we were too young/baby, I don't want to feel alone

      Весна звучит тихим похрустыванием льда под ногами школьников. Он понятия не имеет, как пахнет весна, но кажется, что чем-то свежим, заново родившимся. Может, грядущими переменами, или это все глупые сентиментальности. Луи не сентиментальный. Наверное, если только немного. Но это ведь не преступление — думать, что дыхание весны на самом деле не в воздухе, а в милом мальчике, который сосредоточенно хмурится и кусает кончик ручки, наверняка пытаясь сделать домашнее задание на перемене, потому что… потому что всегда есть причины.       Луи не поэт или какой-то там художник-искусствовед, просто, этот милый кудрявый малыш слишком добрый и нежный для этого мира. Или ему нравится так думать.       Мальчик поднимает взгляд. Яркая зелень отблескивает лучами солнца. Он жмурится, растягивая в легкой улыбке блестящие от постоянного облизывания губы и игриво выгибает бровь, слегка склоняя голову. В тот же момент кудрявая прядь выпадает из шапочки, отпружинивая ему по носу. Луи тихо смеется, обхватывая губами трубочку и откидывается на один локоть, удобнее вытягивая ноги, пока Гарри супится и бухтит, пытаясь заправить прядь обратно под шапку.       Весенний ветер не похож на зимний. Еще холодный, но уже ласковый и пахнет весной. Или все это потому, что Гарри сейчас поинтересовался об его планах на вечер. Луи не сентиментальный. Этот мальчик на самом деле глубоко хрипит и ужасно медленно растягивает слова — всему виной подростковая ломкость голоса, но звучит ласково, почти как мурчание.       — Учи свою математику, — улыбается Луи, мягко тыкая пальцем в ямочку на щеке мальчика. Тот возмущенно фыркает, но все еще улыбается, когда щеки покрываются легким персиковым румянцем. — У нас матч в субботу. Придешь?       — Ты ведь знаешь, что в субботу у меня смена, — хмурится Гарри, что-то подчеркивая розовым текстовыделителем в тетради. — Но я бы очень хотел прийти, — поднимает он взгляд. Солнечные зайчики скачут по бледной коже лица. Мальчик улыбается лишь уголками вишневых губ, а в зелени его глаз блестят искренние извинения.       Луи не сентиментальный. Всему виной выбор Гарри расположиться под деревом, и эти солнечные лучики, скачущие по его лицу. Они просто пробираются сквозь густоту веток, но вся эта картина целиком выглядит, как настоящая весна; звучит, как весна; пахнет, как весна.       Гарри перекатывается на живот, скрещивает ноги, опирается щекой о ладонь, кусает кончик ручки и сосредоточенно хмурит брови. Кудрявая прядка до сих пор слегка торчит из-под шапки. На его лице все еще скачут лучики солнца, когда Гарри заливисто хохочет, потому что Луи выдает самую идиотскую шутку про многочлены. Это было ужасно, но щеки мальчика покрываются персиковым румянцем, вишневые губы блестят, а зелень в глазах искрится настоящим северным сиянием.       Луи не сентиментальный. Он просто не понимает, почему этому милому ребенку так сильно не повезло в жизни.       С приходом весны отовсюду будто слышится музыка — тихая и успокаивающая звоном капели, щебетанием птиц и распускающимися цветами вишни. Усталость в зеленых глазах с каждым днем исчезает, растворяясь под теплыми солнечными лучами. Во всяком случае, Луи хочет в это верить. Верить в то, что хотя бы чуть-чуть, но является этому причиной.       — Ровно восемь, — распахивает дверь пекарни Луи. Гарри закатывает глаза, сияя довольной улыбкой. — Скажи, что ты сохранил для нас кексики с черникой.       — Эх, — трагично вздыхает Гарри, опираясь рукой о стойку, — боюсь, что их забрала пожилая дама с пуделем.       — О нет! — вскрикивает Луи, за секунду оказываясь рядом с витриной и падая перед ней на колени. — Ты бы не посмел! — он кладет руки на стекло витрины, мечущимся взглядом осматривая выпечку. — Мои черничные кексики, — разочарованно вздыхает он, прислонясь щекой к стеклу и жмурясь, когда понимает, что кексов здесь точно нет и даже воображение не сможет помочь ему представить их потрясающий вкус.       Этот малыш, настоящий засранец, лишил его маленькой радости жизни, и он готов завыть от тоски, прямо вот так: стоя коленями на грязном полу пекарни и прислонившись щекой к витрине.       — О боже, — смеется Гарри. — Лу, ты настоящая королева драмы. Конечно, я оставил для тебя черничные кексики.       — Правда? — резко подрывается на ноги Луи, буквально наваливаясь на витрину, чтобы заглянуть за прилавок.       Они сидят на капоте старого внедорожника, одетые слишком легко для прохладного вечера начала апреля. В руках стаканчики почти остывшего кофе, а рядом порванный пакет, в котором когда-то были черничные кексы. Тишина не кажется оглушающей. Она укачивает их в своих теплых ладонях, словно колыбельная. Гарри жмется к его боку с искренними благодарностями, а Луи лишь улыбается, закидывая руку на плечи мальчика и притягивая ближе к себе. Он все еще не понимает, почему его благодарят, но прямо сейчас решает использовать тактику согласия.       Луи чувствует теплое дыхание на своей шее, а кудри слегка щекочут щеку. Гарри пахнет выпечкой, черникой, ароматным кофе и… весной. Зелень в его глазах становится бледнее, отражая остатки слабых лучей заката, и Луи думает, что этот ребенок — самое чистое и нежное, что с ним случалось.       Они мало говорят о своих проблемах, но Луи знает, что сегодня утром мать Гарри решила заявиться с извинениями и дурацким брелком для ключей. Будто это способно хоть как-то исправить ее двухнедельное отсутствие. И все это может показаться смешным или наоборот ужасным, учитывая, что «Она больна, но все еще моя мама», и то, как мальчик потирает брелок в виде цветка лилии большим пальцем с самой искренней и любящей улыбкой. Но, на деле, это причиняет боль. Луи хотел бы знать больше, но Гарри слишком осторожно подпускает к себе, каждый раз продолжая утверждать, что ему нельзя привязываться, хотя наверняка понимает, что это стало неизбежным. Луи и сам привязался к этому кудрявому малышу. Возможно, он уже никогда не сможет почувствовать столько нужды в чьем-то присутствии. Возможно, никто и никогда не знал так много о его жизни, как этот мальчик.       — Хей, малыш? — Гарри мычит куда-то в его шею. — Хочешь поехать ко мне?       — Прости? — отстраняется Гарри, вопросительно изгибая бровь.       — Ну, ты никогда не видел, где я живу, когда, эм, — Луи запинается, встречаясь взглядом с искренней заинтересованностью, блестящей в зелени его глаз, — когда Дженна не на работе.       — Ты краснеешь, — хихикает Гарри, резко хватая Луи за запястье, и тянет за собой, спрыгивая с капота. — Я знаю, что ты сейчас не скажешь настоящих причин, но, — легко улыбается он, переплетая их пальцы, — знай, что я всегда буду рядом, когда тебе нужна будет поддержка, ладно? Даже если мне придется уехать в ближайшее время, просто знай, что ты всегда можешь мне позвонить или написать. Что угодно.       Луи не уточняет, но догадывается, о чем говорит Гарри. Еще вчера заметил, как нервно мальчик кусал губы и пытался кому-то дозвониться, поэтому кивает и притягивает в объятия, привычно оборачивая руки вокруг талии и сжимая ткань футболки. Луи не хочет его отпускать. Наверное, никогда не захочет. А Гарри не уходит. Лишь спустя несколько дней говорит, что после экзаменов переезжает в Бостон. Луи почти готов расплакаться, еще сильнее сжимая мягкий свитер своими онемевшими пальцами, но послушно кивает и целует мальчика в висок, обещая, что у них в запасе все еще останутся самые лучшие два месяца. Гарри жмется ближе, что-то неразборчиво бубня о его запахе.       Впрочем, у них действительно случаются самые беззаботные выходные, которые только можно представить. Даже с учетом того, что Гарри считает этот огромный дом жутким. У них три коробки пепперони, запас газировки и чипсов, а еще кулинарные шоу по телевизору.       Гарри не спрашивает о проблемах с матерью. Луи рассказывает сам. Так что мальчик сжимает его в объятиях, мягко перебирает пальцами волосы и напоминает, что скоро все закончится. Говорит о том, что скоро начнется университетское время, новая жизнь. Что Луи сможет добиться потрясающих успехов со своими эскизами, мечтательно выдумывает, как могла бы выглядеть съемная квартира, упоминает что-то об университетских тусовках, а еще искренне улыбается и сверкает северным сиянием в глазах. Луи хочет забрать его с собой, блять, так сильно! Чтобы этот чудесный малыш вспомнил о своей жизни. Вспомнил, что не обязан делать так много для своей матери.       Луи не хочет его отпускать.       — Так это твой дом, и ты живешь здесь совсем один? — Гарри смотрит на него щенячьими большими глазами, слегка склоняя голову набок, чтобы удобней опереться о его плечо.       — Ну, этот дом принадлежит компании, — Луи убирает кудрявую прядку с лица мальчика, улыбаясь так, словно он какой-то идиот, а может просто с отклонениями, — а компания принадлежит мне, так что, да, это мой дом.       — С ума сойти, ты — маленький мажоришка, — наигранно фыркает Гарри, тыкая его пальцем в живот. Луи смеется, прижимая мальчика к себе. — Не могу поверить, что из-за этого дерьма твоя мама так взбесилась. Она наоборот должна благодарить тебя за то, что ты оставил им тот дом, — Луи резко замолкает, а Гарри тут же поднимает виноватый взгляд, прикусывая губу. — Прости, я не хотел.       — Все в порядке, малыш, — вздыхает Луи, слабо улыбаясь. — Я сделал это ради девочек. В смысле, это их дом.       — Да, я знаю, — шепчет Гарри, пряча лицо в его шее, наверняка краснеет и кусает губы. — Прости, я не должен был этого говорить.       — Все в порядке. Сейчас меня больше волнует поступление, чем идиотизм матери.       — Ты переживаешь? — отстраняется Гарри, заглядывая в его глаза.       — Я переживаю из-за компании, — пожимает плечами Луи. — Меня будут учить маркетингу, бизнесу, бухгалтерии и прочей ерунде, а я… блять, боже, — раздраженно вздыхает он, — ты знаешь, как я ненавижу такую сложную херню.       — Ты справишься, Лу, — нежно улыбается Гарри, сплетая их пальцы. — Я уверен, что бабушка гордилась бы тобой.       Сердце за долю секунды начинает трепетать из-за дурацкого порхания бабочек в животе, утопая в море нежности. Луи закатывает глаза и смеется, пряча лицо в кудрях мальчика, который лишь довольно хмыкает, оборачивая руки вокруг его шеи и утягивая за собой, чтобы удобней растянуться на диване. Гарри укладывает голову на его плечо и продолжает хрипло лепетать что-то об университете, выводя на его руках узоры указательным пальцем. Луи из-за этого способен лишь идиотски лыбиться и краснеть. И хорошо, что мальчик не видит, как он на каждое «Это ведь ты, Лу, ты справишься» жмурится и кусает губу, чувствуя как болезненно сжимаются внутренние органы, содрагаясь от напоминаний о том, что скоро этого мальчика не будет рядом.       Луи не хочет его отпускать.       Они засыпают на узком диване, прижавшись друг к другу в объятиях, сплетая все конечности. Луи все еще лежит, уткнувшись носом в мягкие кудри, а Гарри шумно выдыхает куда-то в его грудь, запутавшись пальцами в золотистых волосах на затылке. Утром оба сонно улыбаются, не имея желания выбираться из теплых объятий, поэтому лишь спустя час дурацких подначиваний, щекотки и возмутительного бурчания младшего мальчика они расходятся по ванным комнатам. Гарри не забывает бросить вслед Луи короткое фырканье «мажоришка», а Луи показывает средний палец и закатывает глаза, громко хлопая дверью.       Теплые руки оборачиваются вокруг его плеч. На столе появляется кружка чая, а левая щека слегка покалывает после мягкого поцелуя. Гарри опирается подбородком о его макушку, сильнее сжимая руки, и виновато шепчет о подгоревших тостах. Луи лишь смеется, проводя пальцами по мягкой коже предплечья.       Все это ощущается слишком комфортно. Гарри создает вокруг них двоих настолько безопасное и спокойное пространство, что Луи даже с трудом осознает, как легко в нем теряется. Теряется в каждой улыбке пухлых губ, в каждом забавном хриплом смехе, каждом случайном их касании. Они словно бы пытаются удержать эту близость как можно дольше. Будто не проводят все свободное время вместе, успешно игнорируя возмущения друзей. Будто им не хватает часов бессмысленных разговоров или просто уютного молчания. Возможно, они одержимы друг другом. Во всяком случае, так заявляет Томас. Или Луи просто не хочет признавать, что действительно прочти не замечает ничего вокруг, когда рядом кудрявый мальчик с яркими зелеными глазами и вишневыми губами, растянутыми в счастливой улыбке.       — Что насчет того, чтобы целый день лежать на диване? — мечтательно улыбается Луи, придвигая к себе тарелку тостов. Гарри протестующие мычит, отпивая чай из своей кружки. — Мы могли бы заказать китайской еды и смотреть кулинарное шоу, — мальчик лишь изгибает бровь, бросая в его сторону осуждающий взгляд. — Закажем китайскую еду и будем плавать в бассейне под кулинарное шоу?       — Луи.       — Ты ведь хотел поплавать в бассейне.       — Луи, — хмурится Гарри, ставя кружку на стол, и скрещивает руки на груди. — Ты должен подготовиться к экзаменам.       — Мы могли бы подготовиться к ним, плавая в бассейне, — фыркает Луи, прежде чем откусить политый джемом тост. — И вообще, — он делает глоток чая; Гарри закатывает глаза, — ты скоро уедешь, и я не собираюсь тратить время на тупые книги вместо того, чтобы проводить время с тобой.       — Мы и так будем вместе готовиться к экзаменам, — возмущенно цокает Гарри. —Будто ты действительно справишься без меня, — хитро прищуривается он, вызывая у Луи наигранно оскорбленное ахание.       Но, если честно, то у него и правда есть некоторые проблемы с точными науками, а Гарри настоящий занудный ботаник. Луи удается лишь уговорить Гарри заказать китайской еды, поэтому он трагично вздыхает и отводит взгляд от блестящей голубой воды бассейна, стараясь сосредоточиться на пиздецки сложных формулах, которые мальчик пытается объяснить. В конечном счете Луи разочарованно стонет, начиная ныть, что он просрет бизнес бабушки. Гарри притягивает его в объятия, укладывая спиной на свою грудь, и, с тяжелым выдохом, начинает объяснить все с самого начала. Луи обречен на провал с бизнесом и очарован убедительной мягкостью голоса мальчика. И одно из этого явно преувеличено.       Рука тянется к дверному звонку. Он глубоко вздыхает и нажимает. За дверью слышится громкий топот, а после на пороге показывается сверкающий счастливой улыбкой Гарри, который сразу же хватает его за запястье и затаскивает в квартиру, буквально вцепляясь в него объятиями с довольным хрипловатым мурлыканьем. Луи смеется, оборачивая руки вокруг талии мальчика и притягивая ближе, вдыхает аромат выпечки, каких-то цитрусов и просто… Гарри.       — Моя мама дома. Пожалуйста, не злись, если она будет нарушать личные границы.       Луи сглатывает. Вот же пиздец. Умение дышать куда-то резко улетучивается, как только он замечает женщину, перекладывающую выпечку на тарелку. Она не выглядит устрашающей. Особенно когда стискивает его в объятиях и мягко треплет за щеку. Аннета, как оказалось,оченьэмоциональная и энергичная. Настолько, что Луи чувствует, как у него слегка кружится голова от ее метаний по кухне. Но он правда старается выглядеть дружелюбным, хотя бы ради счастливого мальчика, который не может нарадоваться происходящему. Эта женщина пугает. Ахринеть, как пугает! И если бы он не замечал, как Гарри внимательно наблюдает за режущей апельсины матерью, а потом медленно забирает из ее рук нож, то быть дружелюбным было бы проще.       — Так вы познакомились в школе? — широко улыбается женщина, ставя перед ним тарелку ароматного пирога с апельсинами. Луи натянуто улыбается и кивает. — Гарри ничего не рассказывал о тебе. Он такой скрытный мальчик, — смеется она, садясь рядом с Гарри, который прячет лицо в ладони и разочарованно стонет. — Я так рада, что у него появились друзья. А то эта учеба однажды сведет его с ума.       Луи порядком устает от энергии женщины, которую та тратит на нескончаемые разговоры. Она будто говорит все и сразу, перескакивает с темы на тему и слишком часто целует краснеющего Гарри. И это могло бы быть вполне нормальным, если бы только Луи не знал маленькие особенности. Маленькие особенности в виде психической болезни. Он вообще сомневается, что рядом с ней безопасно находиться. Ему становится просто, блять, страшно от расслабленной улыбки Гарри. Особенно, когда он старается успокоить мать своей способностью растягивать слова, а она действительно фанатично слушается и притупляет энергичность на несколько мгновений.       — Я придумала! — неожиданно громко восклицает женщина спустя пару минут тишины. Луи роняет вилку. — К черту скучный Бостон! Мы должны поехать к морю!       — Мам, — пытается Гарри, мягко обхватывая запястье женщины, заставляя посмотреть на него.       — Купим трейлер и поставим его прямо на берегу! — Аннета обхватывает ладонями лицо сына и целует в нос. — Что скажешь насчет Ливерпуля? Или заберемся подальше? Может, Норт-Берик?       — Мам.       Луи сглатывает, медленно кладя вилку на край тарелки, чувствуя, как напрягается каждая мышца и пересыхает в горле.       — Норт-Берик звучит потрясающе, да, милый? У меня там живет подруга. Я уверенна, что она с радостью приютит нас, пока мы не купим трейлер! — женщина резко отпускает Гарри, подрываясь со стула. — Тебе там понравится! Позвоню ей прямо сейчас, и можно собирать вещи!       — Мама! — Гарри пытается схватить воодушевленную женщину за руку, но та уже хватает телефон со стола, и, напевая себе что-то под нос, проходит дальше в кухню, словно Гарри здесь вообще не существует. Словно ничего вокруг не существует, кроме ее маниакального желания.— Мам, ты помнишь, что я учусь? Мне нужно закончить этот год в Манчестере.       Спокойствие в голосе вызывает у Луи еще больший приступ паники. Он старается проглотить его с помощью яблочного сока. Выходит не так удачно, как хотелось бы, между прочим.       — Малыш, — тихо окликает он. Гарри лишь тяжело выдыхает, запуская пальцы кудри и слегка оттягивая.       — Мам, послушай меня.       — Она не берет трубку. Оставлю ей сообщение, чтобы ждала гостей! — широко улыбается женщина, резко поворачиваясь на голос.       — Мам, школа.Мне нужно закончить этот год в школе Манчестера, — вздыхает Гарри, прикрывая глаза и откидываясь на спинку стула. — Мы поедем, куда ты захочешь, но после экзаменов.       — Но, милый, это ведь море! Я всегда хотела отвезти тебя к морю, — хмурится женщина, Луи замечает, что она с силой сжимает телефон в руке. — Ты не можешь отказать мне. Я делаю это ради тебя!       — Я не отказываю, мам. Мы поедем на море, но только после экзаменов, ладно? В какой-то момент у Гарри все-таки получается убедить женщину. И это, пиздец как страшно. Луи просто не понимает, почему этот мальчик на все соглашается. Его самого бросает в жар, у него потеют ладони и нервно дергается глаз.       Если признаться честно, то он почти ничего не знает о поведении психически больных с расстройствами. С биполярным расстройством. Конечно, он прочитал пару статей в интернете после того, как Гарри рассказал о проблемах своей матери, но не то чтобы Луи прямо серьезно и полноценно вникал в прочтенную информацию. Очевидно, зря. Потому что сейчас он хотя бы мог знать, как себя вести в такой ситуации, и, возможно, его так сильно не испугала бы эта стадия переменчивости настроения в виде нахмуренных бровей и бокала вина в руке женщины. Гарри же выглядит совершенно невпечатленным. Лишь неохотно ковыряет вилкой недоеденный пирог, старясь не встречаться с Луи взглядом.       Ему просто интересно, в чем отличие великой депрессии от разрушения человеческой души. Эта женщина буквально уничтожает яркий счастливый блеск в глазах собственного сына и стирает любое подобие улыбки с его лица. Луи думает, что у Аннеты с неврозом, клинической депрессией и маниакальными наклонностями что-то вроде шведской семьи. Сумасшедшая взаимная любовь и влечение. А еще его поражает способность собственного мозга выдавать подобную херню в пиздецки пугающей и опасной ситуации. Кто знает, на что способна эта женщина, когда не получает желаемого.       Впрочем, он уже сбился со счета, пытаясь осознать в полной мере, сколько раз Гарри смущенно извинился, свернувшись калачиком в его объятиях. Луи совсем не знает, как ему помочь. Начать хотя бы с того, что его немного напрягает атмосфера в этой «спальне». Чувства опасности и беспокойства в прошлый раз не было. В прошлый раз Гарри краснел и не хотел его пускать в квартиру, хотя она оказалась вполне себе уютной, если не считать того, что у соседей хреновый интернет, они орут без остановки и в душе нет горячей воды. В остальном, эта комната пахнет Гарри, на полочках расставлены старые книги, на подоконнике горшки с цветами, старые обои завешаны фотографиями пейзажей и вырезками из журналов, а тусклый свет настольной лампы мягко оттеняет блеск каштановых кудрей.       Луи мог бы забыть обо всем происходящем, мог бы сосредоточиться только на мальчике, тихо всхлипывающем рядом с его ухом, и спокойно уснуть, чувствуя приятную тяжесть теплого тела, но его слегка трясет, а шум из кухни слышится эхом в каждой нервной клетке. Он прижимает Гарри сильнее, сжимая в кулак ткань серой футболки, и глубоко сглатывает, вспоминая, что совсем недавно сам рыдал в объятиях мальчика после очередной выходки матери.       Им бы обоим стоило бы вручить награды. Оба — отличники в сфере жизни в неблагополучных семьях. Только одному из них явно достался от жизни пинок под зад посильнее. И это точно не Луи. Стоит вспомнить, что его жизнь вполне себе отличная, если, конечно, не учитывать тот факт, что его ненавидит родная мать. Но это действительно мелочи. Точнее, мать у него мелочная сука, которая всегда волновалась только за свою личную жизнь.       Луи просыпается от хорошего пинка в бедро. Наверняка сама предательница-судьба решила напомнить о себе. Он хмурится и с раздражительным стоном открывает глаза как раз в тот момент, когда Гарри перекидывает через него ногу и почти падает с дивана, но резко подрывается и выбегает за дверь.       На экране показывает половину третьего ночи. Луи снова стонет, проводя рукой по лицу и хочет ненавидеть всех вокруг. Особенно тех, кто посмел отобрать у него теплого и мягкого мальчика, с которым необыкновенно уютно спать. Даже с учетом того, что у него ноет бедро. Луи, пыхтя, засовывает телефон обратно в карман и переворачивается на живот, накрываясь одеялом и надеясь, что Гарри не решил его бросить. Жаль, что с каждой минутой и все новыми оборванными фразами, доносящимися до его ушей, сон пропадает, а паника нарастает.       Так сильно приспичило? Гарри решил, что бегать ночью хорошая идея, или, может, перекусить захотелось? Мог бы позвать, кстати. Впрочем, еще есть вариант, что его маме понадобилась помощь.       Луи может найти еще миллион отговорок, чтобы спокойно уснуть, но странное предчувствие слегка покалывает в груди. В горле образуется странный горький ком. Он правда просто хотел узнать, все-ли в порядке. Остановимся на том, что в руке у Аннеты нож, находящийся в опасной близости к голой коже запястья. Гарри глубоко вдыхает с самым невозмутимым лицом, а Луи теряет дар речи и застывает на месте прямо со своим одеялом, что натянул на голову в надежде, что сможет уговорить мальчика вернуться в теплую кровать и обещать объятия. Отличная идея была, кстати. Если бы только Аннета не хотела себя убить, а Гарри не возомнил себя героем из Марвел. Или что, блять, вообще происходит?       — Мама, все в порядке, — осторожно шепчет Гарри, делая шаг к женщине.       — Нет, это я виновата! — в истерике кричит женщина, пятясь назад к стене. — Ты должен думать о себе! У тебя учеба, друзья, своя жизнь! Я твоя обуза!       — Нет, мам, — Гарри делает шаг вперед, но женщина громко всхлипывает и касается острием ножа запястья. Мальчик делает шаг назад. Луи не может вздохнуть и случайно разжимает пальцы, роняя одеяло. — Мама, все в порядке, я никогда не винил тебя, — женщина закрывает глаза и опирается спиной на стену. — Я люблю тебя, слышишь? Мы все исправим, — он делает пару шагов вперед. — Мы все исправим вместе, обещаю, — шаг. — Мы поедем на море, останемся у твоей подруги. Я устроюсь на другую работу и смогу купить нам трейлер. Мы будем только вдвоем. Только мы. Ты ведь этого хотела? — женщина кивает с рваным всхлипом. Гарри делает еще пару шагов вперед. — Мы всегда будем вместе. Я всегда буду рядом, — снова шаг. — Все будет хорошо. Ты поправишься, а я закончу школу, и мы будем путешествовать только вдвоем. Ты и я. Ты ведь мечтала увидеть Рим. Я обещаю, что отвезу тебя.       — Только вдвоем, — словно в бреду шепчет она. — Не уходи от меня, Гарри.       По щекам женщины текут слезы вперемешку с черной тушью. Ее зрачки расширены так сильно, что с трудом улавливается цветная радужка. Нижняя губа подрагивает при очередном изможденном всхлипе, а лицо искажается страхом, но она сильнее сжимает трясущимися тонкими пальцами ручку ножа и мотает головой с такой уверенностью, что это даже не пугает. Луи в целом не понимает, что происходит. Не понимает, что чувствует, и с трудом видит, как Гарри за секунду бросается к матери и выхватывает из руки нож, резко толкая ее к стене.       Такое чувство, будто сжимаются все внутренние органы и вот-вот вывернутся наружу. Колени подкашиваются. Луи не уверен, что может стоять. Не уверен, что даже дышит или моргает. И даже в том, что его сердце все еще бьется. В принципе не уверен, что это реальность, а не хоррор-сон. Зубы рефлекторно сжимаются до боли в челюсти. Он заставляет себя закрыть глаза. Жаль, что веки распахиваются в тот момент, когда женщина громко кричит сквозь рыдания, оглушая и вызывая писк в ушах. Он еле замечает тень фигуры мальчика, который вливает в приоткрытый рот матери какую-то жижу из стакана, а та, словно тряпичная кукла, расслабляется в его крепкой хватке и отчаянно всхлипывает, горько кашляя.       Тошнит. Или голова гудит. Или все сразу. Или Луи все-таки спит, и это очень херовый сон. Насчет сна можно поспорить, но вот то, что он не чувствует собственные конечности и все еще не дышит — явно не шутка. Прилив адреналина от шока, или шок от прилива адреналина и паники. Или он просто задыхается, но даже не замечает, как уже захлопывает дверь квартиры и почти падает на первую ступеньку лестницы, наконец делая рваный вдох. Голова опускается на поджатые к груди колени. Он сильно жмурится и пытается глубоко вдохнуть, но дрожит так сильно, что этот глубокий вдох наоборот душит и словно сжимает легкие.       Пальцы вцепляются в ткань футболки, а из груди вырывается странный скулеж. Он только что сбежал. Сбежал при том, что всегда обещал быть рядом. Но это страшно, ладно? Это пиздец, как страшно. Он буквально дрожит каждой ебанной прожилкой в теле, не слышит ничего, кроме повторяющихся криков женщины, и не видит ничего, кроме ее до дикости сумасшедшего и захваченного истерикой образа.       Луи резко подрывается на ноги и опирается рукой о холодную стену подъезда, оттягивая ворот футболки и снова глубоко вдыхая. В голове полный бардак, начиная с того, что ему еще никогда в жизни не было так страшно и плохо, и заканчивая тем, что по щекам начинают течь горючие слезы из-за грызущей сердце вины. Он должен был помочь. Должен был как-то попытаться помочь Гарри. Это ведь просто шестнадцатилетний ребенок, который действовал так, словно запрограммирован на риск, со страшной уверенностью и готовностью.       Очередной тяжелый стон срывается с губ. Луи запрокидывает голову, вцепляясь пальцами в волосы, и, с силой оттягивая, снова падает на бетон холодной ступеньки. Теперь истерика у него. Он не может контролировать слезы и снова начать дышать. Либо это паническая атака, либо ему надо поднять свой зад и пойти помочь мальчику. Но он не чувствует блядских ног, а все тело горит огнем. Не чувствует, что может видеть что-то кроме белой пелены слез, и не уверен, что вообще способен на что-либо сейчас.       Будто в прострации, не хочет верить, что это произошло в реальности. Он боится, что эта сумасшедшая могла навредить Гарри. Страшно и блядски позорно, что не может заставить себя собраться с мыслями. Собраться хотя бы для того, чтобы убедить себя в хорошем финале, если такое, блять, возможно.       Взгляд медленно фокусируется на грязном окне подъезда, открывая вид на унылую темноту ночи. Луи тихо всхлипывает и наконец выдыхает, и только сейчас понимает, что оттягивал свои волосы так сильно, что кожа начала болезненно покалывать. Трясущиеся пальцы вытирают влагу со щек. Вновь рваный вдох и такой же выдох звучит в тишине пустого подъезда. Он прикрывает глаза и опирается плечом о стену, пытаясь сосредоточиться на любом звуке, кроме крика женщины в своей голове. И даже это не так страшно, как то, что шестнадцатилетний ребенок говорил с непомерной уверенностью и внушающим доверие спокойствием. Вот это самое страшное — готовность к такой ситуации и самопожертвование. Насколько, блять, можно быть готовым рисковать своей жизнью в шестнадцать лет? Просто объясните. Луи, черт возьми, не понимает. А еще у него сердце бьется загнанной птицей в грудную клетку и отбивает ритм писка в ушах. Скорее всего, это совесть пытается добить.       Чем он должен был помочь? Чем должен помочь сейчас? А что, если бы он вмешался, и мать Гарри причинила бы вред не только себе, но и мальчику? Если бы Гарри не смог ее успокоить, она могла бы навредить Луи или им обоим? Хотя он даже не знает, как все закончилось, и, вместо того чтобы помочь мальчику, он сидит на холодной ступеньке подъезда и пытается не задохнуться от увиденного и услышанного. Чем он мог бы помочь? Оттащить Гарри и не дать ему вывести собственную мать из приступа агрессии? Запретить мальчику помочь собственной матери и позволить ей… порезать себя. Что Луи должен был сделать?       Что, блять, он должен был сделать, чтобы помочь?       Луи не уверен, что делает правильный выбор. Возможно, это происходит подсознательно, на грани самозащиты и покатывающего к горлу горького кома, сотканного из понимания всей трагичности и реальной опасности этой пиздецовой ситуации. Поэтому в дрожащих руках оказывается телефон, а пальцы сами набирают номер службы спасения. Он готов смириться с тем, что Гарри его возненавидит, но совсем не готов смириться с тем, что мальчик может однажды заработать не только обидный синяк на скуле. Эта женщина не просто опасна, она совершенно сумасшедшая. И единственное, что может спасти всех — отправка матери Гарри в психиатрическую клинику.       Пальцы застывают над экраном, когда он отдаленно, в глубине затуманенного сознания, слышит свое имя голосом мальчика. Луи жмурится и сжимает телефон в руке. На секунду кажется, что сердце сейчас остановится, что у него перевернулось все внутри, что обеспокоенный голос мальчика и теплота знакомой руки на плече — лишь игра воображения. Он не хочет причинять Гарри боль. Ему страшно представлять, что происходило с ребенком, который выбрал такую жизнь, отказываясь от приемных семей и интернатов. Луи никогда не понять этого. Его собственная мать — настоящая эгоистичная и меркантильная сука, но все происходящее вокруг сложно представить чем -то реальным и существующим в его собственной жизни. Его любила бабушка, и Луи все еще плачет, сидя в большом кресле ее кабинета в жутком доме с антикварными картинами и дубовыми столами.       Больно терять близкого человека, но насколько это будет больно для мальчика? Кто есть у Гарри, помимо сумасшедшей матери? Есть ли вообще у этого невинного малыша кто-то еще?       Теплая ладонь оказывается на его ледяной щеке. Он неосознанно подается вперед к касанию, падая в теплые объятия и вдыхая знакомый аромат весны. Пальцы сжимают тонкую ткань футболки. Он прижимает мальчика к себе, шепча извинения. Ему так жаль. Так, блять, жаль этого ребенка.       — Луи? — тихий шепот медленно приводит в сознание. Луи снова бормочет извинения куда-то в каштановые кудри. — Все в порядке. Теперь все в порядке, — ужасающе спокойно продолжает шептать Гарри. Луи хочет закричать, позвать на помощь, забрать мальчика с собой, извиниться. Все, что угодно. — Прости, что тебе пришлось это видеть.       Луи резко отстраняется, хватаясь за плечи мальчика и встречаясь с перепуганными темными глазами.       — Не в порядке. Тебе нужна помощь.       — Мне хватает того, что ты не ушел, — тихо всхлипывает Гарри, почти бросаясь на него с объятиями. Луи приходится опереться спиной о стену. — Спасибо, — бормочет он, утыкаясь носом в его шею. — Спасибо, что ты остался.       — Я убежал.       — Нет, ты здесь.       — Малыш, — выдыхает Луи, утягивая мальчика к себе на колени и прижимая еще ближе. — Прости, я должен был что-то сделать, — он чувствует, что слезы снова начинают течь по щекам, а Гарри лишь тихо всхлипывает и слабо мотает головой, сильнее вцепляясь пальцами в ворот футболки. — Прости.       Луи блокирует телефон и сует в карман, сразу же оборачивая руки вокруг спины мальчика, который, словно маленький комок, поджал ноги к груди, свернувшись беззащитным калачиком в его руках. Он запрокидывает голову, встречаясь с ледяной стеной затылком, и стискивает зубы, когда снова слышит слова благодарности. Это, блять, причиняет еще больше боли. Ему нужно собраться с мыслями и сказать, что нужно помочь Аннете, что нельзя, черт возьми, оставаться рядом с ней. Луи мог бы забрать Гарри с собой в Лондон. Мог бы решить все проблемы с переездом и устроить мальчика в хорошую школу. Мог бы помочь Аннете самыми лучшими врачами. Но единственным выходом сейчас кажется то, что женщине нужна хоть какая-то помощь. Гарри категорически нельзя находиться рядом с такой сумасшедшей. И, на самом деле, Луи сам не отказался бы от помощи.       В голове миллионы вопросов, на которые он не знает ответов. Блять, ему всего восемнадцать лет! Откуда он должен знать ответы? Почему он вообще решил, что сможет помочь? Как помочь человеку, который сам бросается грудью на амбразуру?       Гарри возненавидит его, если узнает, что он собирался звонить в службу спасения. Блять, это просто самозащита. Луи дико страшно. Страшно за мальчика, за пугающую готовность жертвовать собой. Страшно за беззащитность и откровенность в его руках. Гарри только что буквально впустил его в свой мир окончательно, а Луи собирается сказать, что готов был отправить его в мать в больницу, а его в интернат.       Что, твою мать, Луи должен делать?       Ему дико страшно. До содрогания каждой мышцы в теле. У него столько блядских проблем, но он ни за что не позволит себе оставить этого ребенка. Понятия не имеет, откуда берутся силы поглаживать мальчика по спине и сжать всю свою волю в кулак, чтобы вдохнуть и проглотить горечь осознания своего решения.       — Лу, — хрипло окликает Гарри, медленно отстраняясь и заглядывая в его глаза. Луи сглатывает, протягивая руку и смахивая стекающую слезу со щеки мальчика. — Обещай, что ты не скажешь.       Палец замирает рядом с длинными ресницами. Луи хочет заставить себя сказать, что обязан помочь, что Гарри опасно находиться рядом с этой женщиной, но мягко стирает еще одну слезу и кивает.       — Обещаю, малыш. Но ты должен пообещать мне быть осторожным, — мальчик энергично кивает и снова укладывает голову на его плечо, расслабленно выдыхая. — Пожалуйста, обещай, что ты не будешь бросаться ее спасать.       — Я не могу, Лу, она моя мама.       Собственно, он не знает, что на это сказать. Факт остается фактом: эта психически больная — единственное, что спасает Гарри от чего-то еще более ужасного. Луи не хочет думать об этом. К черту вашу ебанную службу спасения. Он не хочет отпускать этого мальчика, как и не хочет становиться для него врагом. Даже если понимает, что так могло бы быть лучше для всех.       Сидя на холодном бетоне лестницы старого подъезда, сжимая беззащитного и открытого мальчика в руках, перебирая мягкие каштановые кудри пальцами, шепча извинения и обещая слишком часто, он совершает самую грандиозную ошибку в чьем-либо спасении.

___________________________

сейчас

      Гребаный будильник вынуждает потянуться через всю кровать. Он с раздражительным стоном блокирует телефон и падает спиной на подушки, так и не открывая глаза. Есть на свете люди, которые не ненавидят мелодию на айфоне? Луи ненавидит, хотя у него в квартире стоит система умного дома. Его могли бы будить Бетховеном, или, может, The Fray, но вместо прекрасного «доброе утро, Мистер Томлинсон» он каждый раз выбирает гребаную мелодию на айфоне. Причина лишь в том, что ему лень разбираться с умной системой, или в том, что под тупое бренчание телефона он точно проснется.       Ноги медленно опускаются на теплый паркет, он вытягивает руки вверх и прогибается в спине. Где-то в шее хрустит пара позвонков. Тихий стон срывается с губ. Точно, ему уже за тридцать. Стоит помнить о «привилегиях» пожилого возраста. Луи мог бы посмеяться с собственной шутки, если бы это не было правдой. Во всяком случае, Найл утверждает, что у него старческие наклонности, а его массажистка всегда говорит о напряженных мышцах лица. Им всем не понять. Просто представьте себя владельцем огромного строительного концерна, состоящего из пяти (уже шести, между прочим) полноценных компаний с тысячами подчиненных. Ему всегда нужно держать каменное спокойствие и строгость на лице, производить впечатление злого работодателя и внушать страх. А еще у него есть четырехлетняя неугомонная дочь. И последнее явно гораздо сложнее, если учитывать несколько седых волосинок, чудом появившихся именно за эти четыре года.       Луи залпом выпивает стакан холодной воды и натягивает спортивные штаны. Если бы пять лет назад ему сказали, что он будет просыпаться в восемь утра только для того, чтобы разбудить и накормить собственную дочь, он бы рассмеялся им в лицо и показал средний палец. Но сейчас мягко толкает единственную белую дверь на этаже и заходит в детскую, сразу же падая задницей на мягкий ковер в виде клубники. Улыбается, опираясь головой о край детской кровати, когда девочка во сне морщит носик и выпячивает нижнюю губу. Луи надеется, что ей снится хороший сон. Может, единороги и радуга, тот замок из заставок фильмов «Дисней» или рождество во Флоренции. Последнее было бы замечательно. И, кстати, ему все еще стоит сказать ей о переезде, ага. Он даже не знает, с какой стороны подойти к этому вопросу.       Девочка сопит в обнимку со своей любимой плюшевой кошкой. Он хмыкает, вспоминая, что эту кошку они купили на прошлой рождественской ярмарке во Флоренции. Точнее, Гарри купил эту кошку на прошлой ярмарке во Флоренции для его дочери. А если еще точнее, то это Миссис Китс. Луи на секунду прикрывает глаза и глубоко вдыхает, стараясь выкинуть из головы улыбку мужчины. Сейчас его мысли больше похожи на взрыв Хиросимы или всемирный потоп. Или на апокалипсис. Но, скорее всего, на все сразу. Начать хотя бы с того, что он даже не до конца осознает глупость своего поступка. Ладно, может и не глупость, но ему явно требовалось гораздо больше времени, чем полгода, чтобы наконец сказать Гарри о переезде. И самое главное — предложить поехать с ними.       — Папа? — тихо окликает его девочка. Луи резко мотает головой и выпрямляет спину. — Ты пришел меня будить?       Луи берет ладошку дочери и подносит к своим губам с дурацкой улыбкой обожания, оставляя мягкий поцелуй на маленьких пальчиках. Он даже замечает, что в этот раз ее ногти накрашены персиковым лаком. Нормально позволять своей дочери в четыре года красить ногти? Наверняка нормально. Эти лаки не токсичные, вроде бы. Гарри так утверждает. Блять, у него там пару извилин заклинило, или что это такое?       — Доброе утро, любовь моя, — улыбается Луи. Девочка хихикает, откладывая плюшевую кошку и перекатываясь ближе к нему. — Послушаем Кэтти Перри, пока будем чистить зубы и умываться?       — Па-а-па, — смеясь тянет Лили, протягивая к нему ручки. Луи наклоняется, позволяя девочке обвить его шею. — Ты самый лучший.       Если он скажет, что не чувствует, как растекается тепло по всей полости грудной клетки, как трепетно и гулко стучит его сердце, то нагло соврет. Поэтому подхватывает девочку на руки, позволяя висеть на своей шее, и пыхтит, пока пытается отпереть ногой дверь ванной комнаты. Лили хихикает куда-то в его шею, цепляясь пальчиками за плечо, а Луи целует девочку в щеку, призывая повернуться в объятиях.       Спустя пару минут, Лили уже стоит на своем маленьком стульчике с зубной щеткой во рту и ритмично двигает бедрами в такт Part of me. Луи не уверен, что четырехлетний ребенок должен подпевать чему-то, связанному с дешевой любовью и становлением «фейерверком» после расставания, но ему абсолютно плевать, потому что голубизна в глазах девочки сверкает искренностью и его собственными огоньками ребяческого веселья. Луи обожает ее. Любит до чертиков. Готов на все, лишь бы она всегда смотрела на него такими глазами: полными ответной любви и счастья. Он наверняка сейчас слегка плавится, потому что Лили довольно хихикает, тыкая его пальчиком в бок, на что Луи тупо лыбится, даже когда девочка самым наглым образом, с полным ртом зубной пасты, чмокает его в щеку и продолжает пританцовывать.       В конце концов, над ним сжалилась судьба, посылая самого лучшего ребенка в мире. Он уверен. Хотя иногда поражается ее наглости и ироничности, но стоит смириться с тем, что она — его маленькая копия, а Луи совсем не белый и пушистый… если только для некоторых.       — У тебя волосы в беспорядке, — хмурится Лили, смотря в отражение большого зеркала. Луи закатывает глаза и смеется, мягко щипая девочку за локоть и бросая щетку в керамический стакан. — Собираешься в таком виде пойти на работу?       — Почему бы и нет? — изгибает бровь Луи, опираясь рукам на гранит раковины и смотря на хмурящуюся девочку в отражении. — Все и так меня боятся, — Лили в неверии хмыкает и скрещивает руки на груди. — Ты забыла, что я тот самый дракон, который охраняет прекрасную принцессу? — так же хмурится Луи, резко подхватывая девочку на руки, и та сразу же начинает хохотать, хватаясь за его плечи. — Все меня боятся, — он пытается изобразить рык, но Лили только громче хохочет, слегка запрокидывая голову и жмурясь.       — Папа, ты скорее тот ослик из Шрека, — сквозь смех бормочет девочка, заглядывая в его глаза. Луи оскорбленно выгибает брови. — Такой же смешной и добрый.       — Я отказываюсь смотреть остальные части этого дурацкого мультфильма, если ты считаешь меня наивным ослом, — наигранно фыркает Луи.       Лицо девочки становится искренне обиженным. Она выпячивает нижнюю губу, но даже с таким актерским талантом с рождения у нее все равно подрагивает уголок губ и слегка морщится носик. Луи хмурится сильнее и прищуривается, пристально заглядывая в глаза дочери. Ее хватает ровно на несколько секунд, после чего она смеется так громко и заливисто, что он чувствует легкую вибрацию в собственной груди.       — Папа, — смеется Лили, кладя ладошку на его щеку. — Ослик самый хороший, самый добрый, самый улыбчивый, самый смешной, самый мой любимый, — Луи цокает и закатывает глаза, но все равно не может сдержать улыбку. — Но стоит согласиться, что ты не очень на него похож.       Луи фыркает, опуская хихикающую девочку на пол. Он больше никогда не будет смотреть с ней этот дурацкий мультфильм на ночь. Он думал, что его дочери снятся единороги, замки, а может плюшевые цветочные поля. Что угодно, но ей точно приснился он в образе осла. Потрясающе.       — Спасибо и на этом.       — Пожалуйста! — смеясь кричит Лили, выбегая в коридор. Луи снова фыркает сквозь улыбку и выходит за девочкой.       Хлопья с молоком и шоколадом — самый лучший завтрак, если хотите повысить у своего ребенка уровень дофамина и готовы к дополнительному приливу энергии. Лили с самой довольной улыбкой и широко распахнутыми глазами подносит ко рту ложку хлопьев, пялясь в экран айпада так, словно не видит ничего вокруг. У нее явно повышается уровень глюкозы, если судить по неугомонному ерзанью на стуле и слегка порозовевшим щекам. Луи мог бы сварить что-то вроде пиздецки полезной овсянки, нарезать в нее фруктов, добавить орехов, может, еще клубничного йогурта, но он считает это слишком блевотным и правильным. Хотя, скорее всего, у него бы просто подгорела эта дурацкая каша, потому что он не Ингрид и не Гарри, у которых с готовкой куда лучше. У них обоих всегда выходит что-то более стоящее, чем покупные хлопья залитые молоком.       Нужно собраться с мыслями и сказать Лили о переезде. Луи хочет надеяться, что она не устроит истерику из-за своих подружек из танцевальной студии. А еще там есть какой-то Николас, который приносит ей батончики клубничных мюсли в белом шоколаде. Луи понятия не имеет, кто родители этого мальчика, который хочет, чтобы у его дочери был диабет… но Гарри говорил, что вполне приличные люди. Черт возьми, у Луи все мысли заняты хреновым Стайлсом. Он скоро с ума сойдет! Серьезно, он уже не может вспомнить, когда в последний раз так часто думал об этом мужчине. Если вообще думал.       Не то чтобы у них какие-то проблемы (у них ахренеть какие проблемы). Стоит уточнить, что Луи понятия не имеет, почему пару недель назад ляпнул что-то об их какой-то там семье. Какая к черту семья?! Он даже не знает, кто они друг другу. Бывшие друзья или бывшие любовники? Бывшие друзья-любовники, а в настоящем просто друзья. Или как он там сказал в прошлый раз? Семья, несмотря на прошлое? Ага, да, конечно. Он сам-то не верит в то, что они хотя бы друзья, какая там семья? А еще, что он имел ввиду говоря о причинах? Блять, смешно от самого себя. Он даже не знает, зачем намекнул о чем-то большем или о своих чувствах, которые пять лет назад улетели в Швецию вместе с Гарри, но… это точно не то, о чем он сейчас должен думать, потому что рядом с ним сидит его собственная дочь. Он должен ей рассказать о переезде. Стоит помолиться создателям сладких хлопьев с шоколадом, чтобы получить хотя бы крошечную долю надежды на положительную реакцию из-за повышенного уровня глюкозы в крови.       — Лили? — девочка тут же отрывает взгляд от экрана и поворачивает голову в его сторону с ложкой в руках. — Тебе ведь нравится проводить новогодние праздники во Флоренции? — девочка слегка прищуривается и убирает ложку ото рта. Черт, она уверенно кивает и тыкает пальчиком по экрану айпада, останавливая очередной дурацкий мультфильм про принцесс. Луи начинает немного паниковать. У него ненормально сообразительная дочь. — Ты хотела бы остаться во Флоренции немного дольше?       — Папа.       Луи сглатывает, пытаясь улыбнуться более правдоподобно. У него не получается.       — Ты могла бы подтянуть итальянский.       — Папа.       — Помнишь я говорил про ремонт? — Лили хмурится. Луи нервно делает глоток горького кофе. — Теперь у тебя на втором этаже будет большая спальня совмещенная с игровой. Мы поставили там замок для твоих медведей почти до самого потолка, а еще установили качели. И там большая кровать с балдахином, прямо как ты просила.       Девочка молчит несколько секунд, за которые у Луи слегка сжимаются внутренние органы в приступе легкой паники.       — Спасибо, — сильнее прищуривается она, возвращая свою ложку в тарелку с хлопьями. — Почему мы должны остаться там дольше, чем на новогодние праздники?       — Свежий воздух, — тупо отвечает Луи, даже не особо задумываясь. Лили скептически выгибает бровь и скрещивает руки на груди. Однажды она доведет его своим взглядом до нервного срыва. Смотрит будто в самую душу. Луи разочарованно стонет и ставит кружку кофе на стол. — Ладно, черт, ты ведь действительно можешь убить меня этим взглядом.       — Могу, — уверенно заявляет девочка, кивая своим словам. — Тебе лучше назвать настоящую причину.       Блять, у него резко закончился словарный запас. Настолько, что Луи сидит с приоткрытым ртом до тех пор, пока Лили не начинает хмуриться и стучать пальчиками по своим локоткам.       — Я купил компанию в Италии, сделал Найла директором филиала в Лондоне, и нам нужно навсегда переехать в Италию?       У него стучит сердце где-то в горле, ладони потеют, а отсутствие каких-либо эмоций на лице дочери начинает пугать не на шутку. Стоило посоветоваться с Ингрид, прежде чем вываливать столько всего на маленького ребенка. Луи — идиот. Кто бы сомневался.       — А что с моими танцами? — невозмутимо спрашивает Лили, переводя взгляд на экран айпада.       — Мы найдем для тебя подходящую студию. Самую лучшую, я обещаю, — сразу же выпаливает Луи, кладя руку поверх ладони дочери. — Что угодно, любовь моя, — Лили резко поворачивает голову в его сторону и снова скептически прищуривается. — Серьезно, проси все, что угодно твоей душе. Но только в пределах разумного.       — В пределах разумного, что мы бросаем Гарри?       Луи сглатывает. Простите, он не особо понимает сути этого вопроса. Его дочь решила, что они бросают Гарри, или она не хочет, чтобы мужчина ехал с ними? Может, ему всего лишь послышалась откровенная раздражительность в голосе?       — Эм, — Луи мягко поглаживает маленькие пальчики девочки. — Гарри поедет с нами, но если не хочешь, то я поговорю с ним.       — Я думала, что это ты не хочешь, чтобы он с нами ехал.       — Что? — хмурится Луи, поднимая взгляд и встречаясь со стеклянными голубыми глазами девочки. Она сейчас расплачется, боже, твою мать. Он подхватывает Лили на руки как раз в тот момент, когда с ее губ срывается первый тихий всхлип. — Хей, милая, почему ты так думаешь?       Луи прижимает к себе девочку, стараясь игнорировать рвущееся на куски сердце, которое буквально обжигается слезами дочери. Он ненавидит ее слезы. Терпеть не может видеть Лили в таком состоянии. Его сердце, кажется, вот-вот откажется работать, если девочка продолжит так сильно сжимать пальчиками ворот его футболки и всхлипывать в шею. С чем сравнивается боль от слез собственной дочери? Наверняка с сотней кинжалов, облитых ядом и воткнутых в сердце. Еще немного, и он сам заплачет.       — Потому что очень давно что-то случилось, и вы не хотите мне рассказывать, — сквозь всхлипы бормочет девочка. Луи стискивает зубы и сильнее прижимает к себе дочь. — Ты всегда переводишь тему, если я говорю о Гарри, и, —       — Нет, нет, — перебивает Луи. — Все не так, милая, — Лили отстраняется, вытирая ладошками слезы со щек. Возможно, у Луи сердце упало куда-то на пол или в бездну печальной синевы глаз его дочери. — Гарри едет с нами, и я обещаю, что у нас все в порядке. Не так, как хотелось бы, но мы справимся, — Лили шмыгает носиком, заглядывая в его глаза с непомерной надеждой. — Тебе не стоит так расстраиваться из-за этого. Гарри очень сильно любит тебя, и я думаю, если бы он был здесь, то я бы получил по лицу букетом роз с самыми острыми шипами быстрее, чем ты смогла бы подумать, что он не поедет с нами.       — Он бы так не сделал, — слабо улыбается девочка. Луи наконец выдыхает.       — Мне стоило сказать тебе гораздо мягче. Прости, милая, — Лили отрицательно мотает головой и оборачивает ручки вокруг его шеи. Луи целует девочку в висок, мягко прочесывая золотистые пряди распущенных волос. — Я обещаю, что мы с Гарри разберемся, и ты будешь в порядке.       — Я знаю, — шепчет Лили. — И я хочу на море.       — Что? — отстраняется Луи, слегка хмурясь, когда встречается с самым невинным взглядом и хлопающими ресницами. — Хочешь на море? — Лили энергично кивает и расплывается в довольной улыбке.       — Сразу после праздников. Гарри поедет с нами, а ты не будешь работать, — Луи немного шокировано пялится на самодовольный кошачий прищур девочки (его фирменный). — Это то, что угодно моей душе. В пределах разумного?       Гениально. Луи обезоружен окончательно после поцелуя в щеку. Осталось только узнать, захочет-ли Гарри поехать. Хотя наверняка согласится, даже если без искреннего желания.       Луи просто кивает. Лили выбирается из объятий и возвращается к шоколадным хлопьям и дурацким принцессам. На повестке дня самым важным пунктом становится объяснить Стайлсу, что их без конкретики «отношения» стоит притупить на время пребывания в Италии и на отдыхе. Главное, самому в это поверить. А еще как-то узнать, откуда Лили знает такую информацию. Почему-то подозрения падают на развязанный язык женатиков, но, если точнее, то Луи стукнет Найла головой об стеклянный стол, как только тот сядет в кресло собственного нового кабинета, а на Зейна натравит налоговую проверку. Чертовы женатые придурки.       Луи застегивает замысловатую застежку черного пиджака, целуя вытянутую ручку Лили, которая удобно расположилась на руках смеющейся Ингрид. Сегодня он должен выглядеть более презентабельно, чем обычно в брюках, кедах и поло. Хорошо, что он смог уговорить Ингрид убрать к черту тот галстук. Луи не носит галстуки (рубашки тоже, кстати, поэтому у него белая футболка заправленная в брюки, какая разница, если пиджак застегнут), но сегодня корпоратив в честь новой должности засранца Найла. Луи уже настроен устроить маленькую катастрофу и отрезать другу язык.       К слову о корпоративе. Он до последнего не хотел, чтобы Гарри и Лили там были, но всю прошлую неделю в офисе его доставали вопросами о том, куда девать детей (будто его это должно волновать). Пришлось поручить подчиненным найти хороших аниматоров и разобраться с игровой зоной. Еще придется терпеть заигрывания Ллойда и Гарри, и Луи до последнего будет утверждать, что повышенная заинтересованность его помощника к Стайлсу не является главной причиной. Стоит начать с того, что ему нужно с этим смириться. Ллойд — неотъемлемая часть компании, связанная с налаживанием всех дел в Италии. Этот чертов блондинистый герой-любовник поедет вместе с ними. Справится, наверняка справится. У него нет причин ревновать Гарри. Они даже не друзья. Но, только ради бизнеса, стоит объяснить главному помощнику в его новой компании, что повышенный уровень тестостерона может привести к плохой концентрации мозга на важных делах. Или к синяку под глазом.       (от кого: Луи)       Доброе утро. Пожалуйста, не позволяй Лили разорить меня на выборе платья, а еще купите пару панамок. Кстати, забыл сказать, что после праздников мы едем на море. Надеюсь, ты не против.       (от кого: Гарри)       Доброе. Я не против, но меня интересуют подробности. И ничего не могу обещать насчет твоего разорения на детских платьях!       Все словно с ума сошли. Ходят со сверкающими улыбками в тридцать два, лыбятся ему неподдельно любезно. Или поддельно. Может, они уже воодушевленно представили, что Луи не появится здесь в ближайшие три месяца, но рано радуются. Найл не такой уж добрый начальник, даже если учесть вечно сверкающее беззаботной улыбкой лицо и нескончаемый запас виски в стакане. Между прочим, вышеупомянутый стоит в компании нескольких подчиненных и опасно энергично жестикулирует руками. Луи закатывает глаза. Где-то рядом наверняка уже ошивается Зейн.       Кресло в кабинете все такое же мягкое и удобное. Даже жалко им жертвовать. Найл уничтожит его жиром от фастфуда меньше, чем за неделю. Луи отвлекается на бумаги и эскизы, лежащие на углу стеклянного стола, так что время включения мозга друга и по совместительству нового директора его Лондонских компаний он тратит на стакан апельсинового сока и разбор генерального плана частного детского сада в пригороде Глазго. На досуге стоит подумать о детском саде для Лили во Флоренции. Он записывает это в напоминания на телефоне, хотя, если честно, то отправляет Ллойду набор слов в виде «Лили, детский сад, Италия», получая в ответ только смайл пальца вверх. Луи раздраженно фыркает в момент, когда стеклянная дверь его кабинета распахивается, и на пороге показываются те самые женатики. Он скрещивает руки на груди и откидывается в кресле.       — Великий босс! — широко улыбается Найл, плюхаясь на большой диван и закидывая ногу на ногу. Луи его игнорирует. — Плохое настроение? — пробует он, когда Зейн садится рядом и закидывает руку на его плечи, притягивая к себе. — Лили не захотела есть твои шоколадные хлопья, или Гарри не пожелал хорошего дня?       — Все сразу, — монотонно отвечает Луи, наблюдая, как Найл бесцеремонно укладывается на груди Зейна и закидывает ноги на диван. — Сегодня утром моя дочь рыдала, упоминая, что у нас с Гарри, — он поднимается со стула, лишь для того, чтобы опереться руками о стол, — «очень давно что-то случилось, и вы не хотите мне рассказывать», — понадобилась всего секунда, чтобы Найл подорвался с дивана и схватил графин с водой. Зейн лишь тяжело вздохнул, запрокидывая голову и матерясь себе под нос. — Не хотите мне назвать причину, почему я должен позволять вам находиться рядом с моей дочерью?       — Потому что мы самые лучшие крестные? — Найл ставит перед ним стакан с водой. Луи невозмутимо садится в кресло и отъезжает от стола, поворачиваясь лицом к панорамному виду унылого Лондона. — Потому что мы друзья, и мы тебя любим? — Луи слегка раскручивается в кресле. — Потому что мы тоже хотим ребенка? — Луи вытягивает руки, рассматривая новые татуировки на пальцах. Найл разочарованно вздыхает. Зейн бросает ожидаемый острый смешок. — Ладно, мы тупые идиоты, которые любят обсуждать чужую личную жизнь.       — В особенности, — подсказывает Луи, поворачиваясь лицом к другу. Найл морщится, ребячески обиженно вздергивая подбородок. — В особенности...? — изгибает он бровь.       — В особенности вашу жизнь, извини, — цокает Зейн. — Я предупреждал, что это твое деловое предложение не продержится и пару дней, — указывает он пальцем в сторону насупившегося Найла, который с раздражительным мычанием хватает со стола стакан с водой и выпивает почти залпом.       — Если ты хочешь, чтобы твой ребенок тебя шантажировал, то ты отрабатываешь гениальный план, — фыркает Луи. — Платье и клубничное мороженное? Серьезно? Ты забываешь, чья она дочь. Тебе стоило предложить как минимум сотню того и другого, чтобы она продержалась хотя бы три дня.       — Иди к черту, Томлинсон, — взмахивает руками Найл. — Мы не знали, что она не спит, ясно? Я действовал по ситуации!       Луи уже собирается запустить в друга ближайшей папкой с документами, как Зейн неожиданно решает начать отчет до его внутреннего взрыва эмоций.       — Зато у вас не будет отговорок, чтобы обсудить это, — он делает особый акцент на последнем слове, с наглой ироничной ухмылкой. Луи возвращает папку на стол. Найл победно выдыхает. — Ты ведь даже не хотел, чтобы он ехал с вами, иначе ваша тупая тактика «ничего не было» перестанет работать.       — Я хотел, чтобы он поехал с нами.       — О, неужели? — хмурится Найл, возвращаясь на свое место рядом с мужем. — А я помню, что неделю назад ты ныл мне, что не сможешь начать свою новую жизнь, если Гарри будет рядом.       — Хей! — возмущается Зейн, пихая локтем Найла в бок. — Мы договорились, что ты будешь поддерживать мою идею.       — Объективно говоря, — Найл поворачивается лицом к мужчине, — Гарри просрал все сам, и уже ничего не исправит его предательство!       — Какое предательство?! — Зейн тычет пальцем в грудь мужа. — Они оба виноваты! — Найл злостно скалится, отбрасывая от себя чужую руку. — Но Гарри хотя бы сожалеет и пытается все исправить. Вы вдвоем просто сговорились против него!       Луи слушает этот спор с закрытыми глазами и горьким комом в горле. Он действительно не думал, что Гарри согласится так быстро. Но это совсем не значит, что он не хотел, чтобы Гарри поехал. Это сложно, и Луи категорически не хочет думать о причинах. Между ними что-то было, но было слишком давно, чтобы сейчас пытаться найти ответы. Он даже не хочет слышать эти самые ответы. Факт остается фактом. Найл прав ровно настолько же, насколько и Зейн.       Они не понятно кто друг другу. Их отношения запутаннее любой теории о черных дырах и множественных вселенных. Вот как раз «черная дыра» — самое подходящее описание для их взаимоотношений. Миллион недосказанностей, столько же сказанного очень зря. Тысячи идиотских поступков и тысячи моментов бездействия. Они не просто так все игнорируют. Если начать копаться, то он действительно больше не может винить Гарри. Даже если все еще чувствует грязный осадок глубоко в душе.       Они совершенно разные люди, с разными целями и желаниями в жизни. Луи сомневается, что у Гарри вообще есть какие-то цели в жизни кроме приливов фанатизма и энергичности из-за новых идей. Их ничего не связывает кроме совместного прошлого. Но и это уже не имеет значения, потому что Луи поставил условия, а Гарри на них согласился. Здесь больше нечего выяснять. Все осталось в черноте той июльской ночи. В горьких слезах и необходимых объятиях. А с наступлением рассвета и первых криков дочери «договор» вступил в силу. И самым главным условием было «даже не смей пытаться». Гарри тогда просто кивнул, а Луи проигнорировал скатывающуюся по щеке мужчины слезу.       Каждый их разговор — проверка на виртуозность умения миновать апокалипсис и не разрушить иллюзию для Лили. Попытка сохранить ложное спокойствие. Иногда Луи замечает эти взгляды Гарри, полные сожаления на грани настоящего взрыва эмоций. Будто еще немного, и Луи захлебнется всем, что и так знает. Всем, что помнит. Прошло слишком много времени, чтобы быть уверенным в искренности совершенствования Гарри. Это будет контрольным выстрелом, если они попробуют вывернуть все наружу и разобраться.       Самым верным способом остается их тактика и условия того ночного «договора». Они остались близкими друг другу. Все так же поддерживают, все так же чувствуют и улавливают любые мелочи. Во всяком случае, для него Гарри навсегда останется… семьей? Как бы смешно ни звучало, учитывая, что сегодня утром он это отрицал. Хотя здесь тоже можно поспорить. Если поговорить о нерушимости их платонических отношений на уровне рефлексов, то они та самая семья в бесконечной ссоре, которая все так же заботится друг о друге с тяжелым молчанием и грузом обид.       Только не понимает, что на самом деле держит здесь Гарри. Очевидно, что совсем не очередная фанатичная идея в виде цветочного магазина. Может, Гарри так сильно любит Лили, что готов на все? Луи сомневается в этом, и ему, откровенно говоря, немного стыдно за это. Потому что такой взгляд, каким мужчина смотрит на девочку, сложно сравнить с искренним обожанием к чужому ребенку. Между ними нерушимая связь. Они чувствуют друг друга, магнитно тянутся и с этим очень сложно поспорить, даже если он захочет. Иногда это доставляет легкий дискомфорт. Кажется, что еще пара мгновений, и на Гарри повесят табличку «папа».       Если вспомнить правду, то Лили было всего две недели, когда она впервые оказалась в руках Гарри. Так что, Луи бы не злился, не винил бы Гарри и не пытался бы запретить Лили говорить это, но так быть не должно. У них достаточно неправильная жизнь, чтобы добавлять новых недоразумений. Их «отношения» — сплошное недоразумение, недосказанность и обиды, и хочется оставить все в этом самом блядски ненавистном ему городе. Луи ненавидит Лондон всей душой, каждой клеткой тела. Каждую улицу, каждый переулок, запах копоти и дыма, но в особенности квартиру в паре кварталов от Лондонского университета.       К моменту, когда он открывает глаза и наконец сглатывает, Зейн и Найл уставились на него глазами полными сожаления. Луи отмахивается от них остатками работы и последующие часы перед корпоративом тупо загружает мозг. И храни Господь этих дотошных заказчиков детского сада, сейчас он бы расцеловал им руки, но потом влепил бы пощечину за истребленные нервные клетки своих подчиненных и его собственные.       В руке второй бокал вина, когда Луи видит это. Точнее, все находящиеся в зале видят это. И, наверняка, смотрят так же шокировано, как и он. Гарри в блядском розовом костюме и белой почти нараспашку расстегнутой рубашке. На пиджаке хренова вышивка дебильных цветов, и он снова подстригся и сбрил дурацкую щетину. У Луи могла бы быть истерика из-за этого — Гарри снова подстриг кудри. Теперь это все сексуальное розовое блядство будто перекидывает их на пять лет назад. Мать твою, он выглядит очень горячо. Так горячо, что Луи впервые за четыре года чувствует, как проходится легкий жар по коже при виде мужчины. Тот самый жар. Это настоящее издевательство.       Если над ним не решили посмеяться, то он даже не знает, что это такое. Его собственная дочь в розовом шелковом платье с похожей вышивкой цветов на пышной юбке. Он замечает белые крылышки за ее спиной. Волосы девочки уложены, завиты плавными волнами, а на голове венок из мелких розовых роз и белых перьев (о да, Гарри точно мог самостоятельно накрутить ей волосы плойкой или какой-то другой хренью). Лили держит мужчину за руку и театрально смущенно хихикает, кокетливо склоняя голову, когда к ним начинают подходить люди. Луи уверен, что Стайлс решил посмеяться не только над ним, но и над всеми, кто здесь присутствует. Они выглядят, как мамочка с дочерью. Именно мамочка, если судить по искрам в зеленых глазах и тому, как мужчина целует девочку, прежде чем поднять на руки, позволяя ей дотянутся пальчиками к диадеме на голове женщины в красном платье. И, подождите, у Лили подкрашены ресницы?       Если Луи сегодня увезут с сердечным приступом, то вините во всем того горячего мужчину в розовом костюме. Этого слишком много для одного дня. Все это слишком для его хрупкого сердца.       — Папа! — кричит девочка, как только сползает с рук Гарри.       Луи впихивает свой недопитый бокал вина рядом стоящей девушке и слегка склоняется, разводя руки для объятий с широкой улыбкой. Хотя, скорее, слегка пьяной и очарованной. Лили повисает на его шее и хихикает в щеку, оставляя на ней долгий поцелуй.       — Ты чудесно выглядишь, — улыбается он, поднимая девочку на руки, как только та слегка отстраняется. Луи проводит ладонью по белым перьям на крыльях, наверняка с дурацкой улыбкой обожания.       — Спасибо, — хихикает Лили. — А тебе всегда идет черный.       — О, правда? — ухмыляется Луи, завороженно наблюдая за хлопаньем длинных подкрашенных ресниц. — Мы сегодня катастрофически разные.       — Катастрофически красивые, — говорит женский голос рядом. — У вас потрясающая дочь, Мистер Томлинсон.       — Точно, — ухмыляется Найл. — Настоящая катастрофа. Они разбили и разобьют еще миллион сердец.       — Красотой? — хитро прищуривается Лили, протягивая ручку к Найлу и проводя пальчиками по вороту синего пиджака. — Если красотой, то я уничтожила каждое сердце в этом зале, — тычет она пальчиком в грудь мужчины.       Все стоящие рядом смеются, а Луи очарованно улыбается самодовольной ухмылке дочери. Они такие одинаковые. Чертовски дерзкие и нахальные. Его отцовское сердце переполняется гордостью и любовью.       — Каждое сердце, — улыбается неожиданно появившийся рядом Гарри. — Особенно мое.       — Не-е-ет, — сквозь хихиканье игриво тянет девочка. — Твое сердце давно мне принадлежит, не преувеличивай.       Гарри прикусывает губу, сияя широкой улыбкой и сверкающими искрами обожания в глазах. Луи чувствует себя слегка опьяненным всем происходящим. У него невероятно очаровательная и дерзкая дочь, а Гарри выглядит как сошедший с небес ангел и пахнет той самой чертовой весной и сладким одеколоном.       Луи хотел бы сейчас коснуться розового пиджака, почувствовать кончиками пальцев манящий бархат воротника, рассмотреть каждый вышитый цветок, а еще застегнуть хотя бы одну пуговицу на белой рубашке. Это блядски развратно и горячо. Он благодарит сознательность мужчины за то, что не позволила ему надеть шелк. Луи бы точно сегодня отключился, хотя его и так слегка покачивает на волнах глубокого голоса и хриплого смеха. И если Зейн бросает в его сторону однозначные наглые ухмылки, то это еще ничего не значит.       Ему сложно убедить самого себя перестать пялиться, когда Гарри выглядит так, стоит так близко, смеется так хрипло, говорит так медленно, дышит так шумно. Сложно не пялиться на игру мышц и остроту выпирающих лопаток под пиджаком, когда Гарри отводит Лили к другим детям и склоняется, не забывая поцеловать девочку в висок. Луи плавится. Определенно точно скоро станет кипящей лужей. Он дико хочет Гарри. Это пиздец. Это самое неправильное, что было за последние четыре года, даже если случается не впервые.       Луи почти залпом выпивает еще один бокал вина и очень рад, что Ллойд решил забрать себе все внимание Гарри. По крайней мере, был рад, пока не заметил, как близко они стоят друг к другу. Между ними разворачивается явно не дружеская беседа. Они флиртуют. Флиртуют на глазах у всего офиса. Луи хочет задушить своего помощника, но, скорее всего, больше хочет придушить Гарри. В самом грязном смысле этого слова. Блядство.       Найл собрал вокруг себя всех самых близких в компании и рассказывает очередную глупую историю из времен молодости, конечно же, раз пятьдесят упоминая о знакомстве с Зейном, и влюбленно щебечет, какой он потрясающий муж. Обычно, Луи сейчас посмеялся бы над этими липнущими женатиками, может, немного опозорил бы их и наслаждался победой в виде нахмуренных черных бровей Зейна и красных щек Найла, но его слишком сильно привлекают стоящие чуть поодаль два мужчины, которые находятся опасно близко друг к другу.       Луи слегка прищуривается и почти шипит себе под нос, наблюдая, как Гарри плавно и ритмично подается всем корпусом вперед, позволяя Ллойду провести ладонью по вышивке на своем пиджаке. И они, блять, остаются в таком положении еще на несколько секунд, пока Гарри с самой похабной ухмылкой ни делает глоток из своего бокала, а Ллойд медленно поправляет воротник его пиджака и тоже делает глоток из своего бокала, бесцеремонно слизывая с губ пару капель. Луи сглатывает. Его слегка потряхивает и нервные струны натянуты до предела. Еще немного, и он в самом буквально смысле закипит, а у него даже нет причин на это, между прочим.       Зейн подходит ближе, слегка толкая его плечом. Луи игнорирует его, но знает, что этот проницательный придурок сейчас победно ухмыляется. А после забирает пустой бокал из его руки.       — Сколько кинжалов ты вообразил в теле Ллойда? — Луи слышит стервозность в тихом шепоте и то, как Зейн делает глоток. — Сотню или уже пару тысяч?       Луи тянет воздух сквозь сжатые зубы и на секунду прикрывает глаза. Зейн бросает самодовольный смешок. Здесь жарко. Или жарко только Луи. Впрочем, это не так важно. Все происходящее вообще не важно. У них с Гарри ничего нет и быть не может. У Луи просто срабатывают негласные рефлексы и инстинкты. Это нормально. Он хочет себя в этом убедить, потому что нет причин ревновать, никаких. Они почти никто друг другу. Ему нет никакого дела до того, с кем флиртует этот мужчина, совершенно. Это просто особенности его гребаного собственничества. Да, Луи собственник, и его раздражает только тот факт, что он сейчас позволяет себе чувствовать злость. Он не должен злиться, не должен так сжимать бокал в руке, не должен так раздражаться смехом Зейна. И ему не должно быть настолько жарко без причины.       Зейн хмыкает, допивает виски из своего бокала и ставит его уже пустым на банкетный стол, бросая в Луи какой-то предупреждающий стервозный оскал. После чего оставляет поцелуй на щеке Найла и вальяжной походкой направляется в сторону тех двоих, демонстративно распахивая пиджак и приветственно разводя руки, как только оказывается ближе. Луи хочет его утопить в шоколадном фонтане, закидать пластиковыми шарами из бассейна в игровой зоне для детей и повесить для обозрения на уличной вывеске офиса. Может, еще запихнуть ему в глотку что-то, чтобы он перестал его бесить, но, скорее всего, про глотку это не к Зейну. Луи тихо скулит себе под нос.       Ему срочно нужно вернуть обратно собранность мыслей. Алкоголь делает ситуацию только хуже, вызывая легкое помутнение рассудка и новую волну раздражительности. Даже если теперь Ллойд стоит намного дальше, чем явно хотел бы. Луи не знает что это. Вероятно алкоголь пробудил в нем решительность и вынудил вскипеть до критической точки последнюю нервную клетку. Он облизывает остатки вина с губ и ставит бокал на стол, натягивая на лицо самую нахальную ухмылку из своего арсенала. Луи точно собирается убить Ллойда и Зейна взглядом и встревоженным сознанием. Может, еще оттащить Гарри из объятий последнего.       — Мистер Томлинсон, — широко улыбается Ллойд, как только Луи становится между ним и Гарри. — Ваша дочь — само очарование. Потрясающий ребенок.       Луи хочет оставить синяк на скуле этого героя-любовника, но улыбается шире и кивает, даже не смотря в сторону мужчины.       — Кстати, Томлинсон, — ухмыляется Зейн, слегка толкая бедром Гарри, который нагло расположился в его дружеских объятиях. — Ллойд и Гарри решили снимать дом в Италии вместе.       Луи глубоко вдыхает.       — Да, это будет куда удобней, — кивает Ллойд, бросаясь в Гарри однозначными искрами похабного интереса. — Я уже подыскал пару вариантов. Осталось только решить.       — Не думаю, что моя очаровательная дочь обрадуется, если Гарри не будет жить с нами, — наигранно широко улыбается Луи, ловя самодовольный оскал Зейна и замечая нервно сцепленные длинные пальцы Гарри (блять, в кольцах, Луи точно надо вызвать скорую). — Вы, конечно, решайте сами, но в таком случае, лучше поищите что-то поближе к нам. У нас очень много работы, Ллойд. И прекрати обращаться ко мне на «вы». Ты получил повышение с привилегиями.       — С очень большими привилегиями, — нагло смеется Зейн, хлопая по плечу слегка нервозного Гарри.       Луи смеется, воображая, как душит Зейна собственными руками. Чертов придурок выбешивает его до содрогания каждой мышцы в теле. Специально смеется над ним, наглядно показывая, какой Луи ревнивый, как горит злостью, как все еще собственнически относится к Гарри. Это даже нет смысла отрицать. Луи действительно сейчас взбешен и немного возбужден. Он ненавидит всех вокруг, включая самого Гарри, которого хочет разложить на столе своего кабинета.       Луи замечает, как неловко мужчина перебирает пальцами и смотрит куда угодно, лишь бы создать впечатление, что не имеет отношения к этому напряженному разговору. Блять, он может смотреть только на слабую морщинку между бровями и блеск идеально уложенных волос. После чего резко отводит взгляд, как только Гарри замечает, что на него откровенно пялятся.       Внимание концентрируется на бегающей с другими детьми девочке, которая сверкает счастьем на лице и звонко хохочет. Луи сразу же выдыхает и расслабляется. Точно, его дочь — самое лучшее, что с ним случалось, самое чистое и самое светлое в этой жизни. Правда, спустя пару минут наблюдений в голове всплывают новые вопросы. Он на секунду прикрывает глаза и глубоко вдыхает, стараясь угомонить нарастающую тревожность. Выходит не так удачно, как хотелось бы.       Какие причины тащить с собой груз воспоминаний, если он собирается начать новую жизнь? Какие у него причины доверять Гарри? Думать, что останется, что не разобьет сердце его дочери. Какие причины позволять все еще быть рядом, без учета ошеломительной привязанности Лили? Почему он не хочет, чтобы Гарри уходил из его жизни? Что здесь осталось, кроме привкуса горечи и гниющей обиды?       Луи сглатывает. Вот оно, вспыхнуло за секунду. Все еще боится. Наверное, всегда боялся. Только теперь даже не знает, как это успокоить, и стоит ли вообще. Может, им действительно нужно поговорить. Хотя бы выяснить планы Гарри. Иначе Луи сойдет с ума, вечно представляя истерики и слезы дочери. Он совсем не хочет для нее этого. Она слишком сильно любит Гарри, и, блять, Луи очень хочет верить, что мужчина понимает это, что не посмеет бросить девочку.       Пускай они никогда не будут говорить, никогда не будут пытаться выяснять отношения, он готов игнорировать, все забыть, все простить. Лишь бы его дочь была счастлива. Лишь бы Гарри был с ней рядом, потому что в ином случае это причинит слишком много боли всем участникам ситуации. Луи готов на любые условия мужчины, совершенно любые, чтобы тот остался рядом хотя бы пока девочка не станет старше. Он даже не понимает, почему именно сейчас в голову пришли такие мысли. Почему именно сейчас он вдруг задумался о том, что мог быть не прав и мог напугать Гарри своей дерзостью из-за старых обид. Еще, впрочем, есть одна предательская мысль о том, что Гарри все-таки захочет все обсудить и расставить все точки над «i».       Луи нервно сглатывает ком в горле и проводит ладонью по щеке, выдавливая из себя кривую улыбку, когда замечает на себе обеспокоенные взгляды Гарри и Зейна.       Только что Луи подумал, что согласен на любые условия, даже на те, которые снова сделают больно и встрепенут снова все прежние чувства. О да, он мог бы вспомнить про «договор», но какой к черту договор? Они и так каждый раз на грани невозможной вспышки эмоций. Это даже смешно, что смогли так долго продержаться.       Бога ради, что угодно! Что угодно, серьезно. Даже если Лили решит называть мужчину «папой». Луи согласен на все, пожалуйста, только пускай Гарри останется и не сделает больно его маленькой девочке. Им катастрофически срочно нужно поговорить и решить все свои проблемы. Они не могут жить дальше со всем этим дерьмом, если оба хотят для Лили лучшего.       — Ты ничего не забыл? — неожиданно вклинивается со сверкающий улыбкой Найл. — Собираешься меня публично поздравить, или оставишь без оваций?       Луи пару раз моргает и тупо кивает. Сейчас его сковывает явный прилив адреналина от затаенного в глубине души страха, иначе он бы не схватил Гарри за локоть и не оттащил подальше.       — Все это, — взмахивает руками он, почти шепча слова. — Нам нужно поговорить, очень нужно, Гарри. Я ничего не знаю о твоих планах, но сейчас меня это волнует, как никогда. Нам нужно все выяснить до отлета в Италию, ясно? — он делает глубокий вдох, смотря в зеленые глаза, в которых горит искренний испуг. — Мне жаль, что я был таким эгоистом и все пытался игнорировать, прости. Мы не сможем тянуть это дальше. Лили уже догадывается. Нам срочно нужно все решить, если мы одинаково сильно не хотим видеть ее слез.       — Х-хорошо, — с заиканием кивает Гарри. — Я не вынесу ее слез.       — Отлично, — выдыхает Луи, — а теперь идем. Мне нужно публично посмеяться над Найлом, прежде чем он сядет в мое любимое кресло.       Гарри мгновенно расцветает улыбкой, а Луи чувствует странный участочек свободы в сердце. Возможно, все не так плохо. Они вполне могли бы вернуть друг для друга искренние улыбки, если постараются. Главное помнить, что все это ради Лили. Им нельзя заигрываться в неразделимую платоническую семью, иначе это закончится так же плохо, как и в прошлый раз.       Зейн одаривает его нахальной победной ухмылкой, когда Луи хватает микрофон из рук девушки, но в глазах считывается искренность и гордость. На самом деле, Луи совсем не ненавидит его. Если только слегка. Стоит, кстати, поблагодарить этого женатика. Если бы не эти выходки, Луи бы вряд ли сегодня так сильно взбесился и выплеснул эмоции. Чертов корпоратив! С самого начала ведь чувствовал, что что-то пойдет не так. Жаль, что это «не так» оказалось таким бушующим. Он даже не может вспомнить, когда последний раз позволял себе так много эмоций. Его мир с системой ложного спокойствия перестал вращаться и подорвался каким-то татуированным придурком со стриптиз клубом в кармане. Потрясающе иронично.

_ _ _

      Сегодня среда, очень тяжелый последний рабочий день. Луи носится по лестницам офиса словно олимпийский чемпион, которому чужды лифты. Хотя они ему просто не нравятся из-за прижимающихся к нему людей. Все очень просто, хотя понять эту тупо нарисованную схему очередной многоэтажки для этого блядского города крайне сложно. Луи мог бы устроить взбучку Эшу, но сегодня его последний рабочий день. У него гудят ноги, слегка пищит в ушах и раздражает цоканье хмурящегося Найла. Тот, вероятно, тоже ничерта не понимает. Они обречены.       — Переделай это непонятное дерьмо до завтрашнего утра, — бросает на стол бумаги Найл. — Иначе вылетишь из этой компании раньше, чем я успею съесть свой вкусный завтрак.       Луи ухмыляется, откидываясь в кресле. Его сердце переполнено гордостью и совсем немного любовью. Найл потрясающе справится с новой должностью, а он будет стабильно получать грязные лондонские деньги. На большее в этом городе он теперь не способен. Да и не хочет, если честно.       — Конечно, Мистер Хоран, — трясущимися руками собирает бумаги со стола парень. — Извините.       — Добрых снов, Эш! — кричит Луи с нахальной ухмылкой, когда дверь за спиной парня захлопывается. — Мне нравится твой подход, — поворачивается он в сторону друга, у которого в руке магическим образом в руке оказывается граненый стакан с недопитым виски.       — Я знаю, — цокает Найл сквозь самовольную улыбку и делает глоток. — Хорошо вам отдохнуть. Постарайтесь не убить друг друга.       — И не трахнуться через неделю, — скалится Зейн, неожиданно появляясь в дверях. Луи закатывает глаза. — Поехали домой, пирожочек. Я слишком сильно соскучился.       Найл прикусывает кончик языка, сияя похабной ухмылкой, и ведет бровями, залпом допивая остатки алкоголя. Луи подносит два пальца ко рту, изображая рвоту.       — Избавьте меня от ваших сексуальных игр, это ужасно.       — Еще соскучишься, — фыркает Найл, выпихивая из кабинета смеющегося Зейна и напоследок посылая Луи воздушный поцелуй, прежде чем за ними захлопывается дверь. Наверняка соскучится. Вообще-то уже сейчас думает пригласить этих двоих на Рождество. Хотя они и так вломятся в его дом, даже если Луи сменит замки.       Стрелка часов тикает слишком громко. Он шипит и переводит взгляд на стену. Половина девятого. Все могло быть куда лучше, если бы сегодня он не планировал немного успокоить свой пыл после корпоратива на прошлой неделе. Эти блядские четыре дня дались ему ужасно тяжело. Он буквально не мог смотреть в сторону Гарри. Инстинкты, напоминает себе Луи, только лишь инстинкты неудовлетворенности. Все потому что Элеонор была занята своими близнецами.       Луи не какой-то сумасшедший, чтобы пойти трахаться непонятно с кем. Эти времена остались университетским прошлым. Конечно, у него есть та, с кем можно усмирить свои потребности и пыл. Элеонор — милая девушка, которая работает в офисе на семнадцатом этаже. У нее два потрясающих сына и бывший муж мудак. А еще с ней можно поговорить, и она отлично под ним прогибается. Никаких обязательств, просто стабильный секс с дополнительной возможностью обсудить детей и личные проблемы. Ничего не может быть лучше. Разве что… блять, там подозрительно знакомый силуэт за стеклянной дверью. Луи напрягается и резко выпрямляет спину, хватается за край стола, чтобы подкатиться ближе.       — Привет? — заглядывает Гарри, лишь слегка приоткрывая дверь. — Извини, могу я, — он замолкает, Луи пытается дружелюбно улыбнуться. — Ты не занят?       — Нет, нет, — выдох, спокойно. — Конечно нет, заходи. Я просто не ожидал, что ты приедешь, — Гарри с осторожностью проходит в кабинет, слишком медленно и аккуратно закрывая за собой дверь. — А где Лили? Только не говори, что ты встретил тех озабоченных и оставил с ними моего ребенка.       — Что? — хмурится Гарри. Луи снова откидывается в кресле и скрещивает руки на груди. — А-а-а, я понял, — ухмыляется он, плюхаясь на диван и, будто насмехаясь над Луи, закидывает ногу на ногу (блядски длинные и красивые ноги). — Нет, я не оставил Лили с озабоченными. Сегодня вторая среда месяца. У нее занятия до десяти. На самом деле, —       Луи не особо его слушает. Блять, он не может отвести взгляда от пухлых ярких губ, но все равно не слышит ни черта, кроме медленного стука собственного сердца. Взгляд опускается ниже. Он завороженно наблюдает за движениями острых скул и может почти физически чувствовать, как горит кожа длинной шеи, когда мужчина проводит по ней ладонью. Сейчас говоря о чем-то, что наверняка смущает его. Луи сглатывает, прослеживая взглядом, как рука опускается на острую коленку, как нервно поднимается выше к бедру, а потом снова возвращается к коленке. Как длинные пальцы вцепляются в ткань черных брюк. Его отвлекает плавное движение корпуса. Гарри глубоко вдыхает. Его грудь слегка приподнимается, и Луи следит, как наполовину расстегнутая рубашка в этот момент прилипает к подкаченному торсу, обтягивая идеальные изгибы пресса и груди. Луи хочет завыть. Поражает способность этого мужчины выводить его за секунды. Даже спустя столько лет, он все еще невероятно красивый, такой же изящный и слегка манерный из-за Швеции.       — Луи, ты меня слушаешь?       — Да? — Луи встречается взглядом с темной зеленью в глазах. Гарри скептически хмыкает. — Прости, сегодня было много работы, — вздыхает он, резко отводя взгляд к айпаду лежащему на столе. Черт, ровно семнадцать минут до прихода Элеонор. — Поговорим, когда я вернусь, ладно? Это ведь было не сильно важным?       — Я говорил, что буду завтра свободен, и мы можем обсудить все это.       Луи наблюдает, как мужчина сдерживает разочарованный выдох, поднимаясь с дивана. Он уже готов объясниться или сделать еще что-то, что угодно, лишь бы Гарри не думал, что он не хочет «все это» обсудить, но вскакивает со стула как раз в тот момент, когда стеклянная дверь снова распахивается. Твою же мать! Такое не входило в план по налаживанию отношений с Гарри. Его кабинет сегодня похож на проходной двор.       — Я освободилась раньше, так что с удовольствием проведу ближайшие пару часов в хорошем отеле, — улыбается Элеонор, даже не отводя взгляда от экрана телефона в руках. И, видимо, тишина в ответ ее напрягает. Она поднимает взгляд. — Оу, — прикусывает губу девушка, — извините, я не знала, что вы заняты, — она пятится спиной к двери. Луи хочет ударить себя айпадом по голове. — Я буду ждать на парковке. Еще раз извините и, —       — Все в порядке, я уже ухожу.       Луи слышит раздражение в низком голосе, особенно низком и глубоком сейчас. Элеонор буквально отпрыгивает в сторону, когда мужчина подходит ближе. Гарри исчезает за матовым стеклом двери, а Луи прикрывает глаза и падает обратно в кресло с усталым выдохом. Ужасная ситуация, катастрофическая.       — Че-е-рт, — сквозь ухмылку тянет Элеонор. — Он сегодня такой горячий, Томлинсон. Ты точно не врал мне, когда рассказывал, что он стоял, —       — Нет! — снова подрывается со стула Луи. — Не смей, Эль, даже не думай спрашивать о нем, — он раздраженно захлопывает чехол айпада и отбрасывает на край стола. Элеонор довольно лыбится, прислоняясь спиной к стене. — И я думаю, что у меня пропало подходящее настроение для отеля.       — Ладно, — беззаботно пожимает плечами девушка. — Подвезешь меня?       В другой ситуации Луи бы оскорбился такому невозмутимому и быстрому согласию, но сейчас ему нет до этого дела. Серьезно, Луи совсем не хотел, чтобы Гарри взбесился перед тем, как они собрались обсудить их дальнейшие отношения. Он все еще надеется разработать новую более адекватную и работающую тактику.       В какой-то мере, ему нравится, что мужчина даже не скрывает своей раздражительности. Греет душу эта ранимая ревность. Гарри всегда был ревнивым. Такой же чертов собственник, как и Луи. Только вот его собственничество всегда вспыхивает злостью и возбуждением, ему необходимо выплеснуть ярость, иначе позже случится маленький взрыв. У Гарри же это выглядит, как похоронное молчание и бесконечные мысли с бокалом розового вина и старыми пластинками в граммофоне.       Они вдвоем самые большие противоположности, которые могла создать эта хренова вселенная, несправедливая сука. У них изначально были нулевые шансы на успех, что тут говорить спустя… тринадцать лет. Ничего не изменилось. За исключением их возраста, способности не прикасаться друг другу и обходить стороной любой банальный разговор. Если вспомнить, то за эти четыре года Луи интересовался делами Гарри только в той ситуации, когда напряжение было уже невозможно терпеть, лишь бы развеять обстановку. У них сложились, как норма, однотипные вопросы, касающиеся Лили. Все, что связанно с девочкой. Больше ничего. Они даже не могут находиться рядом слишком долго, если ее нет поблизости.       Если бы кто-то знал, как тяжело дался ему тот разговор пару недель назад. Луи думал, что свихнется. Буквально слышал дыхание Гарри, и то, как он глотает вино, почти невыносимо. Даже вечный шум блядского Лондона не помог разбавить напряженную густоту воздуха.       Несколько лет назад они бы наслаждались тишиной в неразлучных объятиях. Для них молчание никогда не было проблемой. Они делили общее пространство, словно не существовало личных границ. Все принадлежало им обоим. А сейчас молчание не бывает комфортным почти никогда. Есть исключение в виде того чертового понедельника второй недели месяца. Луи бы хотел вычеркнуть его из календаря, растерзать на куски, что угодно, потому что он ненавидит слезы Гарри. Тем более ненавидит слезы Гарри, когда их причиной является неблагодарная сука Аннета. Нельзя даже думать о таком, но Луи бы очень хотел, чтобы тогда все сложилось иначе.Так сильно, что мог бы действительно наплевать на все то, что тогда у них происходило, и вернуться обратно, чтобы ни за что не позволить Гарри туда поехать.       Все как обычно. Они совершали тысячи ошибок. Начиная от самых незначительных, банальных, и заканчивая полным крушением всего, что между ними было. Настоящий провал. Про такой надо писать в учебных пособиях про умственно отсталых. Их история будет самой популярной и запоминающейся. Луи готов поставить деньги на то, что люди просто подумают, что прочли сценарий какого-то слезливо-драматичного сериала, где нет конца и края этой самой сопливой драме. Столько дерьма, что было в их жизнях, могло возникнуть только в голове у больного психозом сценариста. Видимо, чертова сука жизнь с самого начала поставила на их грандиозный провал по всем фронтам.       — Он сегодня смотрел на тебя такими глазами, — стучит по подбородку пальцами Элеонор, — не знаю, другими что-ли.       — Это какими? — бросает смешок Луи, паркуя автомобиль рядом с квартирным домом девушки. — Ты всегда выдумываешь и преувеличиваешь мое значение в его жизни.       — Нет, серьезно, — хмурится Элеонор, хлопая ладошкой по его бедру. — С надеждой, что-ли.       — Какой к черту надеждой? — фыркает Луи, резко поворачивая голову в сторону девушки, которая нагло игнорирует его, хватая с задних сидений свою сумку.       Луи продолжает хмуриться, пока Элеонор что-то ищет в бездонной красной сумке и, только после звона ключей, отстегивает ремень безопасности и дергает ручку двери. Плевать, Луи не поведется на эти ребяческие манипуляции. Ему совсем не интересно, что она имела ввиду.       — Это тебе решать с какой надеждой, — подмигивает девушка, прежде чем захлопнуть дверь автомобиля и издевательски помахать рукой, медленно перебирая пальчиками.       Под самодовольный хохот он срывает автомобиль с места, вжимая педаль газа до самого упора. Резина слегка скрипит. Луи совсем не взбешен, даже близко. Он скорее в состоянии полнейшего отчаяния и страха. Понятия не имеет, что будет дальше. Для него неопределенность — самая ужасная пытка. Он физически не может жить без стабильности, а с Гарри невозможна стабильность. Он, как вспыхнувшая током энергии микросхема, подзаряжающаяся вечным двигателем. Всегда у него есть силы, всегда есть какие-то идеи, никогда не может усидеть на месте. Луи именно потому не понимает, что за ошибка затяжного затишья бушует уже четыре года. Боится, что в любой момент эта микросхема вспыхнет новой фанатичной идеей и упорхнет на крыльях свободы в другую точку планеты воплощать свои мечты.       Напомните ему подумать чуть позже о какой-то надежде, про которую трепалась Элеонор. Сейчас Луи видит только неопределенность и усталость на лице Гарри, и даже не собирается интересоваться. Они явно оба слишком уставшие, чтобы пробовать о чем-то поговорить. У Луи внутри кипит странное предчувствие.       — В какое время ты завтра свободен?       — После двух где-то, — Гарри накидывает пальто на плечи и уже собирается открыть дверь, но у Луи все еще есть остатки досады за сегодняшнее событие, поэтому он перехватывает запястье мужчины. — Я приеду в обед, когда Лили будет спать. Нам должно хватить пары часов.       Гарри всего на секунду опускает взгляд на свое запястье, когда Луи машинально чуть сильнее сжимает пальцы. Черт, серьезно, пара часов? Очень смешно, очень смешно. Совсем не до смеха.       — Не думаю, что хочу выворачивать такое в собственной квартире, — Луи отпускает теплое запястье, а Гарри поджимает губы и согласно кивает, засовывая руку в карман джинсов. — Пообедаем в том ресторане рядом с твоим магазином?       — Ладно, — просто пожимает плечами Гарри. — Только напиши заранее. У меня будут дела утром.       Луи глупо кивает, чувствуя, как между ними вырастают новые стены неприступности. Это может закончиться очередным провалом.       — Прости за сегодняшнее. Если бы ты предупредил, — он замолкает, замечая на себе невпечатленный взгляд (очень-очень плохо). — Я хочу обсудить наши дальнейшие взаимоотношения. Не думай, что это не так.       — Я так не думал, — вздыхает Гарри, все-таки толкая эту чертову дверь. — И ты не должен извиняться за свою личную жизнь. Я не имею к этому никакого отношения.       Дверь захлопывается перед его лицом, обдувая потоком прохладного воздуха и вынуждая челку упасть на глаза. Луи вздыхает. Он не хотел, чтобы Гарри сейчас уходил. Точно не знает причин этого, но не хотел. К черту ебаный договор. Они должны выкинуть эти тупые замашки ставить друг друг условия.       Горячие струи воды мягко стекают по плечам, обводя изгибы спины и торса. Луи глубоко вздыхает, опираясь лбом о стекло душевой кабины, чтобы создать хоть какой-то контраст в этой дикой жаре и густом паре. У него нет паники, но остался маленький огонек предчувствия чего-то, что точно не понравится его гордости и остаткам самозащиты. Он не собирается упоминать, что готов на все условия, просто хочет надеяться, что Гарри не догадается что-то выдумывать. Хотя на его месте Луи мог бы написать список длиной минимум в высоту собственного роста. Не то чтобы он придумывал для этих четырех лет что-то невозможное. Во всяком случае, для себя. Насчет Гарри есть сомнения.       Луи научился жить и справляться со своими проблемами сам. Ну или с помощью водки и Найла. Больше не нужно слушать успокаивающее хриплое бормотание в объятиях полных поддержки и искренности. Теперь достаточно литра водки, плеча Найла и пьяных разглагольствований о дерьмово-несправедливом мире от Зейна. Больше не нужно вдыхать аромат весны и чувствовать жар касания вишневых губ на своих щеках. Не нужно заглядывать в зелень глаз, чтобы найти возможность вдохнуть. Луи научился жить без Гарри, а вот Гарри… а что собственно?       Наверное, Луи хотел бы, чтобы Зейн умел справляться с выбросами эмоций и умел успокоить Гарри, хотя очень сомневается, что на это способен кто-то, кроме него, как бы ужасно и эгоистично это ни звучало. Все эти состояния, когда Гарри впадает в похоронное молчание и игнорирует мир вокруг, могут длиться месяцами. Буквально совсем недавно Луи наблюдал эту картину, но даже не смог заставить себя хотя бы узнать о чужом самочувствии. Ему должно быть стыдно за это, но самоуважение позволило только отдать в его руки бутылку розового вина и попросить заняться выбором обоев для детской. Спустя пару дней он уже наблюдал миллионы вариантов и воодушевленные выдохи объяснений каждого оттенка бежевого и их значения. Когда они остановились на нежно-персиковом, Гарри благодарно улыбнулся и заварил для него малиновый чай.       Возможно, им нужна тактика не по спасению ситуации в глазах Лили, а для спасения их самих. Может, после выяснения отношений они хотя бы смогут иногда разговаривать? Стоит признаться, что Луи все еще чертовски скучает по незатыкающемуся Гарри.       Кто еще может разговаривать о популяции белых дельфинов с самым серьезным лицом на протяжении шести часов, закусывать Мартини сырым брокколи и постоянно тереть переносицу указательным пальцем, пока читает обшарпанные старостью книги под пластинки граммофона. Кто может носить дурацкие разноцветные свитера, варить глинтвейн в четыре утра под тупое реалити-шоу и старательно отрывать корочку от хлеба с семечками и сухофруктами. Не может купить кофе где-то помимо старбакса, говорить как одержимый, будто даже воздуха не успевает вдохнуть, и завороженно наблюдать за своей выпечкой в духовке. Кто-то, кто жить не может без ароматизированных свечей, чихает слишком пискляво и громко, может уснуть в любом месте и еще… боже, а ведь он может перечислять бесконечно и немного сомневается, что на этой планете существует кто-то еще с похожими привычками.       Луи оставляет поцелуй на лбу сопящей девочки и поправляет одеяло, улыбаясь, когда Лили сильнее сжимает в объятиях плюшевую кошку и шмыгает носиком, прежде чем плетется в спальню и падает в холодную постель, заматываясь в одеяло словно в спасательный жилет, скрываясь от потока несовершенных мыслей. Он сейчас напоминает себе Гарри, у которого вечно чем-то занята голова. Разброс этих мыслей можно расписать новым томом какой-нибудь философской хрени.       Луи всегда был пиздецки эмоциональным. Всегда думал, что высказаться — самая правильная вещь, чтобы предотвратить катастрофу. Но все эти четыре года он находится в состоянии полного молчания, в ложном спокойствии. Будто если сможет игнорировать, то все пройдет само. Ни черта не вышло. Он знал это с самого начала, но все равно решил, что ему пойдет на пользу, если он будет себе напоминать о защите собственной дочери. Сейчас его дочери четыре года. Она — маленький взрослый, который начинает разбирать по кирпичику выстроенные ими стены лжи.       Поначалу он думал, что ему кажется, когда Лили несвойственно замолкала и следила за их реакцией. Конечно, первым, что было — резкая концентрация Гарри на чем-либо, лишь бы отвлечь девочку новым занятием. Луи подыгрывал ему натянутой улыбкой, стараясь поверить, что эта глубокая синева в глазах дочери совсем не печальная. Он уже говорил, что порядком хреновый отец? Если нет, то пожалуйста. Его любовь такая сильная, что можно потрогать, какой густой и объемной она является. Будто созданный из защиты и заботы шар. Кажется, словно он пытается показать ей, какое все вокруг радужное и прекрасное, хочет оградить от любой опасности. Это ведь невозможно, да? Он бы подумал об этом, если бы не услышал вибрацию валяющегося рядом телефона.       — Знаешь, я передумал, — Луи резко подрывается в кровати, распрямляя плечи и распахивая глаза. Конечно же он узнал этот голос. Голос, полный решимости, как начало очень знакомого фанатизма. — Никакой разговор не поможет, если мы делаем это только ради Лили, — Луи сглатывает. — Мне важны ее чувства, наверное, как ничто другое, но я не хочу, чтобы ты переступал через себя. Это не имеет никакого значения, если ты действительно не хочешь, или не готов.       — Гарри, — предупреждающе скулит Луи. — Это не так.       — Это так, Луи, — тяжело выдыхает Гарри. — Твои чувства тоже важны для меня. Я не собираюсь рушить твою мнимую защиту собственного достоинства. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я никуда не денусь, пока нужен Лили. Она значит для меня гораздо больше, чем ты предполагаешь. Я хочу чтобы ты знал, что я не буду нарушать твои личные границы или пытаться что-то исправить. Это уже не имеет никакого значения. Мы только снова все испортим.       — Не могу поверить, что ты решил высказать мне все это по телефону.       — Потому что не могу смотреть на раздражение в твоих глазах, — спокойно отвечает Гарри. Луи нервно смеется, откидываясь спиной на подушки и проводя ладонью по лицу. — Нам действительно стоит попытаться выжить в одном пространстве, но я не собираюсь делать это через силу или твой дискомфорт. И уж тем более пытаться вспоминать ради этого, хотя бы потому что не хочу ровно так же, как и ты.       — В этом, блять, и смысл! — почти в отчаянии стонет Луи. Его бесит способность Гарри выдумывать полнейший бред вместо того, чтобы просто, блять, спросить. — Мы должны все адекватно обсудить и понять наши ошибки. Мы даже не можем разговаривать о чем-то другом, кроме Лили!       — Ты не можешь. Для меня не составляет труда послушать тебя. Ты просто не хочешь говорить.       — Я буквально сейчас говорю, — разочарованно выдыхает Луи, цепляясь пальцами в простынь и сжимая ткань в кулак. Гарри просто молчит. Луи нужно собраться с мыслями. Он не может поверить, что Гарри видит какое-то раздражение. Блядство, никакого раздражения. Луи бы мог сказать о страхе. И должен, вероятно. Но, если принимать тактику согласия, то нужно срочно отступить. Вдох-выдох, спокойно. — Прости, я хочу выслушать тебя. Что ты предлагаешь?       — Мы должны подумать, как наладить то, что происходит сейчас, а не пытаться копаться в прошлом, — Луи бросает стервозный смешок. Гарри тактично игнорирует (как виртуозно). — Если ты думаешь, что я не вижу, как ты все время нервничаешь, стоит мне не ответить на сообщение или просто заняться своими делами, то очень сильно ошибаешься. Я знаю тебя. Знаю, как выглядит страх в твоих глазах. Но будь уверен, пока я нужен Лили, я буду рядом.       Луи жмурится, до боли прикусывая губу, чтобы сейчас не начать орать на этого гребаного идиота. Блять, это настоящий провал.       — Но я не хочу больше игнорировать. Ты значишь слишком много для меня, слишком много для Лили, и мы все еще семь, —       — Нет, только не эта тупая херня, — раздраженно фыркает Гарри. — Когда-то значил. Сейчас это не имеет значения. Не ври себе, и не ври мне. Мы должны закончить этот разговор на том, что исправлять нужно не прошлое, а настоящее, — Луи стискивает зубы, рвано вдыхая неожиданно прогнивший разочарованием воздух в собственной спальне. — Попробуем наладить общение не ради Лили, а ради собственного спокойствия и возможности жить дальше. Если не получится, то нам придется все объяснить. Ты хотел все забыть. Такое не забывается, но нас больше ничего не связывает, кроме совместного прошлого и твоей дочери.       Луи ухмыляется, услышав собственные мысли. Как иронично, они сходятся на чем-то дерьмовом, будто действительно ничего не значат друг для друга. Это пиздец. Очередная ошибка прошлого превратилась в бездействие Гарри. Луи просто не может поверить, что сделал это собственными словами и действиями. Обычно Гарри все бросал, а Луи пытался исправлять любыми способами, но в эти четыре года они поменялись местами. Он осознанно ждал, пока Гарри перегорит, перестанет что-то исправлять. И вот, пожалуйста. Получай свою ебанную свободу, Томлинсон, ты ведь только этого и хотел.       — Нам не нужно пытаться ради Лили. Я уверен, что самым правильным будет перешагнуть через прошлое и оставить только там. Если мы не сможем наладить общение, то Лили поймет. Нужно только правильно объяснить, что она не имеет к этому никакого отношения. Мы не будем рассказывать о, как ты говорил, «сплошное дерьмо и слезы», потому что я так не думаю, и не собира, —       — Остановись, Гарри, — почти шепчет Луи, — пожалуйста, остановись, — он слышит тяжелый выдох и уверен, что если Гарри сейчас не закончит свой долбанутый идейный монолог, то у него случится ебаная паническая атака. — Я услышал тебя. Не пытаться создавать иллюзию для Лили, если не сможем наладить отношения. Я согласен.       — Отлично, — Луи слышит хлопок открывающейся бутылки. Наверняка вино. — И я хотел сказать, что не собираюсь вспоминать о плохом. Остановимся на том, что мы любили друг друга, а любовь не была такой уж дерьмовой. Во всяком случае, не для меня.       Всего секунда, Луи даже не успевает подумать об услышанном, как остаются только противные гудки. Потрясающе, он только что согласился ранить свою дочь, если у них не получится наладить общение. Или Гарри прав, и будет лучше рассказать ей правду, а не пытаться лгать? Просто интересно, какого хрена случилось, что так изменилось мнение. Гарри решил отступить, когда пару недель назад согласился на очередные условия, а теперь резко возомнил себя способным объяснить четырехлетнему ребенку, что когда-то они любили друг друга, но все было провалом с самого начала.       В какой вселенной перевернулся мир и случилась катастрофа? Вероятно, в мире, где Луи пытался себя убедить, что Гарри ничего для него не значит. Но ведь не значит, да? Тогда почему что-то больно скребет по сердцу и слегка кружится голова? Наверное, осознание, что он начинает сомневаться в своей безразличности, или, может, это просто грызет совесть из-за четырехлетнего эгоизма и ложной попытки научиться сдерживать эмоции? Блять, он бы очень хотел, чтобы это было последнее.