we were too young/baby, I don't want to feel alone

      То типичное утро из самого банального подросткового сериала обычно начинается с любящего и бодрого «Просыпайся, милый! Пора в школу!», и ты открываешь глаза с улыбкой на лице, принимаешь душ, напевая бредовую песенку популярного бойз-бэнда про первый секс и подростковую влюбленность. Пританцовывая чистишь зубы и отвечаешь на посты в соцсетях, а затем закидываешь в рюкзак нужные книги и тетради, пока смеешься с сообщений супер-пупер лучших друзей, потому что тебе снова прислали какую-то невероятно потрясающую школьную сплетню про неприкасаемых и тщеславных придурков. Надеваешь «выражающую твою личность» яркую толстовку с чем-то вроде «That's my life now» или другой тупой хренью, но поверх строгой школьной рубашки, потому что все еще прилежный ученик и послушный сын.       Одним легким взмахом застилаешь постель и, продолжая напевать себе под нос все ту же песенку бойз-бэнда, примитивно припрыгивая, спускаешься по лестнице семейного большого дома. Бросаешь рюкзак на идеально белый диван в гостиной, попутно целуешь в щеку неугомонно носящуюся в поисках помады сестру и счастливо приветствуешь раскладывающую по тарелкам завтрак маму, обязательно перехватывая из ее рук тарелки и помогая расставить на стол.       Отец, читающий утреннюю газету, поправляет свои очки, спрашивая тебя о планах после школы, потому что сегодня пятница, и в вашей семье есть чудесная традиция проводить киновечер с пиццей, чипсами, газировкой и прочей «запрещенкой». А ты, запихивая в рот поджаренный тост с клубничным джемом, щебечешь, что встречаешься сегодня с супер-пупер друзьями, но твоя самая лучшая и самая понимающая все на свете мать предлагает пригласить друзей присоединиться, и ты смачно чмокаешь ее в щеку с благодарностями и словами любви.       Сестра появляется с яркой красной помадой на губах. Ей нежно улыбаются, подсовывая тарелку с глазуньей, нарезанным авокадо и поджаренным тостом, и вы завтракаете, обсуждая новости из утренней газеты отца, завтрашний поход по магазинам и семейную вылазку на пикник в воскресенье.       В дверь большого семейного дома звонят. Ты подрываешься с места, заталкивая в рот последний кусочек тоста и делая большой глоток чая, благодаришь за завтрак, целуешь родителей на прощание, хватаешь рюкзак с идеально белого дивана, тебе желают хорошего дня. Ты кричишь через весь дом «До вечера, люблю вас!», и в ответ слышишь то же самое, но уже захлопываешь дверь. Тут же на тебя наваливается лучший друг (тот самый смешной придурок) с объятиями, а ты обнимаешь в ответ и радостно гогочешь, бросая только вашу личную шуточку.       Школьный автобус, как обычно, полон друзей. Вы обсуждаете фото тех самых неприкасаемых, где популярный накаченный и смазливый капитан футбольной команды целует такую же популярную девчонку-черлидершу, а ты в нее тайно влюблен. Друзья нелепо шутят и по-доброму подначивают. Твои щеки горят от смущения, дыхание сбивается, а после по-дурацки лыбишься этой популярной девчонке-черлидерше, которая занята своим популярным накаченным парнем из футбольной команды. Тебе сочувственно улыбаются друзья, а та самая тайно влюбленная в тебя подружка-отличница обнадеживающе приобнимает, глотая свою неразделенную любовь, все еще надеясь, что однажды ты ее заметишь и совсем не банально в нее влюбишься. Что ваш первый поцелуй будет на зимнем школьном балу и бла-бла-бла…       Лучше знайте, что хренова чушь эти подростковые сериалы, жизнь совсем не собирается проводить для него пробы на такую роль.       Разбудил будильник с противным писком сломанного динамика в телефоне. Вместо улыбки на лице усталые мешки под глазами и с искусанных губ срывается измотанный выдох. Бойз-бэнды не особо-то нравятся, в душе нет горячей воды, а зубная паста почти закончилась. Соцсети явно не будут перспективой из-за отсутствия интернета, да и друзей нет совсем. Рюкзак собран со вчерашнего вечера, толстовка просто серая, постель остается расстеленной, лестницы тоже нет, как и большого дома с идеально белым диваном в гостиной. Собственно, гостиной как таковой тоже нет, потому что это, вроде как, и есть спальня, но диван тоже отличная кровать, между прочим.       Сестру не видел около трех лет, и есть сомнения, что она вообще предпочитает красную помаду. Завтракать приходится сухими бутербродами, вместо вопросов отца с утренней газетой довольствуешься руганью соседей, и двухнедельная традиция — кормежка неблагодарного уличного пса каждое утро. И совсем не желаешь ему хорошего дня и не говоришь слов любви, только устало улыбаешься, когда пес провожает взглядом. Понятия не имеешь о расписании школьного автобуса, но это даже ни к чему. Уже через несколько месяцев он снова будет «новенький», так что плевать на промокшие потрепанные конверсы и опущенную голову, все равно нет той самой популярной девчонки, в которую он должен быть влюблен. Собственно, той, в которую не влюблен, тоже нет.       Гарри шмыгает носом, медленно шагая по лужам и заправляя обратно под шапку ненавистную кудрявую прядь. Но стоило все-таки поднять голову, хотя бы когда подходишь к воротам школы. Только он мог так облажаться и врезаться в чью-то грудь. Позорный скулеж срывается с губ, и он тут же отшатывается назад, начиная бормотать извинения, но так и не решаясь поднять голову.       — Ты в порядке? — высокий голос звучит искреннее обеспокоенно. Гарри только глупо кивает и нервно вцепляется худощавыми пальцами в лямку рюкзака, и точно собирается уйти… оу, его держат за локоть. — Всегда смотришь в пол? — это было сказано, явно, с ухмылкой, и теперь нижняя губа искусана еще сильнее. — Эй, точно все нормально?       — Все в поря..., — Гарри нелепо запинается и, наконец, поднимает голову. — Все в порядке.       Пристально разглядывающий его парень старше на пару лет, может, даже больше. И хочется сжаться от ожидания насмешек или тупых шуток, если бы не отвлекало тепло от руки и подозрительная сомнительность взгляда. Только Гарри такой идиот, что умудрился врезаться в грудь старшеклассника и… к слову, этот старшеклассник, вроде, из футбольной команды (какое клише). Он не уверен, будучи учеником этой школы всего около месяца.       — Луи, — ослепительно улыбается парень, отпуская его локоть и протягивая руку, а Гарри, как самый настоящий умственно отсталый, просто таращится. Парень ждет несколько секунд, прежде чем сжимает пальцы и опускает руку. — Ла-а-дно, — неловко тянет он и поджимает губы в кривой улыбке.       — Прости, — сразу же реагирует Гарри, звуча явно громче, чем планировал, тут же ловя любопытные взгляды в их сторону. — Гарри, — чуть тише выдыхает он, сильнее вцепляясь в лямку рюкзака и желая ударить себя по голове той металлической миской для собаки. Но парень бросает тихий смешок и расплывается в широкой добродушной улыбке. — Меня зовут Гарри. Все в порядке. И, прости, что врезался в тебя. Я неуклюжий, мои дурацкие длинные ноги вечно заплетаются, и я не смотрю по сторонам, потому что пытаюсь не наступать в большие лужи. Промокнут кеды и, эм, дождь все-таки, да? Поэтому и врезался в тебя, вот, — на одном дыхании выдает он, смотря в загорающиеся искорки любопытства в, черт, очень и очень голубых глазах. — Так что, — он снова замолкает, когда парень слегка склоняет голову, — боже, я такой придурок, прости.       Гарри опускает взгляд и прикусывает истерзанную губу. Он действительно придурок, который врезался в старшеклассника, потому что вечно смотрит куда-то в пол, а теперь еще и опозорился тупой тараторщиной. И даже тихий нежный смех, совсем без насмешки на очевидные проблемы с социализацией, не помогает избавиться от желания стать невидимым и исчезнуть за ближайшим углом.       — Что же, — Гарри тут же поднимает взгляд, встречаясь с той же широкой улыбкой, — постарайся смотреть не только на большие лужи, — парень замолкает, на секунду прикусывая кончик языка. — И-и-и, — игриво тянет он, но снова замолкает и осматривает его лицо, слегка суживая глаза (как самый добродушный кот, ей богу). — И хорошего дня, Гарри.       Только чисто ради любопытства, но, чуть позже, уткнувшись в учебник по математике, Гарри прислушивается к противным сплетням старшеклассниц о вечеринке на выходных и их дележке капитана футбольной команды, словно этот кто-то — вещь, которую можно присвоить. Насколько большим клише это становится, когда этот кто-то оказывается тем самым добродушным парнем с голубыми глазами и звучным именем? Хочется блевануть от примитивной компании футболистов. Он ненавидит футбол, ненавидит черлидерш, ненавидит все, что может принести травмы. И ненавидит тупое клише в каждой школе. Одно и то же, черт возьми! Хоть бы раз за все годы он не увидел эту идиотскую картинку из типичного сериала.       Наверняка каждый из этих громких «общительных» парней живет в двухэтажном большом доме и всегда имеет хотя бы горячую воду в душе. Как иронично, прям предел мечтаний в чертовых шестнадцать лет. И, ага, у этого парня есть машина, но не обязательно махать ключами перед лицом остальной компании. А еще, стоило бы, наконец, перестать пялиться, потому что теперь парень (явно очень популярный сердцеед, капитан футбольной команды и обладатель красивых голубых глаз) смотрит прямо на него и расплывается в широкой улыбке, игриво дернув бровями. Гарри крючится в смущенной улыбке в ответ, чувствуя, как горят щеки, и тут же отводит взгляд. Математика, точно, и помните, что жизнь все еще кусок дерьма, даже когда этот клише футболист-сердцеед начинает здороваться при каждой случайной встрече, а девушка, сидящая с ним за одной партой, оказывается подозрительно милой и улыбающейся.       Гарри молится всем богам, чтобы у телефона начал работать динамик или хотя бы снова противно хрипеть, потому что сегодня хватило времени только на душ и прикармливание неблагодарного пса, который оказался более добродушным и даже позволил дотронуться до мокрой и грязной макушки. И, возможно, шерсть пса гораздо светлее, чем он предполагал.       Последний остаток желания впитывать в голову «необходимые» знания улетучивается, как только он наступает в большую лужу. Белые (когда-то) конверсы промокают за миллисекунду. Тихий мат срывается с губ. Он осматривает масштабы катастрофы и безнадежно стонет, засовывая телефон в карман куртки и шагая к зданию школы. И это происходит снова. Он снова врезается в кого-то, только в этот раз его крепко держат за плечи, возвращая равновесие.       — Тебе бы спасательный жилет, — нежно смеется высокий голос. Гарри медленно поднимает взгляд, встречаясь с широкой улыбкой и яркими голубыми глазами. — Может, стоит носить рюкзак иначе? Падения будут более мягкими.       Гарри возмутительно фыркает, сбрасывая с себя чужие руки и делая шаг назад.       — Спасибо за предложение. Не хватает только рюкзака спереди для большей нелепости, — огрызается он, но парень лишь в недоумении изгибает бровь и слегка ухмыляется. — Слушай, мне надо идти, ладно? Извини, что снова врезался в тебя.       — Я не хотел тебя обидеть, — доносится веселый голосок, но Гарри фыркает, не имея никакого желания связываться с «добродушными» голубыми глазами, уже заворачивая за угол школы. Потрясающе, этот футболист еще и хренов шутник.       Насколько вообще возможно любить футбол, чтобы следить за игрой десяти примитивных потных придурков, которые бессмысленно гоняют мяч, еще и в дождь? Это случилось совершенно не по его желанию, но сейчас Гарри сидит с книгой и текстовыделителем в руке, стараясь не обращать внимания на тупых старшеклассниц с бушующими гормонами. Спасает только успокаивающее бормотание Шерил. Впрочем, эта подозрительно милая и улыбающаяся девушка, которая сидит с ним за одной партой на математике и психологии, вполне себе безобидная, вроде как. Хотя у нее и есть странная привычка тыкать себе кончиком ручки в щеку и нелепо хмурить тонкие черные брови, когда она что-то не понимает. Это забавно и вовсе не мило, а очень даже, черт, неожиданно, когда один из потных и мокрых старшеклассников-футболистов подбегает и целует ее в щеку, вытирая большим пальцем синее пятнышко со смуглой щеки, пока она смущенно краснеет и хлопает длинными ресницами.       Недовольное фырканье удачно проглатывается, когда высокий парень нежно улыбается девушке и еще раз чмокает ее в щеку, возвращаясь к потным и мокрым придуркам футболистам. Шерил, кажется, краснеет еще сильнее и тут же опускает взгляд с глупой влюбленной улыбкой и драматичным выходом. Гарри тихо смеется, получая легкий шлепок по руке и возмущенное цоканье. Ему совсем не жаль, что теперь он замечает, как краснеют мочки ее ушей.       — Не осуждай, — смущенно шепчет Шерил, возвращая взгляд к книге в руке. — Томас очень даже милый, мы встречаемся уже пару месяцев.       — Не имею привычки осуждать, — улыбается Гарри; девушка поднимает полный благодарности взгляд. — Мне просто не нравятся футболисты? — пожимает плечами он полувопросительно, вызывая тихое хихиканье и сверкающие искорки в карих глазах. — Не понимаю желания быть потным, грязным и с покалеченными конечностями.       — Точно, — смеется Шерил, — но они все такие… ох, — мечтательно вздыхает она, устремляя взгляд на футбольное поле. — Томас и Луи самые горячие из всех парней.       Гарри скептически фыркает, но все же переводит взгляд на футбольное поле. И, ладно, может, это в какой-то степени выглядит не так плохо, особенно, когда этот Луи изящно выгибается, пиная мяч. Но для Гарри нет ничего привлекательного в потных парнях, это уж точно. Собственно, его совершенно не интересуют какие-либо чувства в сторону подростковой влюбленности и бушующих гормонов, хватает проблем и без стекающих слюней обожания.       Грязный пес теперь лежит рядом с его квартирой, свернувшись калачиком и тихо поскуливая, когда он присаживается, опасливо протягивая руку к мохнатой макушке. Собака даже не реагирует, только слегка перекатывается на бок, позволяя себя гладить. Гарри проводит ладонью по влажной шерсти на боку, тихо хихикая, и подумывает впустить пса в квартиру, если бы случайно не заметил подозрительно приоткрытую дверь. Он хмурится и задерживает дыхание, медленно потянув ручку на себя и заглядывая в квартиру. Сердце начинает стучать где-то в горле, пока он пытается бесшумно закрыть дверь.       Резкий запах дешевого алкоголя и сигарет ударяет в нос. Знакомая потрепанная кожанка растянута в прихожей, а на одном из красных туфель отломан высокий каблук. Он глубоко сглатывает и на секунду прикрывает глаза, стараясь подавить подступащую тошноту. Пара шагов, и перед глазами слишком знакомая картина: пустые бутылки, дымящаяся тарелка окурков, разбросанные лекарства и храпящее тело матери. Тихий усталый выдох вырывается из груди. Он снова сглатывает и поправляет скомканное одеяло, подтягивая к худощавым плечам.       — Милый, — срывается хриплый выдох у его матери, — они не помогают, не помогают, не помогают, они не помогают мне, — без остановки бормочет женщина.       — Я знаю, мам, — выдыхает Гарри, проводя рукой по влажному лбу матери и убирая пару темных прядей волос, пока она продолжает бормотать все те же жгучие сердце слова. — Я знаю, знаю, все в порядке, — тихо шепчет он, кусая истерзанные губы. Его пробирает дрожь. Противная тошнота поднимается все выше. Во рту появляется странный привкус, полностью лишая дара речи и напоминая, что он далеко не в порядке, что все вокруг совсем не в порядке.       Он не в порядке, когда собирает очередные бесполезные лекарства. Не в порядке, когда вытрушивает окурки из тарелки с недоеденной лапшой быстрого приготовления. Не в порядке, когда собирает разбросанные бутылки. Не в порядке, когда вытирает разлитый алкоголь. Не в порядке, когда прячет на самые верхние полки все острые предметы. Не в порядке, когда прислушивается к сопению, переживая, что матери может стать плохо. Не в порядке, когда садится с учебником в руках на холодной плитке рядом с диваном. Не в порядке, когда слышит громкий крик матери сквозь едва ощутимый шаткий сон. Не в порядке, когда отбрасывает книгу и сжимает бьющееся в приступе истерики тело матери. Не в порядке, когда бормочет, что он рядом. Не в порядке, потому что холодные слезы текут по щекам, а его мать не успокаивается, сквозь рыдания крича совершенно неразборчивую чушь.       Не в порядке. Никогда не будет в порядке.       Гарри вздрагивает от громкого хлопка. Подрывается на ноги и почти несется к входной двери, но тут же разочарованно выдыхает, замечая знакомую убегающую фигуру матери. И, черт возьми, она забрала его куртку.       — Блять, — ругается он, резко поворачиваясь и осматривая прихожую, — блять-блять-блять, нет, пожалуйста, — он бросается к валяющемуся рюкзаку, словно в сумасшествии выворачивая все содержимое и копоша руками в куче книг и тетрадей. — Черт, — обессиленно выдыхает он, плюхаясь на задницу и медленно подтягивая ноги к груди.       Поздравьте самого огромного неудачника на свете — его успокоительные будут успешно запиты парой бутылок алкоголя, купленного на деньги, что он заработал в прошлую субботу. К тому же, теперь есть невыполнимая задача: прожить на три евро всю неделю. Но спасибо, блять, и на этом.       Тяжелый выдох вырывается из глотки. Он трет ладонями лицо и поднимается с пола, оставляя разбросанные книги и тетради валяться в прихожей. Совершенно не волнует. На часах четыре утра, и сегодня только чертова среда. Пожелайте ему удачи в попытке убедить владелицу пекарни отдать ему ближайшую смену. Холодный душ совсем не бодрит, а сухие бутерброды не проглатываются, поэтому он только выпивает противный чай, натягивает пару толстовок и оставляет недоеденный завтрак псу, который так и лежит рядом с входной дверью в его квартиру.       До пекарни приходится идти пешком. Спасибо огромное, сраный Манчестер, что решил сегодня не лить, как из ведра. Гребаная осень. Гарри шмыгает носом, натягивая шапку на уши и сразу засовывая ледяные руки в карман толстовки. Нет никакой необходимости переступать лужи, поэтому можно смотреть не только себе под ноги. Он ускоряет шаг, продолжая шмыгать носом и сжимать ткань толстовки, молясь, чтобы не начался дождь, когда замечает сгустки темных туч.       Гарри почти успевает добраться до маленького ларька, и почти успевает миновать начинающийся дождь. Почти. Толстовка намокает только слегка, но вот нос закладывает уже спустя пару минут. Он отчаянно стонет, замечая, что в пекарне не горит свет. И если бы его чертов телефон не отключился от холода, то можно было бы посмотреть на время. К сожалению, остается только ждать. Он сильнее прижимается к большому окну и сползает по стене, усаживаясь на холодный бетон и запрокидывая голову с изнеможденным выдохом.       Спустя уже несколько минут ветер усиливается, как и чертов дождь. Он поджимает ноги к груди и опирается лбом о колени. Дрожь проходится по позвоночнику, а ледяной ветер словно пробирается под кожу. Он снова шмыгает носом и сильно жмурится, кусая губы и проклиная гребаную осень. Гребаный ветер, гребаный дождь, гребаная осень, гребаная безответственная и бесполезная мать.       — Гарри?       Он вздрагивает и резко подрывается на ноги, отряхивая джинсы и с надеждой оглядывая легкий ужас на лице женщины.       — Здравствуйте, Хелен, — хрипит он, но сразу подносит кулак ко рту и прокашливается, выдавливая из себя что-то похожее на улыбку. Женщина же продолжает смотреть на него с ошарашенным видом, кажется, даже не моргая, пока он снова не открывает рот, чтобы уже наконец спросить о смене.       — Боже мой, — шепчет женщина, буквально за секунду оказываясь рядом и еще более пристально оглядывая его со слишком явной жалостью и сочувствием.       Гарри уже жалеет, что решил прийти. Где-то в центре груди просыпается дикое желание сбежать.       Впрочем, в пекарне намного теплее. Впрочем, возможно, это плед и горячий чай. Он сидит за меленьким столиком, стараясь не обращать внимания на женщину, которая проверяет выпечку в духовке уже третий раз за час, бросающую сочувственные взгляды в его сторону. Гарри хочет сделать вид, что его здесь не нет, но это ему явно не удастся. Хелен просто затолкала его внутрь, не давая сказать и слова. И если бы не практика по сдерживанию эмоций, то он бы точно сейчас со слезами благодарил ее за заботу и понимание. Вместо этого только рвано выдыхает, встречаясь взглядом с женщиной. Хелен тяжело вздыхает и поджимает губы, доставая телефон из кармана. Тишина такая оглушающая, что эхом слышится шипение теста в духовке.       — Рейчел выйдет завтра, — слабо улыбается женщина, опуская взгляд на сжатую кружку в его руках. — Тебе лучше?       Гарри съеживается еще сильнее и прикусывает обветренные губы, глупо кивая и пытаясь выдавить из себя благодарную улыбку. Правда, она выходит скорее похожей на гримасу.       — Спасибо… за все, — поднимает он взгляд, встречаясь с нежной улыбкой.       — Я не хочу тебе зла, милый, — шепчет женщина, садясь напротив. Гарри уже готов подорваться и бежать. Честное слово, он не переносит сожалеющих ему людей. Что-то отдаленно напоминает опасной темой о родителях. Ему не нужна чья-то помощь и забота. — Может, однажды ты расскажешь мне? — с надеждой спрашивает она, смотря прямо ему в глаза. И этот взгляд действительно кажется чрезмерно обеспокоенным и заботливым, но Гарри хочет подавиться горячем чаем и больше никогда не чувствовать подступающую к горлу тошноту. — Ты мог бы зайти ко мне на чай и пирог с вишней? Ты любишь вишню? — Гарри лишь снова кивает как болванчик, молясь, чтобы она не затронула эту тему. — Не бойся, ладно? Я обещаю, что только хочу помочь.       Хелен уходит около семи, оставляя чек с написанным адресом, пока Гарри раскладывает горячую выпечку на витрины и проглатывает каждую пугающую мысль о том, что какая-то совершенно незнакомая женщина хочет помочь. В сотый раз твердит себе, что не нуждается в помощи, но, как только захлопывается дверь, холодная слеза стекает по щеке, и он судорожно стирает ее рукавом толстовки, продолжая раскладывать выпечку и дрожать каждый раз, когда думает, что Хелен может сообщить о его «прекрасной» жизни.       Он не нуждается в чьей-то заботе и помощи. У него есть мать, и этого более чем достаточно, даже если она неделями пропадает. Даже если кажется, что ей плевать на собственного сына. Он знает, что это не так. Она старается. Во всяком случае, иногда, но действительно старается. Она любит его. Гарри знает, что ей жаль, и знает, что она хотела бы для него лучшей жизни. Она, черт возьми, не виновата в своей болезни. Гарри просто не может винить ее. Не может винить за то, что лекарства не помогают. За то, что она отказывается от помощи медиков, и что постоянно приходится бежать. Не может винить ее за отнятое детство, за истерики и за свою никчемную жизнь. Не может, потому что она — единственное, что у него есть. Единственное, что спасает от ада интернатов и чертовых приемных семей. Уж лучше так, чем снова почувствовать себя грушей для битья или золушкой.       — Привет? — Гарри испуганно вздрагивает и бьется головой о стекло витрины, испуская жалкий хнык. — Ты там в порядке?       — Да, да, — бормочет он, потирая затылок и поднимая голову, и... какого черта? Этот мистер-клише его преследует, или что? — Преследуешь меня? — хмурится он, пока парень удивленно оглядывает сначала его, потом выпечку на витрине, а потом снова его.       Гарри вопросительно изгибает бровь, когда парень открывает рот, но тут же закрывает и слегка хмурится. Он уже знает, почему сегодня удостаивается сочувственных взглядов — у него охренеть какой приличный синяк на скуле. Это случайность, он просто пытался удержать приступ матери и действительно надеялся, что на этот раз сил хватит. Если бы только ни прилив адреналина в хрупком женском теле. Так что, его лицо успешно пострадало от затылка собственной матери. Зато не нос, к счастью.       — Латте без сахара и два круассана с малиной, — наконец говорит Луи, все еще смотря на его синяк, к которому Гарри прикладывает ладонь и глупо кивает.       Дерзость резко улетучивается, взгляд виновато опускается к витрине с выпечкой, а синяк странно жжется, когда он убирает ладонь. Пожалуйста, пускай этот Луи окажется таким же добрым, как его голубые глаза. Гарри не хочет слышать сплетни в школе. Синяк, самый обыкновенный синяк. Может, он получил его, когда упал с велосипеда или, может, поскользнулся в ванной — это будет хорошей отговоркой, или стоит придумать что-то получше?       — В новогодние праздники Хелен печет имбирные пряники, — пытается Луи, когда Гарри ставит на стойку стаканчик с кофе и кладет бумажный пакет. На слова он реагирует тихим не впечатленным мычанием. — Я подрабатываю у нее каждое лето уже третий год, — широко улыбается он, но Гарри в этот раз даже не мычит.       — Два круассана с малиной и латте без сахара. С вас ровно два евро, — монотонно произносит Гарри, наконец поднимая взгляд.       — Почему у тебя нет стаканчика для чаевых? — Луи протягивает ему купюры. — Ты мог бы написать там что-то вроде: «если хотите увидеть мои чудесные ямочки, тогда с вас минимум пара евро», — лучезарно улыбается он, когда Гарри забирает деньги.       — Предлагаешь поторговать собой? — выгибает бровь Гарри, уже кладя сдачу на стойку и отворачиваясь. Делая вид, что слишком занят для «добродушных голубых глаз», но, на самом деле, напрягает все возможные извилины в мозгу и мышцы лица, чтобы не начать улыбаться. Вот же смазливый голубоглазый засранец.       — Я точно не имел это ввиду, — Гарри оборачивается, успешно удерживая на лице выражение безразличия и спокойствия. — Ты всегда такой колючий, или это я особенный? — слегка хмурится Луи, бросаясь ребячески обиженным взглядом.       — Я действительно должен отвечать? — фыркает Гарри, скрещивая руки на груди.       Луи расплывается в нахальной ухмылке, а в голубых глазах проносятся огоньки озорства. Гарри успевает только испуганно взвизгнуть, когда парень резко перепрыгивает через стойку, хватая стакан с ручками и записками от Хелен. Гарри в ступоре хлопает ресницами, наблюдая, как Луи возвращается в привычное положение и, демонстративно медленно, высыпает все содержимое на деревянную стойку.       — Что ты творишь, черт возьми? — оживает Гарри, пытаясь выхватить стакан из чужой руки, но парень уворачивается и самодовольно смеется.       Гарри лишь возмущенно пыхтит, хмуро наблюдая, как Луи снова тянется через стойку, хватает цветные стикеры и сразу принимается что-то черкать на ярко-розовом квадратике, слишком по-детски прикусывая кончик языка и сосредоточенно хмуря брови. Расскажите, в какой момент стоит уточнить о наглом бесстыдстве этого парня? Впрочем, Гарри совсем не уверен, что на самом деле хочет сильно возмущаться. Особенно, когда парень с довольной улыбкой клеит стикер на пластиковый стакан и ставит его рядом с витриной.       — Разгладь колючки, малыш, — ухмыляется Луи, хватая бумажный пакет и стакан кофе.       Гарри даже не успевает возмутиться на прозвище или напомнить о забытой сдаче, как парень уже исчезает за стеклянной дверью пекарни, только хлопает ресницами в не непонимании. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы дотянутся до стакана и прочитать кривую надпись:       «Кудри, зеленые глаза, ямочки. Что еще вам нужно, чтобы оставить здесь пару евро?»       Сбоку нарисовано косое с одной стороны маленькое сердечко, и, возможно, Гарри чувствует, как тянутся мышцы лица под давлением настигающей его улыбки, а нарисованное сердечко слегка жжется лаской и добротой. Он медленно поднимает взгляд, натыкаясь на улыбающегося парня. Луи подмигивает, тыкая в свою щеку пальцем, а Гарри тихо смеется, смущенно прикусывая пухлую губу и чувствуя, как щеки заливаются румянцем.       Заснуть на уроке — вполне свойственная ему вещь, особенно если вторые сутки спал не больше пары часов. И спасибо, огромный учебник по литературе, что предоставляешь возможность спрятать голову от зорких глаз учителя. Ничего сейчас не могло быть лучше, чем сон под тихое бормотание аудиокниги. Серьезно, это все о чем он только мог мечтать, но чертова жизнь издевается. Кажется, впервые он так сильно ненавидит школьный звонок, а еще до сих пор не понимает, почему Шерил такая дружелюбная. У нее нет подружек-сплетниц, или Гарри что-то не понимает в этой жизни?       Впрочем, он почти не слушает драматичное лепетание о вчерашнем свидании с Томасом, просто пытается сосредоточиться на привкусе сладкого чая из своего термоса, периодически впечатляясь мычанием и подбадривающими кивками, чтобы не обидеть девушку, которая травматично жестикулирует и вполне убеждена его наигранной заинтересованностью.       Гарри вздрагивает от оглушающего визга и резко распахивает глаза: Шерил тяжело дышит и хмурится, пока высокий парень сжимает ее в объятиях и довольно гогочет. Гарри пытается выдавить из себя дружелюбную улыбку и звучать уверенно, когда Томас с широкой улыбкой протягивает ему руку и здоровается. Почему ему кажется, что здесь все какие-то странные? В смысле, нормальные и дружелюбные. И куда исчезли тщеславные придурки и тупые задиристые переростки? Гарри точно все еще в этой вселенной, или ему пока что просто везет?       С легким любопытным прищуром он наблюдает за искрами в голубых глазах парня, обнимающего смущенную Шерил, все еще пытающуюся дуться на безобидный «розыгрыш», но это больше похоже на влюбленные вздохи и ребячество. Гарри просто интересно, в какой момент так вышло, что он сидит напротив слащавой парочки, давясь уже остывшим чаем.       — Хватит зажиматься, — фыркает знакомый голос рядом. Гарри поднимает взгляд, встречаясь с показушно морщащимся в отвращении Луи, пока Томас возмущенно закатывает глаза, а Шерил смущенно хихикает, придвигаясь ближе к футболисту. — Привет, колючий малыш, — широко улыбается Луи, плюхаясь рядом с ним на скамейку и бросая рюкзак на пол.       — Не называй меня так, — цокает Гарри, пытаясь звучать как можно более уверенно, но его явно выдают горящие щеки, потому что парень звонко смеется, а предательница Шерил драматично вздыхает. — Это выглядит слишком странно, — пытается он, но Луи только игриво выгибает бровь и слегка ухмыляется.       — Ямочки, — бросает смешок Луи, тыкая в его щеку указательным пальцем.       В общем, именно так Гарри пытается поверить, что судьба решила немного сжалиться, наконец поворачиваясь не задницей. Так что получается, что у него есть Шерил — вечно хихикающая и краснеющая, с колоссальной страстью к наукам и глупой привычкой тыкать ручкой в щеку. Томас, что питает надежду закинуть в рот кусочки яблока, что таскает из обеда своей девушки, подкидывая их вверх и стабильно попадая себе в лоб или щеку. И, конечно же, Луи, что, бесподобно улыбающийся, искрится звонким смехом и пытается рассмешить Гарри тоже, выдумывая слишком нелепые шутки. С которых Гарри, кстати, словно умственно отсталый, хихикает и совершенно не понимает, почему все еще сидит в компании смазливых старшеклассников футболистов, а одному из них еще и позволяет тыкать себя в щеку, каждый раз краснея все сильнее.       Гарри отрицает, что ему нужны друзья, а тем более друзья-футболисты-старшеклассники и одна смущенная девушка, влюбленная в одного из этих футболистов. Он не может позволить себе привязываться к людям, зная, что слишком скоро снова придется носиться с табличной «новенький». И все же, почему-то всю следующую неделю снова и снова оказывается в компании, к которой все чаще присоединяются новые люди, будто стол и скамейки бесконечные, и его постоянно кто-то стискивает в объятиях или пытается затянуть в разговор. Почему-то все чаще сидит на кухне с заряжающимся телефоном в руках и улыбается сообщениям Шерил или глупым, двусмысленно опошленным фразочкам от Луи в общем чате. Как вообще Гарри умудрился втиснуться в шумную компанию и начать питать надежды на появление друзей в его жизни? Его случайно перепутали с персонажем из типичного сериала, или это очередная шутка судьбы нацеленная на то, чтобы отнять странную теплоту в груди и сделать еще больнее?       Скорее всего, второе, потому что дверь неожиданно громко хлопает, а он испуганно вздрагивает и подрывается со стула, выглядывая в коридор и резко вспоминая о своей настоящей жизни. Весь вечер и следующий день подыгрывая неадекватно пугающим приступам любви матери, он отрицает всю действительно болезненную ситуацию этого порыва, просто стараясь пропитаться больной нежностью и любовью, чтобы хоть немного пожить в реальности, где у него есть иллюзия заботливой матери. Но все это длится ровно тридцать четыре часа. Он, правда, считал. Мать исчезает снова с его рецептом успокоительных и сгребает последние деньги. И вот она, жгучая тошнотой реальность. Пора бы смириться.       — Ты ведь в курсе, что вчера было семестровое тестирование? — слегка хмурится Луи, забирая из его рук бумажный пакет с выпечкой. Гарри лишь пожимает плечами, тихо угукнув. — И, прости, что лезу не в свое дело, но какого черта у тебя снова синяк на лице?       Гарри замирает со стаканчиком кофе в руке, и, кажется, невыносимая тошнота поднимается все выше. Он сглатывает.       — Ты ведь знаешь, что я неуклюжий, просто упал, — криво улыбается он, слишком резко впихивая в руки парня кофе. — Ты пробовал ржаной багет Хелен? Он такой чудесный, — нервно тараторит Гарри, уже наклоняясь, чтобы достать выпечку, но его хватают за запястье и тянут, вынуждая снова выпрямиться. Черт, он может поклясться, что его сейчас вырвет.       Луи изучает его взглядом несколько мучительно долгих секунд с этим однозначным прищуром недоверия. Гарри хочет провалиться под землю или засунуть голову в духовку. Или его все-таки стошнит из-за выражения слишком явного понимания на лице парня.       — Я пробовал ржаной багет Хелен, — хмурится Луи. — Хорошая попытка, малыш, но ты уже понял, что я тебе не верю.       Запястье отпускают, и Гарри сразу делает шаг назад, потирая холодными пальцами участок кожи, словно обжегся.       — Ты прав, это точно не твое дело, — фыркает он, но Луи все еще продолжает смотреть так, будто давит на плечи. — Прости, мне нужно разложить оставшуюся выпечку.       — Смена заканчивается в восемь? Могу я заехать за тобой? — Гарри физически чувствует, как пропадает тяжесть в высоком голосе Луи, и, кажется, шокировано вскинутые брови говорят сами за себя. — Сегодня суббота, малыш. Священный день пиццы и плейстейшен, — нежно улыбается он.       Отказ вертится на кончике языка и почему-то отдает терпкой горечью. Гарри совершенно не имеет желания потратить остаток вечера на громкий смех и наблюдения за зажимающимися Шерил и Томасом, но мозг явно находится в состоянии глубокой зимней спячки.       Гарри лишь несколько секунд нервно кусает обветренные губы и перебирает пальцами край свитера, окончательно разочаровывая свою интровертность, тихо шепча:       — Я подумаю.       Стоит уточнить, что весь оставшийся день у него сумасшедше колотится сердце, а во рту вечно пересыхает. Ему бы проверить вестибулярный аппарат и литров десять водички, а то уже третий покупатель косо смотрит, а пожилая дама спрашивала о самочувствии.       Впрочем, удивляться особо нечему. Сегодня он действительно выглядит более чем дерьмово: усталые мешки под глазами, особенно бледная кожа и потрясающий синяк на подбородке. А вдобавок еще трещина на губе — прям первое место среди неудачников. Но он просто волнуется. Если точнее, то банально боится выставить себя идиотом, ляпнув какую-то чушь, или наоборот слишком много молчать. Какого черта все продолжают так искренне улыбаться и пытаются пробиться через его стойко выстроенный защитный слой? Гарри хочет объяснений от гребаной судьбы, чем заслужил столько дерьма. Было гораздо проще огрызаться и отталкивать. Ему нельзя впитывать что-то под названием «дружба». Точно не тогда, когда жизнь состоит из сплошного бегства от соцработников и сумасшествия матери.       Половина восьмого. Он держит трясущийся палец над экраном телефона, кусая губу и чувствуя металлический привкус на языке. Без десяти минут восемь, и он разочарованно стонет, запрокидывая голову и проводя ладонью по лицу, и пытается убедить себя написать о выдуманной занятости. И только когда стрелки на часах показывают ровно восемь, он тихо ругается себе под нос, отправляя сообщение как раз в тот момент, когда дверь пекарни распахивается.       Гарри недовольно бурчит, возмущаясь такой наглости — он ведь не согласился, но Луи лишь довольно смеется и каким-то чудом даже умудряется уговорить помочь ему упаковать оставшуюся выпечку, и, возможно, только предположительно, не так уж и раздражает способность этого парня решать все самостоятельно при помощи умелых манипуляций. Гениально и удивительно, на самом деле, потому что Гарри даже не сразу уловил, что Луи в какой-то момент усаживает его на стул в углу, щебеча что-то о дурацком футболе, и оставшуюся не упакованную выпечку убирает сам.       Если отставить душащие сомнения, то чувствуется какая-то странная теплота и спокойствие от высокого голоса — как издевательская колыбельная для невыспавшегося и уставшего Гарри. Но, может быть, это просто его укачивает в машине, сидение необыкновенно мягкое, мелодия убаюкивающая, жар печки на холодных пальцах— согревающий. Или это из-за завораживающего слабого снегопада, что поблескивает за окнами при свете тусклых фонарей. Помимо всего перечисленного, он не может отвести взгляда от искрящихся голубых глаз Луи, что каким-то магическим образом вынуждают его улыбаться так широко, что уже чувствуется натяжение мышц шеи и начинает тянуть скулы.       Луи размахивает руками и чересчур эмоционально рассказывает о каком-то парне из команды, называя его придурком, и шикает на Гарри каждый раз, когда он пытается перебивать, втискивая свои бессмысленные вопросы о правилах футбола, потому что, конечно, он ничерта не знает. Парень в который раз закатывает глаза и нежно смеется, пока Гарри дуется и выпячивает нижнюю губу, не понимая, как минимум, половины из дурацких футбольных терминов.       Третий писк уведомления уже режет слух и, кажется, Луи упорно старается игнорировать это, но, когда экран снова загорается, парень тихо матерится и хватает телефон. Гарри слегка хмурится, замечая, как резко напрягаются острые скулы, и, возможно, ему показалось, но звук, похожий на злой скрежет зубов, был не из динамиков автомобиля.       — Мне нужно заехать домой, — Луи бросает телефон себе на колени и сильнее хватается за руль.       Гарри хочет спросить все-ли в порядке, но проглатывает это жгучее желание и глупо молчит, потому что, черт, конечно, не в порядке. Луи сейчас буквально разорвет своей мертвой хваткой обтянутый кожей руль. Он хмурится только сильнее с каждой секундой и тяжело дышит. Кажется, все тело напряжено так, что скоро начнет электризоваться раздражением. Гарри сильнее вжимается в сидение, стараясь даже не дышать, ощущая пятиминутное молчание, словно мучительные пять часов.       — Если у тебя появились дела, то все нормально, — тихо шепчет Гарри, но так, чтобы парень точно услышал. — Я могу добраться домой, и, на самом деле, очень устал.       Луи молчит тяжелых несколько секунд, а внутри у Гарри будто сворачиваются внутренние органы, начиная отдавать легким испугом. Глотнув пропитанного напряженностью и злостью воздуха, он глубоко сглатывает, стараясь вселить в себя больше уверенности, и совсем не понимает, почему вдруг испугался с виду безобидного парня.       — Гарри, — выдыхает Луи, на секунду поворачивая голову в его сторону и оглядывая. Только теперь он хмурится и как-то виновато прикусывает губу.       Гарри замечает, как расслабляется хватка пальцев на руле, и уже снова собирается напомнить о своем предложении, как автомобиль резко тормозит, а парень, словно в бешенстве, отстегивает ремень безопасности.       — Мне нужно несколько минут, пожалуйста, подожди, — быстро тараторит Луи, уже хватая телефон. — Я бы с удовольствием пригласил тебя войти, если бы моя семья не была таким дерьмом.       Возможно, это грубо. В смысле, действительно очень грубо отзываться так о собственной семье. Гарри замирает, пялясь в спину парня, быстро шагающего к большому дому, и только сейчас понимает, что Луи припарковался в собственном дворе, а не на дороге, как показалось изначально. Кислород резко перестает поступать в легкие. Гарри судорожно сглатывает и слегка сползает по сидению, натягивая рукава свитера до самых пальцев и с силой сжимая, чувствуя каждой нервной клеткой расползающееся по всему телу волнение. Где-то в груди покалывает плохое предчувствие. Кажется, что он не должен здесь находиться, что это слишком личное для их знакомства длиной в пару месяцев.       Гарри пугает эта открытая искренность. Он не из тех, кто говорит о личном, а тем более о семье. Попытки Луи пробраться под кожу и узнать слишком много иногда до дикости раздражают, но сейчас Гарри чувствует дрожащее сожаление и хочет, чтобы яркая улыбка снова засверкала на его лице, а голубые глаза загорелись искорками ребяческого веселья.       Луи всегда выглядит, как светящееся солнце, со своим звонким смехом, горящими глазами, бесконечными шутками и способностью поддержать любой разговор. Внимание людей всегда концентрируется именно на нем, словно нет ничего важнее и интересней наблюдения за парнем. Совершенно необъяснимый магнетизм, будто завоевывать внимание всех вокруг не составляет труда. Гарри не понимает, как объяснить совершенно нескончаемое количество обаяния, эмоций и лучистой искренности в одном человеке, и как, в то же время, понять только что увиденное яркое разочарование и злость на этом вечно светящемся широкой улыбкой лице.       Может, эмоции и должны быть всегда настолько бушующими?       Гарри никогда не понять этого. Его эмоциональность ограничивается штормами бесконечных мыслей и двумя таблетками успокоительного, будто все было выжато для сохранения внешнего спокойствия. Он просто не может позволить себе выплескивать все, что рвет внутри. Вспышек нестабильных эмоций его матери хватает на двоих. Их так много, что иногда он захлебывается, во всех смыслах.       Громкий хлопок вынуждает Гарри вздрогнуть. Он медленно поднимает взгляд. Луи словно горит яростью. Кажется, что у него даже искрятся сжатые кулаки, но дверь большого дома снова распахивается. В одном лишь легком розовом комбинезоне вслед за Луи из дома вылетает маленькая девочка, с громкими рыданиями и почти в истерике хватается за джинсовую куртку парня, потянув назад.       — Луи! — взвизгивает девочка. — Пожалуйста, не уходи!       Гарри видит растерянность и сожаление на лице парня, когда он присаживается, а девочка бросается ему на шею, всхлипывая так громко и разочарованно, что Гарри чувствует, как его сердце трескается на миллионы частиц, пропитывая все внутри почти дикой необъяснимой болью этого маленького ребенка.       — Дейзи! — злостно грозит появившаяся в дверях женщина. — Сейчас же зайди в дом!       Девочка только сильнее сжимает маленькие пальчики на джинсовке парня, снова всхлипывая так громко и больно, что режет слух и все внутренности. Она укладывает голову на плечо Луи, сжимающего ее в объятиях, и голубые глаза блестят явно не от бликов фонарей. Гарри еще сильнее вжимается в сидение, желая в него провалиться и исчезнуть из этого чертового мира, и особенно в момент, когда женщина буквально налетает на ребенка, хватая за розовый капюшон, и с силой оттаскивает от парня.       — Луи! — жалко всхлипывает девочка, пытаясь убрать от себя руки женщины. — Мама, отпусти! Я хочу к Луи!       На секунду кажется, что парень сейчас накинется на женщину, но теперь из дверей выскакивает девочка постарше, подхватывая рыдающего ребенка на руки и прижимая к себе. Маленькая девочка тут же обвивает ее шею, снова всхлипывая будто у Гарри внутри. Он чувствует, как начинает дрожать всем телом.       — Убирайся, Томлинсон! — выплевывает женщина, но Луи лишь ухмыляется, издевательски насмешливо. Гарри кажется, что теперь женщина готова накинуться на него. На ее лице рисуется такая непомерная ярость, что хочется вжаться и повиноваться.       — Это мой дом. Мой, Дженна.       Женщина за секунду вспыхивает пылким красным и, словно сейчас сорвется на еще более громкий крик, с силой толкает парня в грудь, но тот лишь слегка пошатывается, мгновенно теряя ухмылку и одаривая ее свирепым предупреждающим взглядом. Проходит всего несколько секунд, когда женщина заталкивает двоих девочек в дом и звонко хлопает дверью.       Луи резко запускает пальцы в волосы и оборачивается, замирая, когда их взгляды встречаются. Очевидно, Гарри выглядит слишком напуганным и смущенным, потому что все еще вжимается в сидение и напряжен, как натянутая гитарная струна. Он сразу же опускает взгляд, вспыхивая стыдом и смущением почти до кончиков пальцев, кожа в самом буквальном смысле горит, а ему слишком сильно хочется сейчас выпрыгнуть из машины и сбежать, лишь бы не чувствовать этого сжигающего его смущения. Дыхание сбивается, как только он замечает движение в сторону автомобиля. Пожалуйста, позвольте ему раствориться в воздухе. Это слишком личное. Он просто не имеет права присутствовать здесь.       Луи захлопывает дверь автомобиля с каким-то рваным шумным вздохом, а Гарри прикрывает глаза и сглатывает, пытаясь заново научиться дышать. Воздуха катастрофически не хватает, даже когда автомобиль трогается, а стекла приспускаются, впуская внутрь салона ледяную свежесть декабря.       Нервный стук пальцев на руле слышится оглушающими ударами. Он еще никогда не испытывал столько стыда и неловкости. И, черт возьми, как же жжется желание притянуть парня в объятия. Почти до неадекватности вспыхивают порывы поддержать, но он твердит себе, что это совершенно не его дело, что он оказался здесь случайно, что совсем не должен был этого видеть. Но ему до боли жаль, что такое происходит со всегда улыбающимся парнем. Почему-то все это кажется таким чертовски несправедливым, даже если он почти ничего не понимает в случившемся.       Гарри ненавидит жалость — самое ужасное чувство, самое скользкое и противное.       — Прости, — тихо шепчет Луи, а Гарри сразу же начинает отрицательно мотать головой, поднимая взгляд. — Мне очень стыдно за эту сцену. Я не..., — он запинается, сильнее вцепляясь в руль. — Прости.       — Не извиняйся, все в порядке.       В ответ парень лишь поджимает губы и неуверенно кивает, но ничего не в порядке. Гарри готов сгореть от стыда и желания вцепиться в него утешительными объятиями. Это кажется чем-то жизненно необходимым, будто он готов впитать в себя что угодно, лишь бы Луи снова заискрился звонким смехом и улыбкой. И, возможно, дело не только в горьком сочувствии и понимании. Гарри просто самому всегда хотелось выдохнуть в чьих-то теплых объятиях после приступов сумасшествия матери, но никого не было рядом. Как бы ни признавалось одиночество и способность огрызаться на заботу и помощь, всегда было что-то рвущее внутри. Всегда казалось, что он не должен все тянуть сам, что не обязан пытаться спасти мать, которая не так уж и хочет быть спасенной. Скорее всего, скоро спасение потребуется именно ему.       Слова поддержки буквально вгрызаются в самую его суть. Он нервно перебирает пальцами, стараясь не обращать внимания на тяжесть в воздухе. Хочет сказать слишком много, сжать в объятиях, объяснить, что понимает, и держится из последних сил, продолжая повторять себе, что совершенно не имеет на это права, что они даже не друзья, а только проводят время в школе. Да, сегодня вышло так, что его решили пригласить, и, возможно, это даже отдаленно напоминает групповую жалость к замкнутому и «несчастному» Гарри.       Какая к черту суббота с плейстейшен и пиццей. Как после случившегося Луи все еще хочет куда-то ехать?       Автомобиль медленно съезжает на обочину. Луи отстегивает ремень безопасности, откидываясь на сидение с тяжелым выдохом и неразборчивым ругательством. Всего пара минут тяжелого дыхания густым спертым воздухом, и парень уже захлопывает дверь автомобиля и откидывается спиной на машину, выуживая из кармана пачку сигарет. Гарри до боли прикусывает губу, чтобы прямо сейчас не выскочить из машины и не побежать виснуть на шее парня, но с ошеломительным треском проваливает эту миссию. Он даже не понимает и не замечает, как оказывается на морозном декабрьском воздухе, уже обходя машину. Сложно объяснить, но это словно притяжение иного рода. И он в самом буквальном смысле бросается на Луи, оборачивая руки вокруг его шеи и утыкаясь носом в воротник джинсовой куртки.       Луи замирает, возможно, даже перестает дышать, а у Гарри моментально от стыда вспыхивают щеки. Он начинает пятиться назад с тихими извинениями, но чужие руки резко оборачиваются вокруг его талии и тянут обратно. Луи с силой вжимает его в свою грудь, касаясь кончиком носа его виска, а Гарри глубоко вздыхает и прикрывает глаза, хватаясь пальцами за собственные локти и прижимаясь еще сильнее. Этот парень пахнет, как морозная свежесть, сигареты и сладкий персик. Безумно теплый, мягкий и комфортный.       Если бы это было возможно, то он бы остался в этих объятиях на ближайшие пару часов. Посреди пустой заснеженной улицы, где тусклый свет фонарей очерчивает их прижатые друг к другу тела, где теплое дыхание обоих укутывает в легкий белый пар, где их сердца бьются размеренным тихим стуком, где кристальные снежинки кружат вокруг, чувствуется искренность намерений и немые слова поддержки. Где кажется, что они на своих местах, идеально подходят, чтобы находиться в теплых объятиях друг друга.       — Моя семья тоже кусок дерьма, — еле слышно шепчет Гарри куда-то в джинсовый воротник, а Луи бросает тихий смешок, проводя носом по его виску. — Я ненавижу жалость, поэтому я скажу, что сожалею.       — Все в порядке, малыш. Мы, кажется, оба хреновы неудачники, — улыбается Луи в его щеку, и Гарри, как настоящий идиот, тихо хихикает. — И, знаешь, неудачники должны держаться вместе.       Гарри смеется уже куда-то в чужую теплую шею, а Луи сильнее сжимает вокруг него руки, лепеча что-то о зверском голоде и нехватке горячего чая. Поэтому, спустя еще пару минут, они нехотя выпутываются из объятий с розовыми от смущения щеками и всю дорогу к дому Томаса неловко улыбаются, краснея еще сильнее. Теперь же, сидя на диване с джойстиками в руках, жмутся друг к другу, словно магниты, совершенно не обращая внимания на бесконечно противные звуки облизывая Томаса и Шерил, игнорируют разочарованные вздохи ожидания Дилана и Ника, запивают колой уже остывшую пиццу и даже не осознают, что теперь между ними не существует никакого личного пространства. Они буквально поделили его, сплетая в один общий комок нежности, заботы и поддержки, но поймут это чуть позже. Сейчас гораздо важнее кидать в тошнотворно влюбленных Томаса и Шерил сухими корочками пиццы.       Так, может, не такие уж они и неудачники, если нашли друг друга?

___________________________

сейчас

      Мягкие подушечки хрупких пальцев игриво пробегаются по его предплечью, слегка царапая длинными нарощенными ногтями. Он улыбается хихикающей девушке, замечая ее расширенные зрачки и замедленность движений. Блестки на платье переливаются разноцветными софитами прожекторов клуба с попсовым диджеем. Она продолжает хихикать, пьяно шатаясь, из-за чего приходится обернуть руку вокруг ее узкой талии. На ярко накрашенных губах расцветает улыбка. Девушка прижимается ближе, легко проводя носом по его шее, а он медленно оглаживает пальцами мягкие скулы и подбородок. Играет с ее желанием.       Расфокусированный взгляд поднимается; она прикусывает нижнюю губу, заглядывая в его глаза с покорным ожиданием. Гордость подпитывается ее готовностью — буквально в его руках, полностью готовая отдаться и даже больше. Это всегда будет впечатлять. Гарри слегка склоняется, убирает локон ее волос за ухо, улыбаясь скорее машинально, чем обещая. Приятный аромат цветочного парфюма отдает пошлостью мятной жвачки и горечью выпитой водки, запуская естественное желание оставить на ее изящной худой шее пару отметин от собственных пальцев. Но не сегодня. Сегодня другая пятница.       Гарри разрывает поцелуй до того, как она успевает пустить в дело язык. Он ухмыляется жалобному скулежу.       — Не сегодня, — шепчет он в ее губы, очерчивая линию острого подбородка большим пальцем. Девушка возмущенно фыркает, но не отстраняется. — Найдешь меня здесь в следующую пятницу.       Гарри отставляет на губах девушки целомудренный поцелуй невыполнимого обещания, а она отвечает ему пьяным хихиканьем и кивком, явно впечатленная, пачкает его щеку красной помадой и исчезает в толпе пьяных тел. Прослеживая взглядом как она уходит, сверкая блестками короткого платья, он выпивает стакан воды со льдом и окончательно теряет в памяти ее образ. Сегодня не та пятница.       Сегодня он работает, так что следить за новым барменом — самая главная цель этого вечера. Впрочем, он скорее считает минуты до прихода Зейна, чем действительно следит за новым работником, а когда вышеупомянутый решает наконец появиться в собственном клубе (опоздав почти на час), они дарят друг другу крепкие объятия, совмещая приветствие и прощание одновременно.       Охапка розовых тюльпанов идеально укладывается на пассажирском сидении, а мучительные десятибалльные пробки Лондона решают сжалиться, и, спустя час, с букетом в руках и тихими матами, он пытается отпереть дверь квартиры. Его опережает женщина с широкой приветственной улыбкой.       — Здравствуй, Ингрид, — улыбается Гарри, захлопывая за собой дверь. — Мне очень жаль, что тебе пришлось ждать.       — Все в порядке, милый, — нежно смеется пожилая женщина, забирая букет из его рук. — Я просто скажу племяннице, что ты заворожил меня своей кокетливой улыбкой, и я потеряла счет времени, — Гарри смеется, шагая за женщиной вглубь квартиры. — Элизабет все еще влюблена в тебя.       — Она милая, — улыбается Гарри, бросая пиджак на диван в гостиной. — Но я слишком стар.       — О, не глупи, — смеется женщина. — Она действительно юна, но тебе всего двадцать восемь. Жизнь только начинается.       Гарри уже хочет ответить, что его жизнь стала похожа на день старого сурка с расписанием и списком дел, как его резко тянут за рубашку. Улыбка сразу расцветает на лице, а сердце пропускает несколько трепетных ударов, когда он подхватывает маленькую девочку на руки, а та с довольными визгами оборачивает ручки вокруг его шеи.       — Привет, маленькая королева, — улыбается Гарри, получая звонкий детский смех и поцелуй в щеку. — Почему ты еще не спишь?       — Я ждала тебя, — хихикает девочка. — Ты обещал сыграть мне.       — Не думаю, что твой папа оценит, если ты не уснешь до полуночи.       Девочка выпячивает пухлую нижнюю губу, смотря на него так, словно он только что отобрал у нее рожок любимого клубничного мороженного с мятой и растоптал. Собственно, его нахмуренных бровей хватает меньше, чем на несколько секунд. Очередное позорное поражение. Эта маленькая хитрюга вьет веревки из него всеми возможными способами. Настоящая голубоглазая катастрофа.       — Лили, ты знаешь, что однажды это перестанет работать? — Гарри изгибает бровь, окидывая возмущенным взглядом самодовольную улыбку девочки.       — Никогда, — шепчет Лили, склоняясь над его ухом и довольно хихикая. — Я — копия папы. А папе ты никогда не сможешь отказать.       Черт возьми, чистая правда. Этот маленький ребенок с коварным кошачьим прищуром голубых глаз и ослепительной улыбкой — самая настоящая маленькая версия Луи, только в разы ироничней и наглей. А когда звучит «в разы» — это означает, что в ней столько лучистой искренности и наглости, что это граничит с невозможным даже для самого Луи.       Иногда кажется, что его существование какая-то шутка рядом с этими двумя. Они в самом буквальном смысле светятся лучами солнца и звонкостью смеха, а еще обладают бесконечным обаянием, переливающимися всеми оттенками голубого глазами, золотистыми волосами и обезоруживающей абсолютно любого улыбкой. Бога ради, Гарри просто интересно, за что ему досталась компания таких ослепительных людей.       — Ты коварная, — шикает Гарри, легонько щипая девочку за бок.       — Ты меня любишь, — смеется Лили, извиваясь в его руках. — Всегда будешь любить.       — Когда-нибудь я смогу устоять перед этими твоими взглядами, — наигранно фыркает Гарри, шагая к барному столу и усаживая девочку на столешницу. — Ты, — он мягко тыкает Лили в щеку, — просто маленькая хитрая лиса, которая вьет из меня веревки.       — Не только из тебя! — доносится смех женщины откуда-то из глубины гостиной.       — Точно, — хмурится Гарри, целуя румяную щеку смеющейся девочки. — Итак, — он резко протягивает руку, хватая из вазы гроздь винограда, — расскажи мне как прошел твой день. Насколько ты сегодня продвинулась в изучении итальянского алфавита?       Лили хватает гроздь винограда из его рук, с довольной улыбкой и светящимися глазами отрывая одну ягоду и закидывая в рот. Гарри выпрямляется и скрещивает руки на груди, и, на самом деле, он никогда не перестанет удивляться, насколько этот ребенок похож на Луи. Каждая чертова привычка.       — Ну-у-у, — игриво тянет Лили, болтая ножками и хлопая пушистыми ресничками. — Я научилась его читать.       — Читать? — озадаченно изгибает бровь Гарри. — Мы закончили это еще в понедельник.       — Никогда не поздно повторить, — хихикает девочка, отрывая еще одну ягоду. — Я же обещала выучить до воскресенья.       — Просто напомню: сегодня уже пятница, — безнадежно вздыхает Гарри, оставаясь полностью обезоруженным хитрой ухмылкой девочки и очередным хлопаньем пушистых ресниц. Он просто смирился со своей бесполезностью и способностью таять при ее взгляде. — Фруктовый салат?       — Да-да-да, — энергично кивает Лили, протягивая к нему ручки.       Гарри расстегивает пуговицы на манжетах рубашки и закатывает рукава, наблюдая, как девочка растягивается на полу гостиной с двумя плющевыми медведями и набором чайного сервиза в руках. Улыбка расцветает на лице, когда он слышит, что медведя с зелеными глазами девочка все еще зовет одуванчиком. Это мило на каком-то недосягаемом уровне по шкале всех милых вещей на свете. Возможно, его любовь к этому маленькому комочку можно измерить только размерами вселенной.       Розовые тюльпаны располагаются в большой вазе на кухне, а аромат свечи с кокосом заполняет всю квартиру, укладываясь идеальной компаний для старой пластинки в граммофоне. Лили кружится вокруг с двумя медведями, что-то лепеча о запахе печеных яблок, периодически отключаясь рассматриванием фруктов в духовке, пока Гарри уже заправляет фруктовый салат, стараясь унять улыбку на лице и чувство переполняющего количества нежности и любви к этому ребенку.       Телефон в кармане вибрирует, и приходится балансировать на одной ноге, чтобы подпереть тарелку и попытаться прочитать сообщение без вывернутого на пол салата. Однажды это уже случилось, так что в этот раз он дополнительно опирается бедрами о столешницу.       (от кого: Ингрид)       Поздравляю, поцелуй Луи в щеку за меня!       Гарри недоумевающе хмурится на сообщение, не имея малейшего понятия, о чем говорит женщина, но отправляет смайл пальца вверх и бросает телефон на столешницу. Он бы с удовольствием поцеловал Луи в щеку, но, кажется, не обладает такой привилегией уже слишком долго. Настолько долго, что даже не может вспомнить, когда за последние четыре года имел возможность хотя бы вдохнуть полной грудью родной аромат сигарет и сладкого персикового одеколона в теплых объятиях.       Лили с довольной улыбкой и искрящимися глазами жует фруктовый салат, развалившись в куче своих мягких игрушек, пока Гарри ютится на коврике в ее спальне с гитарой в руках, брынча совершенно бездумные мелодии. Но это явно работает, потому что, спустя полчаса, Лили перебирается в кровать, и, с уже почти закрытыми глазами, умудряется протестовать, когда он откладывает гитару, чтобы поправить на ней одеяло. Всего несколько тихих мычаний под аккорды, и девочка сильнее прижимает плюшевую кошку, шумно сопя и морща маленький носик.       Гарри убирает спадающую шелковую золотистую прядку волос, аккуратно завязывая хвостик, и целует девочку в лоб, получая в ответ тихое шмыганье носом. Он улыбается, хватая гитару и выходя из спальни, каким-то чудом умудряясь миновать хлопка двери.       Гитара остается лежать на диване, а Гарри плюхается на барный стул с кружкой крепкого кофе, бросая взгляд на наручные часы. Половина двенадцатого. Обычно, в другую пятницу, он бы только пил вторую клубничную Маргариту, чтобы позже накрыть ее бутылкой хорошего Бренди в компании незнакомых людей, и потратил бы ночь на пьяные танцы, а остаток бы провел с очередной незнакомкой в спальне своей квартиры. Но сейчас он нервно стучит пальцами по колену, совершенно не понимая, о каком тендере говорит пьяный Зейн.       — Какой к черту тендер? — хмурится Гарри, уже готовый заставить ученых изобрести телепорт, чтобы хорошенько приложить друга бутылкой виски по голове. — Ты можешь рассказать немного поподробнее?       — Тендер, — пауза. — В Италии, — Гарри слышит, как друг делает глоток. — Они выиграли тендер в Италии. Теперь ему принадлежит главная строительная компания, — еле выговаривает Зейн. — Поздравляю, и иди к черту, Стайлс, я сегодня отдыхаю.       — Какая компания?! — но в ответ слышит лишь гудки.       Телефон приземляется на столешницу под тихий мат. Он хватает кружку и делает большой глоток. К черту, все знают о каком-то выигранном тендере в Италии, кроме него, конечно же. Вероятно, Луи просто не посчитал нужным рассказать ему, снова. И, нет, Гарри прекрасно понимает, что они отдалились друг от друга слишком давно, чтобы сейчас так истерить и раздраженно перебирать ягоды голубики в тарелке, но, блять, почему знают все, кроме него?       Это действительно раздражает, но он глубоко вздыхает и отодвигает тарелку ягод, откидываясь на спинку стула. Самое главное здесь то, что он не имеет права злиться, совершенно. Они давно перестали быть теми сумасшедшими и созависимыми. Он принял это еще тогда, четыре года назад, когда перешагнул порог этой квартиры впервые… даже если в тот день Луи позволил себе быть слабым.       Поразительно, насколько быстро время меняет людей. В частности, виноватыми становятся те два года, которые изменили их обоих, приклеив на их лбы стикеры с безумными надписями. «Незнакомцы».Вот, кто они теперь друг для друга. Словно все, что когда-то связывало, превратилось в размытые воспоминания с привкусом горькой пыли на языке. Может, Луи и смог забыть обо всем, перерабатывая эти воспоминания в тяжелое грузное прошлое, но Гарри вечно тянется обратно. Он помнит все. И это «все» иногда обрывками всплывает в сознании, отдавая каким-то странным чувством обиды, даже если он прекрасно понимает, что виной всему лишь его мечты и желания. А если уж говорить о виновных и причастных, то, частично, Луи к ним не имеет никакого отношения. Вот только на все есть свои причины.       Гарри знает, насколько искренны намерения Луи. Знает, насколько его забота все еще трепетная и нежная. Знает, что улыбка все еще, пусть и редко, становится той самой, только для Гарри. Но он не понимает, почему за четыре года они так и не нашли в себе силы обсудить произошедшее. Даже если Луи верит в его искренность, то Гарри просто не чувствует себя достойным прощения. Может, так не должно быть, но это гнилое чувство вины годами всплывает из недр его сознания каждый раз, когда происходит подобное. Есть какие-то части жизни, которые Луи оставляет при себе, больше не хочет делиться, но Гарри и не имеет права спорить.       Все еще непонятны причины маленького доверия Луи. Хотя «маленьким» это доверие уже не назвать. Да и раньше было нельзя. Луи просто проглотил все, что когда-то причиняло боль, открыл перед Гарри дверь и доверил самое ценное, что есть в его жизни. И, возможно, Гарри никогда так не узнает причин этой доброты и всепрощения, но он просто хочет, чтобы ему позволили попытаться.       Любовь к маленькой девочке, спящей сейчас в своей детской, имеет самые чистые и искренние намерения. Еще никого в жизни Гарри не любил так сильно. Какая-то непомерная слабость к этой малышке, совершенно необъяснимая нежность. Но такая любовь не сравнивается с тем, что он чувствует к Луи. Глубокое, болезненное, рвущее сердце, уничтожающее все на своем пути и разрушающее реальность чувство оставляет только мысли о Луи. Бесконечное ЛуиЛуиЛуи. Что-то прекрасное и умертвляющее одновременно.       Они сами выстроили это, но никто не предупреждал, что любовь имеет такую власть над людьми. И в частности над людьми, которые выросли вместе. Здесь не только привязанность, естественная забота и поддержка. Здесь тусклость цвета глаз при взгляде, рефлекторно тянущиеся друг к другу руки, натянутые улыбки, задумчивость выбора подходящих слов, молчаливые просьбы и спокойный стук сердца. Они кричали друг другу о любви, но оставили все нетронутым, слишком разные. Слишком связанные друг с другом, но не тем, что может стать началом чего-то большего, чем их платоническое «ты — моя семья, мой дом». И Гарри хотел бы это исправить, но стоит для начала хотя бы просто вернуть семью и дом.       Однажды им придется поговорить, но есть сомнения, что Гарри сможет сказать все. Если, спустя столько лет, он все еще не повторил даже тех сокровенных слов, предназначенных только для Луи, то что можно сказать после пяти лет пугающего молчания. Может, он даже не найдет подходящих слов, чтобы все объяснить. И это более чем похоже на правду — оставить все, как есть, из страха разрушить окончательно… или там уже нечего разрушать?       Возможно ли собрать осколки прошлого, чтобы начать все заново, или здесь уже ничего не собрать и начать не с чего? Разве люди, имеющие так много болезненной тяжести общего прошлого, могут создать что-то настоящее с этим громким «счастливо»?       Гарри просто хочет верить, что остались крупные куски с трещинами, которые все еще можно залечить. Сохранить хотя бы «я все еще рядом»и«ты все еще нужен мне так же сильно». Он готов проглотить свою тягу к свободе, чтобы ему позволили попытаться. Пускай это будут лишь маленькие осколки былого, но с тем же трепетом их прошлых отношений. Что угодно, лишь бы только снова увидеть блеск в голубых глазах и ослепительную улыбку. Жаль, что он знает, какую роль сыграл в почти полном отсутствии этого блеска. Знает, сколько причинил боли за эти годы. Знает, что игнорировал, когда Луи действительно нуждался в нем, а теперь… теперь, кажется, Луи научился жить без Гарри. Вот только Гарри с годами желает все больше, а от этого становится все больнее. Они всегда были на разных полюсах, полные противоположности. И ведь то, что люди говорят, что противоположности должны притягиваться — чистая правда. Только забывают упомянуть, что эта мертвая хватка магнитов настолько сильна, что в итоге разряжает обоих.       Почти два часа ночи. Очередной глоток крепкого кофе из уже третьей по счету кружки застревает где-то в горле. Гарри смотрит на фотографию в руках, захлебываясь чувством вины и обиды. Ему не стоило заходить в кабинет Луи, но иногда это желание зудит слишком сильно, чтобы не поддаться вспышкам фантомной боли.       В его руках та самая фотография — одна из самых первых университетских. Их улыбки здесь сверкают ярче солнца на горизонте, они сжимают друг друга в объятиях. Глаза Гарри зажмурены, а Луи смеется в его щеку. На них надеты дурацкие толстовки с эмблемой Лондонского университета, на голове Луи желтая кепка перевернута козырьком назад, а у Гарри в волосах завязана синяя бандана. Луи обнимает Гарри за талию, сжимая ткань толстовки, а Гарри висит на шее Луи, оттягивая кепку. У Гарри запястье перевязано куском ткани, у Луи оторван ворот футболки под толстовкой. У Гарри набита «Hi», а Луи сегодня набил «Oops!». У Гарри кольцо на среднем пальце, а у Луи кулон на шее.       Они выглядят так, словно выиграли в лотерею миллион долларов и скоро отправятся в пожизненное путешествие. И даже серость утреннего декабрьского Лондона не мешает им двоим в том моменте быть такими счастливыми, словно на вершине небоскреба. Небо над головой — только руку протяни. А еще половину горизонта и здание университета закрывает палец фотографирующего их Найла.       Гарри помнит, как они напились сладкого вишневого ликера. Помнит, как Найл танцевал ламбаду на кухонном столе в трусах с гавайским принтом. Помнит, как Луи упал со ступенек, когда они убегали из комнаты однокурсниц, потому что Гарри перепутал свою «девушку» с ее подругой и поцеловал вторую. Помнит, как они пытались отдышаться, развалившись на старом линолеуме комнаты Найла, но никак не могли перестать смеяться. Помнит, как горела щека от приличной пощечины, и помнит, как Луи поцеловал эту самую щеку, а потом заглянул в глаза с тем чувством. Тогда Гарри совсем не понимал, что именно это было, и совсем не понимал, что уже начал причинять боль.       Он помнит наизусть каждую деталь. Все воспоминания осели слишком глубоко и болезненно ноют.       Фотография возвращается на прежнее место; Гарри делает глоток кофе и уходит. Он никогда не узнает почему именно эта фотография. Почему не сотни других, а именно эта. Впрочем, это ведь не должно быть так важно. Луи просто хранит их общую фотографию на своем рабочем столе в своем кабинете, в своей квартире. Черт, только одна фотография, и почему-то именно она.       Гарри ставит пустую кружку в раковину, когда слышит хлопок двери и тихие голоса. Он оборачивается, опирается бедрами о столешницу и глубоко сглатывает. Найл появляется в гостиной первым, что-то пьяно бормочет, машет рукой и падает лицом в подушки на диване. Олли ковыляет с полупустой бутылкой водки в руке, улыбается во все зубы и приземляется прямо на Найла, который только возмущенно мычит, но не двигается. И, наконец, Луи появляется в проходе. На нем строгий серый костюм и белая рубашка, его волосы идеально уложены, прикрывая лоб и скрывая нахмуренные брови. Гарри закусывает губу, вспоминая, что когда-то сам укладывал золотистую челку наверх, потому что… боже, лоб тоже может быть красивым, ладно?       — Привет, — подает голос Гарри, обводя взглядом серый пиджак, идеально подчеркивающий талию мужчины.       — Привет, — отзывается Луи, шагая к дивану и забирая из руки Олли бутылку. — Лили?       — Уснула до двенадцати.       — Отлично, спасибо.       Луи ставит бутылку на камин и сразу исчезает в коридоре. Гарри опускает взгляд в пол, сжимает пальцами гранит столешницы, сглатывая чувство обиды, и снова нажимает кнопку на электрическом чайнике. Кофе явно не спасает в таких ситуациях, но можно попробовать обжечь язык, чтобы не спросить о каком-то гребаном, блять, выигранном тендере, о котором предпочли рассказать всем, кроме него. И, нет, Гарри очень рад за Луи, очень рад, но не хочет признаваться даже себе, что больше не имеет того отношения к жизни Луи. Наверное, он никогда не сможет смириться с этим.       В ладонях четвертая за сегодня кружка кофе. Рядом стоит кружка с малиновым чаем, уже наверняка почти остывшим. Не спасает аромат свечи с кокосом, не радуют розовые тюльпаны в вазе в гостиной, не слышится скрип старой пластинки в проигрывателе. И боль от гниющей внутри раны, вызванной виной, не затихает. Кофе теперь особенно горький, но Гарри все равно делает еще один глоток, игнорируя противный привкус.       Луи появляется спустя полчаса в спортивном костюме и с мокрыми волосами, становится напротив, опирается бедрами о бар и делает глоток холодного малинового чая. Гарри не решается поднять взгляд или начать разговор, предпочитая уставиться на блестящую серую плитку пола. Кажется, никто из них не собирается говорить. На этом и все. Тишина разбавляется тихим храпом двоих мужчин, уснувших на диване в гостиной, но молчание между ними двумя слышится грохотом очередных разбитых осколков.       Почти трезвый Зейн забирает Найла ближе к рассвету. Олли вызывает такси, а Луи и Гарри продолжают стоять на кухне — у одного в руке горький холодный кофе, у другого в кружке осадок от малины — и все еще молчат. Но время не бесконечное, так что, спустя еще час молчания, Гарри забирает помятый задницей Найла пиджак, надевает его и выходит из квартиры. Луи идет следом. А уже стоя у машины Гарри засовывает руки в карманы и слегка шатается, съеживаясь от прохладного воздуха ноября, и, наконец, вдыхает полной грудью.       — Поздравляю с выигранным тендером, — шепчет Гарри. Луи резко поднимает взгляд и уже открывает рот, чтобы ответить, оправдаться, что угодно, это не важно. Нет желания слушать причины. — Доброй ночи, — он отворачивается, хватаясь за ручку и распахивая дверь автомобиля. — Эм, утра, точнее.       — Спасибо, — кивает Луи. — Этот тендер был очень важным.       Гарри чувствует на себе тяжелый взгляд, но смотрит куда угодно, лишь бы не в голубые глаза. Он тоже просто глупо кивает и садится на холодную кожу сидения, захлопывая дверь, нажимает на кнопку зажигания и через несколько секунд теряет знакомый силуэт из виду. Возможно, все его попытки давно исчерпались.       Именно так, настолько напряженными выглядят все эти четыре года, за исключением одного дня в месяц — понедельник второй недели разбавляет горечь обид и вины. В понедельник второй недели они сидят на полу гостиной с бутылкой Мартини и тоже молчат. Иначе. Молчат на грани поддержки. Гарри вытирает рукавами своих свитеров слезы со щек, а Луи подливает в его бокал алкоголь и подкидывает дров в камин. Сегодня не понедельник второй недели месяца, даже не близко, поэтому приходится кусать губы и сжимать руль.       Сон, конечно же, откладывается, когда Гарри перешагивает порог собственной квартиры. Единственным спасением оказывается горячая ванна с пеной, но и она радует совсем ненадолго. Он натягивает один из своих дурацких свитеров, пытаясь выпить кружку чая, но больше давится им, чем действительно пьет. Закуривает, сидя на подоконнике, пробует позвонить в клинику, чтобы услышать мать, но обрывает звонок, как только ему отвечают. Помогает пожилой соседке покормить всех ее кошек, получает в благодарность черничный пирог, пытается поесть съесть его, запивая остатками холодного чая и снова закуривает на подоконнике с набранным телефоном клиники на экране. В этот раз даже не звонит. Уже позже, потрепанный бессонной ночью, Гарри натягивает улыбку пошире, приветствуя продавщицу в своем цветочном магазинчике, почти час не отлипает от рассматривания новых поставок цветов, заполняет нужные документы, провожает девушку уже настоящей улыбкой и становится за прилавок.       Эта суббота могла бы быть лучше, но она такая же, как и все предыдущие. Он просто устал от монотонности и постоянства, но упорно продолжает себе твердить, что должен попытаться привыкнуть к стабильности. Ради шанса, ради Луи, ради Лили, ради чего-то большего. Но перед глазами все чаще мелькает постер тура Эда по Канаде, и Гарри все чаще понимает, что действительно хочет поехать.       Хочет бессонных ночей в дешевых номерах мотелей с гитарой в руках, бесконечных трясок в тур автобусе с компанией безудержно веселых музыкантов. Хочет колесить по городам, знакомясь с тысячами таких же сумасшедших, восхищаться успехами друга, слушать его новую музыку, писать с ним новые слащавые тексты со строчками о горькой любви, а потом напиться и разгромить автобус. Хочет ввалиться в ближайший бар и потратить каждый цент с прибыли проведенного концерта, а после отправиться на главную площадь города и петь до самого утра. Потеряться в ближайшей кофейне, заливаясь литрами эспрессо, прятаться за темными стеклами солнечных очков, скрывающих усталые синяки и мешки под глазами, но все еще сиять свободной улыбкой и дышать полной грудью. Вернуться в дешевый мотель и уснуть на двуспальной кровати, а проснуться уже через пару часов, чтобы бежать на концерт друга. Мучиться от похмелья и криков фанатов, а потом снова напиться и разгромить автобус. И так по кругу, без остановки. К черту, он просто должен пытаться сильнее.       К обеду Гарри продает три готовых букета милому молодому человеку с яркими розовыми волосами и странными татуировками на лице. Пожилая дама покупает букет ромашек, а мамочка с двумя детьми просит собрать букет из пионов. Еще к нему заходит девушка, перепутавшая адреса, и мужчина с бульдогом, забравший последние белые розы. В общем, уже почти три часа дня, и Гарри безумно голоден, мечтает о черничном пироге из холодильника и не отказался бы от бокала вина. Вместо этого продолжает стоять за прилавком с телефоном в руках, старясь избегать публикаций Эда в соцсетях, и, возможно, начинает ненавидеть друга.       Звон колокольчиков над дверью отвлекает от прочтения бессмысленного поста о пользе сельдерея (будто он не знал насколько это полезно). Гарри резко поднимает взгляд и…       — Одуванчик! — вскрикивает Лили, сползая с рук Луи и несясь к прилавку. Гарри подхватывает бегущую девочку на руки и прижимает к себе, смеясь куда-то в вязаный шарфик на ее шее. — Мы пришли забрать тебя на обед, — улыбается она, тыкая пальчиком в ямочку на его щеке.       — Я не могу оставить магазин, жемчужинка, — Гарри заправляет золотистую прядку волос за ухо девочки, которая тут же обижено выпячивает нижнюю губу и поворачивается к Луи, стоящему рядом с букетами Лилий.       — Папа! — возмущенно вскрикивает Лили. — Скажи, что мы не уйдем без него! — Гарри шокировано хлопает ресницами, а Луи в изумлении изгибает бровь. Малышка все еще хмурится с надутыми щеками. — Папа!       — Мы не уйдем без тебя, — слабо улыбается Луи, вытаскивая из вазы цветок.       Гарри совершенно ничего не может понять в этой улыбке, и сразу переводит взгляд на возмущенно надутые губы девочки, мягко щипая ее за румяную щеку, но Лили продолжает свирепо смотреть на собственного отца.       — Я работаю, жемчужинка, — девочка поворачивает голову в его сторону, хмурясь еще сильнее, — но мы можем поужинать вместе, если... — Он запинается, бросая взгляд на Луи, все еще смотрящего на цветок в своей руке, — Если твой папа будет не занят.       Повисает напряженная тишина. Лили непонимающе его оглядывает и морщит носик. Луи возвращает цветок в вазу, а Гарри пытается правдоподобно улыбнуться, чтобы случайно не начать бездумно оправдываться.       — Папа никогда не бывает занят для нас в субботу, — снова хмурится девочка. — Ты должен пойти с нами на обед, а потом остаться на ужин и мультики.       — Я не буду занят, и совсем не против.       Луи неожиданно оказывается слишком близко, а Гарри хочет провалиться под землю или, скорее, прикрыть глаза и вдохнуть поглубже до боли знакомый аромат сладких персиков и сигаретного дыма. Луи все еще идеально считывает его эмоции, отвечает на то, что Гарри не смог произнести вслух в присутствии его дочери, и, черт возьми, именно это он и имел ввиду. «Если ты не против моего присутствия». Щеки слегка покалывают от прилива смущения. Он целует Лили в лоб и сажает ее на диванчик в углу.       — Думаю, никто не умрет, если магазин будет закрыт пару часов.       — Да, наверное, — бормочет себе под нос Гарри, заставляя себя не оборачиваться к стоящему за спиной мужчине. — Мне в любом случае нужно дождаться Оливию, чтобы отдать документы на новую партию гладиолусов.       — Гладиолусы?! Ты покажешь мне? — подпрыгивает на диванчике Лили. Гарри улыбается, замечая искры любопытства в голубых глазах. Он протягивает девочке руку, и та сразу хватается за его пальцы с довольным хихиканьем. — Папа, идем смотреть на гладиолусы!       Лили на несколько минут забывает, зачем они пришли в оранжерею, бегая среди подносов с цветами и радосто визжа на каждый цветок, что попадается ее взгляду. Гарри неловко скрещивает руки на груди, находясь в опасной близости к Луи, совершенно не понимая, почему именно сегодня вдруг чувствует такую неловкость и желание вцепиться в мужчину объятиями. А может, еще расцеловать каждый миллиметр его лица.       — Гладиолусы, — Луи указывает пальцем на цветы рядом с собой. Девочка подпрыгивает, хватаясь ручками за голову, и лепечет что-то о прекрасном слишком неразборчиво. — Актриса, тебя бы в театр, — смеется он, вытаскивая цветок из вазы и протягивая девочке.       — Гладиолусы, — завороженно шепчет Лили, рассматривая цветок в своих руках с шокировано распахнутыми глазами и искренним удивлением.       — Она просто твоя дочь, ее давно пора было отдать в кружок актерского мастерства, — улыбается Гарри, наблюдая, как Луи и Лили внимательно рассматривают цветок в руках девочки.       — Прости? — оборачивается Луи, в недоумении изгибая бровь.       Гарри всего на секунду зависает, рассматривая расцветающую ухмылку на тонких губах. Господибожемой, когда-то он целовал эти губы.       — Вы оба слишком обаятельны и эмоциональны, — Луи все еще смотрит на него так, будто слышит самую невероятную чушь на свете. — Лили сразу получит главную роль какой-нибудь драматичной и капризной принцессы.       — Эй! — возмущается девочка.       Гарри трагично вздыхает, кажется, будто впервые осознавая насколько эти двое похожи. Они оба хмурятся, у обоих появляется милая складочка между бровей, носы слегка сморщены, губы сжаты в тонкую линию, а золотистая челка спадает к голубым глазам. И оба свирепо уставились на него, готовые ринуться в ответную атаку, вооружившись их семеным оружием — сарказмом — или просто защекотать. Иногда он не верит тому, что видит, и, на самом деле, у него нет шансов в этой схватке. Поэтому только закатывает глаза и тихо смеется, полностью очарованный самодовольными ухмылками этих двоих.       В итоге, спустя полчаса хождения по оранжерее девочка выбирает белую Азалию, лепеча что-то о мягкости ее лепестков и называя милым облачком. Луи на это все просто смеется, а Гарри улыбается, аккуратно заворачивая цветок в пленку.       Лили почти на седьмом небе от счастья продолжает рассматривать цветы уже с бутылочкой сока в руках, пока Гарри пытается не обращать внимания на уютного Луи в бежевом кардигане. Это правда тяжело. Гарри хочет нырнуть в его теплые объятия и остаться там на ближайшую вечность, но вместо этого копается в документах с Оливией, и девушка уже третий раз мягко пихает его локтем и хихикает. Гарри заставляет себя перестать улыбаться и сосредоточиться на бумагах в руках, но выходит не так удачно, и Оливия просто кивает на все, слишком часто отвлекаясь на лепет Лили о цветах.       Спустя еще полчаса Лили хихикает, целуя девушку в щеку, и они наконец садятся в машину. Гарри благодарит всех богов, что Лили попросила его сесть с ней на заднее сиденье, иначе у него бы случился маленький сердечный приступ из-за Луи в черных рейбенах. Серьезно. Гарри всегда питал слабость к очкам мужчины, но сегодня это выглядит, как что-то чересчур дерзкое и уютное одновременно. Так что, он сосредотачивает внимание на чтении книжки, о каком-то волшебном лесе и единорогах, на итальянском в своих руках и просит Лили произносить все заглавные буквы. И все было бы идеальным, если бы он не замечал, что Луи периодически заглядывает в зеркало заднего вида и улыбается, но все в порядке, правда. Нужно просто игнорировать расползающуюся внутри теплоту.       Это должно выглядеть очень странно для тех, кто является просто друзьями… или тех, кем бы они ни были, но сейчас они заходят в кафе, оба держат Лили за руки, и все это выглядит так, будто счастливая семейная пара пришла перекусить перед ужином со своей прекрасной дочуркой. И, быть может, где-то в другой вселенной происходит именно это. Сейчас же девочка выбирает один из самых дальних столиков, сразу забираясь в мягкое кресло и разваливаясь в нем, так что они садятся напротив друг друга, и явно оба соврут, если скажут, что пытаются не встречаться взглядами. Луи заказывает два эспрессо, упоминая, чтобы к одному подали отдельно растительное молоко, а Гарри на это только глупо улыбается и прикусывает губу, чувствуя затапливающую его из-за происходящего нежность. Скулы точно скоро начнут болеть от улыбки. Луи все еще помнит. Наверное, он никогда и не забывал.       Спустя капризных пятнадцать минут, Лили наконец жует свой пончик, закусывая банановым пудингом. Гарри считает, что это слишком вредно, на что Луи закатывает глаза, наматывая пасту на вилку. Гарри все-таки уговаривает девочку разделить с ним порцию салата, и в итоге Луи просто смеется, называя его травоядным. Лили довольно жует предложенный ей салат и хихикает, а Гарри возмущенно цокает сквозь улыбку.       — Боже, только посмотри, она уже измотала эту бедную женщину, — ахает Луи, наблюдая за бегающей в детской комнате дочерью.       — Это ее работа, — смеется Гарри, заставляя себя отвести взгляд от морщинок вокруг голубых глаз и посмотреть в сторону детской комнаты. Он сразу хмурится. — Ладно, возможно, улыбка этой женщины слегка неестественная.       Луи смеется, поворачивая голову в его сторону, и Гарри сразу замолкает, когда их взгляды встречаются. Всего на каких-то пару секунд он видит тот самый блеск в голубых глазах и хочет сохранить его как можно дольше. Но Луи отводит взгляд на свои наручные часы первым, так что Гарри остается лишь нелепо пялиться на стакан с недопитым молочным коктейлем.       — Луи? — тихо зовет Гарри, продолжая смотреть на взбитые сливки, которыми украшен коктейль. Мужчина лишь вопросительно мычит в ответ. — Я не хочу мешать вам в твой единственный выходной. Я чувствую себя очень неловко. Лили не должна знать о происходящем, но мы можем просто сказать ей, что я сегодня занят. Ты должен провести этот день с дочерью и...       — Гарри, — резко перебивает Луи, — что за чушь ты несешь? — Гарри поднимает взгляд, встречаясь с нахмуренным мужчиной, который уже держит в руках айпад. — Разве не ясно, что я не против твоей компании? — Гарри прикусывает щеку и пару раз глупо моргает, смахивая пелену недоверия, как только замечает нахальную ухмылку мужчины. — Кошмар, не могу поверить, что ты не хочешь свою блевотную веганскую пиццу и просмотр Алисы в стране чудес, — насмешливо фыркает Луи, переводя взгляд к экрану айпада. — Не могу поверить, — мотает он головой, театрально строя самую обиженную гримасу, которую Гарри только видел за последние пару лет.       — Прости, — бормочет Гарри сквозь улыбку. Луи только цокает в ответ. — Я просто не хочу доставлять тебе дискомфорт.       Если обобщить, то Луи запускает в него скомканную салфетку и грозит убийственным взглядом. Гарри остается смириться с нахлынувшим неимоверным количеством мягкости и нежности в груди, особенно когда они забирают Лили из детской комнаты, и аниматор провожает их тяжелым вздохом. Они оба смеются, пока девочка вприпрыжку добирается до машины, мотыля в руках пакетик с пирожными. Скорее всего, вместо пирожных там уже каша, но это не так важно, потому что голубые глаза девочки искрятся счастьем. Она почти идеально произносит каждую букву итальянского алфавита, когда они снова оказываются на заднем сидении только вдвоем. Гарри победно улыбается и целует ее в щеку.       Наверное, он никогда не привыкнет к просторности и размерам квартиры Луи и будет каждый раз удивляться, что улыбчивый парень-футболист, с которым он познакомился тринадцать лет назад, оказался успешным обладателем самых крупных строительных компаний Англии, а теперь заграбастал себе еще и кусочек Италии. Но стоит признать, что эскизы проектов Луи — это что-то невероятное. Гарри просто не представляет, как у этого мужчины хватает времени на все, чем он занимается. Кажется, словно Луи работает буквально всегда, не поднимая головы, и, на самом деле, Гарри не всегда понимает зачем. Луи давно может позволить себе развалиться на шезлонге с коктейлем в руках на побережье Мальдив и спокойно чертить свои проекты, но, вместо этого, упорно продолжает пропадать в офисе по три раза в неделю, а другие три дня сидит в своем кабинете с нескончаемым запасом кофе.       Гарри перелистывает эскизы в айпаде мужчины, очевидно, рассматривая каждый с неподдельным восхищением и изумлением, потому что Луи уже несколько раз поворачивал голову в его сторону и смеялся. Или это из-за его покрасневших щек. Всему виной горячий облепиховый чай. Наверняка, совсем не тот факт, что Луи сидит перед ним в футболке с широким воротом, и Гарри видит татуировку на его груди.       Лили прибегает с плюшевой кошкой в руках и укладывается между ними, после чего Луи включает мультфильм и хватает треугольник той самой веганской «блевотной» пиццы, состраивая гримасу отвращения (он любит ее не меньше, чем Гарри, просто никогда не признается в этом). Лили и Гарри одновременно фыркают, даже не поворачивая голову в сторону мужчины.       К концу мультфильма девочка засыпает, вытянув ноги на коленях Гарри и устроив голову на руках Луи. Им приходится сидеть катастрофически близко. Гарри чувствует тепло от плеча мужчины и его изнутри грызет дикое желание привычно устроить голову на этом самом плече, но, вместо этого, Гарри старается не отвлекаться от экрана телевизора. Конечно, он совсем не ожидает, что Луи окажется тем, кто все-таки укладывает голову на его собственное плечо. На плечо Гарри, боже. Он замирает в ступоре на несколько секунд, но, когда Луи протестующие мычит и легко пихает его локтем в бок, Гарри все же расслабляется и опирается щекой о макушку мужчины, рефлекторно прикрывая глаза и глубоко вздыхая.       Он не имеет ни малейшего понятия сколько они так сидят, но, кажется, это более чем устраивает обоих. И совсем нет желания вести разговоры или выяснения отношений. Гарри просто хочет остаться на этом диване навсегда. Ему абсолютно плевать, что ноги затекли от неудобного сидячего положения, рука Лили давит куда-то в его бок, а плечо слегка ноет от тяжести. Он глубоко вздыхает, перехватывая ноги девочки, и слегка сползает по спинке дивана. Луи, вынужденный отстраниться, снова укладывает голову на его плечо, и они смотрят детские мультфильмы, явно не особо задумываясь о происходящем на экране.       — Папа, — тихий голос девочки возвращает в реальность, и они резко отстраняются друг от друга. — В кроватку, — шмыгает носом Лили, потянув мужчину за футболку.       — Конечно, — улыбается Луи, подхватывая девочку на руки.       Гарри посылает воздушный поцелуй Лили, когда она машет ему ручкой и зевает, сразу прикрывая глаза и укладывая голову на плечо Луи. Гарри в сомнениях трет потные ладони о джинсы и все-таки поднимается с дивана, чтобы убрать коробки из-под пиццы и отнести на кухню грязную посуду.       Возможно, он бы хотел остаться. Мог бы приготовить утром завтрак и сварить для Луи кофе, мог бы проклинать себя за рассматривание беспорядка на голове мужчины и блестящих сонных голубых глаз, мог бы покормить Лили любимыми хлопьями в виде мишек с шоколадом и молоком и мог бы проиграть с девочкой в куклы до самого обеда, периодически отвлекаясь, чтобы впихивать в ручки девочки нарезанные фрукты или принести очередную порцию кофе для Луи. Мог бы уложить Лили в кровать и бездумно брынчать на гитаре, пока бы она ни уснула, сморщив носик и прижимая к груди плюшевую кошку. Мог бы пообедать вместе с Луи в его кабинете, рассматривая новые эскизы, а после разбудить Лили, и они бы все вместе снова поели и отправились гулять на большую детскую площадку во дворе дома. А потом мог бы… собственно, очень много чего он мог бы сделать, но, вместо этого, убирает уже чистую посуду на полки и выходит в прихожую, чтобы забрать пальто.       — У меня есть твое любимое розовое вино, — Гарри испуганно вздрагивает, резко поворачивая голову в сторону голоса. Луи ухмыляется, опираясь плечом о стену и бросая самодовольный смешок. — Уверен, что тебе нужно завтра на работу? Оливия не сможет пережить без тебя один день?       — Ты ведь знаешь, что она просто работает у меня, — хмурится Гарри, явно улавливая тонкий намек в его словах. — Я не сплю с подчиненными.       — Так что насчет вина? — изгибает бровь Луи, игнорируя искреннее непонимание на его лице.       — Я уверен, что мне не обязательно завтра быть в магазине, — наигранно фыркает Гарри, получая в ответ мимолетную улыбку. — Но тебе больше не стоит ко мне подкрадываться, я старый человек, у меня может случиться сердечный приступ.       Луи смеется, уже исчезая в проходе на кухню.       — Просто помни, что я все еще старше, и скорее это у меня случится сердечный приступ из-за тебя, — Гарри замирает в проходе, пытаясь правильно переварить услышанное. Луи оборачивается, держа в руке два бокала, и вопросительно изгибает бровь. — Что ты уставился, Стайлс? Иди доставай пледы и подушки, мы идем на веранду.       Мелкий ноябрьский дождь стучит по крыше, прохладный воздух вынуждает слегка покалывать щеки до красноты. Они сидят на веранде с бокалами розового вина, закутавшись в пледы, и наблюдают за бликами ярких огней Лондона, который совсем не собирается засыпать, даже когда стрелки на наручных часах показывают далеко за полночь.       Гарри думает, что он, как ночной дождливый Лондон, вечно должен суетиться, куда-то бежать, успевать все замечать и впитывать в сознание. Должен знакомиться с бесконечным количеством людей, проводить пьяные ночи в клубе Зейна, сделать свой магазин самым лучшим в районе. Между делом, конечно, должен забежать в спортивный зал, обязательно успеть забрать Лили с танцев в среду и не забыть про поставку цветов. Напомнить об этом Оливии, а желательно еще и Зейну о его собственном клубе и новых работниках. Как-то найти время на уборку своей квартиры и поход за продуктами. Длинный, нескончаемый список дел. Все это душит — монотонность и постоянство.       Ему всегда нужна была свобода. Забыться и не вспоминать о спешке, он воспринимает это совсем не как постоянство, а как дозволенность дышать полной грудью. Хочется забыть о повседневной беготне и окунуться в жгучее желание увидеть мир, потеряться среди тысячи людей. Интровертность проявляет себя в богом забытом городе с гитарой в руках и чемоданами в багажнике машины. Он бы, наверное, мог отправиться в бесконечное путешествие в поисках своего места. Но он точно не найдет его в холодном Лондоне.       Гарри здесь держит только мужчина, который сидит в соседнем кресле с бокалом вина, и спящая в своей кровати милая девочка. Больше ничего. Но с каждым месяцем он все больше осознает собственную измотанность. Ему необходимо подпитываться чем-то другим. Может, другими людьми, или другой природой, другими шумами или другими вкусами. Просто чем-то другим. И он прекрасно знает, что с этим может помочь тур Эда. Только, если он позволит себе вдохнуть немного свободы, может уже навсегда потерять этого мужчину в соседнем кресле и спящую в кровати девочку, чего не может себе позволить. Особенно потерять Луи.       Однажды он уже сделал это, потерял свой дом, и теперь все еще строит новый фундамент с самого начала. Он хочет вернуть их прежних. Тех Гарри и Луи, которые беззаботно смеялись и не думали о будущем. Но есть сомнения, что другой тоже все еще этого хочет… если вовсе когда-то хотел. За эти четыре года стало понятно, что громкие слова «Мне нужна стабильность, Гарри» стали как никогда яркими и вгрызающимися в сердце. Луи делает одни и те же вещи каждый день, лишь иногда позволяя себе забыться, и то только в дни новогодних праздников в деревушке рядом с Флоренцией, где большой дом и бескрайние горизонты с холмами. Там стабильность, всегда тишина и спокойствие, всегда одинаковые закаты, всегда одни и те же ярмарки и те же люди.       Гарри устает от стабильности, а Луи не нужно путешествовать, чтобы чувствовать свободу. Они хотят от жизни совершенно разного, и это самая большая их проблема. Проблема, из-за которой в прошлый раз все разрушилось, даже не успев толком начаться, уничтожило совместные годы и оставило только пыль воспоминаний.       — Этот тендер, — неожиданно громко говорит Луи. Гарри сразу поворачивает голову в сторону мужчины, замечая, что тот смотрит куда-то в сторону бокала в своих руках. — Мне нужно уехать в Италию.       — Оу, ну, это ведь ненадолго. Найл точно не справится здесь без тебя, — смеется Гарри, делая глоток вина.       — Нет, Гарри, — Луи резко поднимает взгляд. Вино застревает в горле. — Найл точно справится.       Луи выжидающе на него смотрит, а Гарри не знает, что должен сказать. Он просто проглатывает застрявшее в горле вино и глупо мычит в ответ, хватая бутылку с пола и наливая полный бокал. Пазл складывается молниеносно, но он заставляет себя говорить только после второго глотка.       — Когда вы переезжаете?       — Для начала, на пару месяцев, может, чуть больше. Проведем там Рождество, как обычно, — Гарри поджимает губы. — В Лондоне еще много работы и корпоратив в честь новой должности Найла. С декабря он будет директором всех Лондонских компаний, — Гарри допивает вино одним глотком. — Флоренция замечательная. Италия для жизни.       Гарри смотрит на дно пустого бокала. Миллион вопросов смешивается лишь в один, и он совершенно не может заставить себя его произнести. Вот только Луи слишком хорошо его знает, потому что плечо мягко сжимают, а Гарри чувствует, как трескаются надежды и с грохотом лопаются последние силы на пресловутое «попытаться». В Лондоне все только началось. Даже если он устает, они все еще не нашли то новое начало, что было необходимо. Слишком рано все переворачивать.       — Ты уже сказал Лили?       — Нет, — Луи сильнее сжимает пальцы на его плече. — И я хочу, чтобы ты переехал с нами.       — Ты уверен, что действительно этого хочешь, или причина только в привязанности Лили? — Гарри резко поднимает взгляд, встречаясь со слишком яркой растерянностью на лице мужчины. — Причина только в привязанности Лили, — хмыкает он, ответ был очевидным.       — Лили это совсем не касается, — хмурится Луи, убирая руку с его плеча. — Ты всегда знал, чего я хочу от этой жизни. Если ты готов, то причина будет только одна и ты знаешь, как она звучит.       Гарри слышит стук своего сердца звоном в ушах, надеясь, что действительно правильно понял сказанное. Луи говорит об их чувствах. Разве все еще есть что-то помимо холодных взглядов и сухих дежурных фраз? Ему нужны ответы, но вместо этого он протягивает руку. Луи смотрит ему в глаза, словно пытаясь найти ответы на все свои вопросы, поджимает губы и, вместо того, чтобы переплести их пальцы, резко хватается за подлокотник его кресла, рывком придвигая ближе. Отвлеченный на собственный смех Гарри, даже не замечает, что их пальцы уже переплетены.       — Ты ей нужен, — Луи мягко поглаживает татуировку креста на его руке. — Мы все еще семья, Гарри, что бы ни было в прошлом.       Этой ночью Гарри засыпает в комнате для гостей всего на каких-то пару часов, а утром действительно смотрит на невыспавшегося Луи с настоящей катастрофой на голове, варит им кофе и готовит омлет с брокколи.       Гарри кормит девочку, читая книжку на итальянском и прерывается, чтобы сделать пару глотков кофе. Луи что-то чертит в своем айпаде, периодически поправляя произношение Гарри, который каждый раз обиженно фыркает, а Лили хихикает с полным ртом омлета.       — Повтори, — резко поднимает взгляд Луи, сияя широкой улыбкой. Гарри вопросительно изгибает бровь.       — Sputare su un bastone duro.       — Все в порядке? — ухмыляется Луи, опирая подбородок о ладонь и как-то изучающе его оглядывая.       — А что не так? — непонимающе хмурится Гарри, нервно двигая бедрами на стуле.       — Прочти еще раз и подумай, — Луи откладывает айпад, а Гарри читает снова, но все еще не понимает. — Ничего не упустил?       Три недовольных повтора фразы, и только на четвертый Гарри замечает, что все это время пропускал целую строчку. Он прикусывает щеку, чувствуя себя невероятным идиотом.       — А что случилось? — любопытно склоняет голову Лили.       Гарри впихивает в руку девочки ее ложку и совершенно случайно поднимает взгляд, сразу жалея, что телепорт так и не изобрели. Луи ухмыляется и дергает бровями, прежде чем снова схватить айпад, а Гарри понимает, что к нему возвращаются способности шестнадцатилетнего, который краснеет каждый раз, когда дело касается чего-то неприличного. И хоть звучала фраза явно не так, как он себе нафантазировал, Луи, как обычно, нашел забавным его смутить.       Возможно, в этом есть начало.