу, чтобы ты перестал страдать, ублюдок.       — Отдай мой шарф обратно. Хочу, чтобы ты замёрз и умер от какого-нибудь заболевания лёгких.       — Ненавижу тебя. Лучше бы умер ты, а не Феликс.       — Ты прав, но я тебя тоже ненавижу. Идём, часы посещения скоро закончатся.       Между ними воцарилось молчание, приносившее успокоение и утешение обоим, и они направились к выходу по одной из извилистых дорожек, покрытых инеем. С темнеющего неба повалили пушистые белоснежные хлопья, мягко ложащиеся на землю и печальные могилы, окутывающие грустью всё кладбище. Чонин вытирал пальцами мокрые глаза, и Хёнджин, не говоря не слова, протянул ему платок, который был принят с немой благодарностью.       Одинокая могила с алыми розами осталась позади них, и они оба знали, что смогут вернуться к ней только тогда, когда они будут мертвы также, как был мертв Ли Феликс — их единственная любовь и скорбь, разделённая на двоих.