we were too young/baby, I don't want to feel alone

      Впервые это чувствуется моментной вспышкой, исчезнувшей так же быстро, как и появившейся; секундной тягостью на плечах и еле ощутимым треском губы с привкусом метала крови. На улице была конечная остановка весны, а в кабинете пахло жженой травкой, истраченным грифелем и завявшими цветами вишни.       Луи молчал, а мальчик с вишневыми губами и отросшими кудрями болтал о неточностях метафор Ремарка и далеких звездах в туманном черном небе. Луи с фырканьем выпустил горький дым, а мальчик выпустил мечтательный вздох с разбитой улыбкой. Луи тогда подумал, что Гарри прекрасно вздыхает: в отчаянии, в предвкушении, в тяжелом сне, в блаженном стоне и даже в приступе икоты. А потом Луи слизнул каплю крови с губы и снова затянулся.       Во второй раз это чувствуется продолжительным приступом сомнений, тянущейся дрожью где-то в груди и порванным воротником футболки Barberry. На вишневых губах был толстый слой влажного блеска, вовсе не скрывающий укусы и трещинки, а на ключицах брюнетки с тошнотворным ароматом кислых ягод и мятной жвачкой во рту, словно невесомо растекалось тонкое золото с жемчужной подвеской. Она ярко смеялась на очередной выброс мерзопакостного пафоса трезвого и до смерти уставшего Луи, а мальчик с вишневыми губами подцепил кончиком языка сверкающее золото и щелкнул зубами, потянув ее на себя, как самую послушную куклу.       Луи тогда заметил холодные мурашки на коже, хотя на улице уже было жаркое лето, а пиво в его бутылке оказалось кипятком. Но, опять-таки, душность асфальта под палящим солнцем. Когда мятная голубоглазка сверкнула очевидной ухмылкой, Луи уже смотрел на свое отражение в темном экране плазмы, и тогда он резко одернул руку от рваного воротника и поднялся с дивана, оставляя за закрытой дверью спальни звучащее высоким стоном имя его вишневого малыша. А малыш-то давно вырос.       В третий раз это чувствуется противоестественной злобой, горечью водки и царапиной на мизинце. После тяжелого рабочего дня, единственное, что он хотел — выпить стакан алкоголя, упасть в кровать и не просыпаться ближайшую вечность, но у мальчика с вишневыми губами была гостья. Поэтому Луи закатал рукава черной рубашки и решил любезно нарезать лайм для их текилы.       Его взгляд скользнул по ним раз, другой и в следующий она уже смотрела в ответ. Ее взгляд хищный, в почти черных глазах скакали чертики. Поза, в которой девушка сидела, каким-то образом уже грация превосходства, а скользящий по пухлым губам язык так и кричал о напыщенности ее фантазий и способностях покорить любое сердце. Луи уверен, что это ее основной прием пищи. У нее британский акцент, перемешанный с чем-то эмоционально-восточным, идеально белоснежные зубы, длинные ноги и ее хрупкие тонкие пальцы обжигали кипятком, когда она коснулась запястья Луи и прошептала приветствие ему на ухо. Он чувствовал исходящий от нее аромат Shalini и подумал, что она похожа на безбашенную воровку. Очень красивую безбашенную воровку.       — Подавишься, солнце, — промурчал Луи ей на ухо, бесцеремонно скользя ладонью по ее спине.       Он чувствовал под пальцами каждый ее позвонок и почувствовал хруст где-то в собственных ребрах, когда она расхохоталась и мурлыкала в ответ «Разве что, только ты». Луи сжал зубы, внимательно следя взглядом, как она буквально порхала на своих длинных худых ногах обратно к Гарри на колени.       Подвох злости заключается в том, что она мгновенно создает телесное напряжение — адреналин, боевая поза и прочие штуки, которые соответствуют реальному действию. Злость — всепоглощающая эмоция, она непредсказуема и проявляется, когда нарушаются границы или ожидания, и его границы точно нарушили. Про ожидания не стоит упоминать, обнадеживаться — не его случай. Луи просто возвращается к нарезанию очередного лайма.       — Какими жалкими становятся истины, когда высказываешь их вслух, — надула она губы, скользя своим жадным взглядом по голой груди Гарри. — Ты такой дурачок.       — Ремарк противоречив, принцесса, — фыркнул Гарри, сквозь яркую улыбку.       — Я — королева, Мистер, — промурчала она, медленно царапая шею Гарри своим острым ногтем, поднимаясь к подбородку и вынуждая того слегка запрокинуть голову. Она хищно улыбнулась: — А ты — наивный мечтатель.       Она играет с его вишневым малышом, который послушно поддается ее коварному очарованию. Луи замечает это в тихих рваных вздохах, срывающихся с вишневых губ покрытых блеском, замечает в коротких аханьях, когда она рассказывает о бутиках Парижа, замечает в блеске темно-зеленых глаз, когда мальчик смотрит на нее, а она ярко смеется. Луи задумывается, что она не по зубам его вишневому мальчику, она вырвет его сердце, съест на глазах Луи, а обмякшее тело скинет с обрыва. Он чувствует, как у него потеют ладони и закипает кровь.       — Она никогда не будет моей, — разочарованно вздыхает Гарри. Луи хмыкает, вручая мальчику тарелку с нарезанным лаймом. — Она восхитительна и свободна, а я не хочу игр.       Луи задумчиво вытягивает губы уточкой и склоняет голову, присматриваясь к изящным ногам этой безумной бестии. — Жаль, я бы хотел узнать бренд ее трусиков.       — Зачем это тебе?       Луи облизывается и берет нож, чтобы нарезать апельсин для своей водки. — Ты любишь кружево.       Мальчик громко смеется. Луи только снова облизывается, и в момент, когда он уже разрезает половинку апельсина, то случайно поднимает взгляд и видит, как она сжимает дольку лайма, нещадно протыкая мягкую плоть острыми ногтями. К ее привычной хищной улыбке добавляются блестки восторга, а кислый сок стекает по покрытой засосами бледной шее Гарри. Луи тогда слизнул кровь с мизинца, она слизнула широкой полосой сок с бледной шеи, а Гарри слизнул остатки лайма с ее губ.       В четвертый раз это чувствуется кислой бутылкой холодного Шардоне, запахом ванили в горячей пенной ванне и драмой в разбитом сердце подавленного мальчика. Кто бы сомневался, она растоптала его спустя месяц. Луи предупреждал, его не слушали. Но он знал, что мальчик пытаться забыться в ней. Упс, этот мальчик забыл, что только Луи способен заставить его забыться, и он так же знает, что звучит это мерзко, но является чистой правдой.       Луи совсем не обижается, что Гарри иногда забывает кто они такие и их особенность, и все же. Луи ошибся. Мальчик через пару дней клацнул зубами хищную бестию, приземлив ее так низко, что, кажется, она с головой вошла в дерьмо, а надутую корону Гарри демонстративно надел на свою кудрявую шелковую шевелюру. И знаете, лучше бы эта королева сердец все-таки заполучила мальчика, чем спустя несколько недель Луи узнает, что действительно является настоящей, озлобленной и всепоглощающей ревностью.       Подавлять свои эмоции — отстой. Луи приходит к этому выводу прямо сейчас. Он ненавидит сдерживать злость и ненавидит, что ревность всегда предполагает сравнение. Луи знает, что он ревнует. Луи знает, то он сумасшедший собственник. Луи знает, что Гарри все еще сломлен и пытается скрыться от собственных мыслей. Ко всему, Луи никогда не знал, что такое настоящая ревность, не чувствовал именно такую ревность. Такую, которая неестественно сильно порождает в нем желание закрыть мальчика в клетке, а ключ проглотить. Это вообще нормально, что Луи неотрывно смотрит в одну точку уже порядка… дохрена долгих минут? Сколько прошло? Полчаса или час? Больше?       Он любопытно склоняет голову и прищуривается, пробегаясь оценивающим взглядом по девушке, которая еще сегодняшним утром вызывала у него улыбку своим удачно защищенным мнением на презентации, и убедила его взять в разработку именно ее предложение. Сейчас же он пытается выдумать причину ее увольнения, но не то чтобы ему вообще нужны причины. Хотя… причина довольно весомая, и если точнее, то чертовски весомая. Эта причина сейчас одной рукой буквально под подолом тонкой блузы девушки.       Луи неожиданно прошибает осознание, по телу словно проходится волна электрического тока, слишком ярко бросая в жуткий жар. Или холод. Не понятно, но это очень странно, и ему не нравиться сбитый ритм собственного сердца. Он пару раз медленно моргает и опускает хмурый взгляд в свой бокал, как никогда жалея, что это хотя бы не вино. Он не пьет на мероприятиях с заказчиками, тем более не пьет на официальном представлении готового проекта. Сейчас же Луи выпил бы горькой водки, но в бокале гранатовый сок, так что он слегка дрожащей рукой подносит его к губам и залпом выпивает. Боже. Это что за дерьмо с ним происходит?       — Лу, умоляю, отпусти ее со мной.       Луи недоумевающе хмурится, снова поднимая взгляд и встречаясь с умоляющими звездочками в темно-зеленых глазах. Он скользит изучающим взглядом по лицу парня, задерживаясь на вишневых ярких губах, мысленно очерчивает слабыми укусами острый подбородок и останавливается на бледной открытой шее, замечая золотые блестки, отражающие рассеянный свет помещения. Гарри снова использовал эту свою брызгалку с блестками. Луи сжимает зубы. Он хочет прикусить местечко тонкой кожи рядом с показывающейся ключицей. Еще пару дней назад там красовалось бледно-красное пятнышко и отметины от его собственных зубов.       Внезапно для самого себя он озлобленно фыркает, выдавая едкую, змино-ядовитую ухмылку, буквально процеживая через зубы каждое слово: — Если только завтра на моем столе будет ее заявление по собственному.       На лице Гарри проскальзывает секундное замешательство. — Что? — искренне непонимающе хмурится он.       — Ты меня слышал, — холодно прыскает Луи, уже разворачиваясь и направляясь к компании, где Найл заливисто гогочет с заказчиками. — Хорошего вечера, детка, — бросает он, с грохотом ставя пустой бокал на поднос в руках очень вовремя появившегося официанта.       Луи резко передергивает. Он не понимает своей агрессии, и никак не может хоть как-то рационально оправдать, кроме как… ревность. Луи не хочет, чтобы Гарри касался той девушки, и не хочет, чтобы она касалась Гарри. Наверное, не хочет, чтобы его мальчика вообще касался хоть кто-то, и… о боже, какой парадокс! Гарри бросает затею с заполучением дамочки с красным «уволена» на лбу, и весь вечер не отходит от Луи, как самая настоящая провинившаяся собачонка: послушно сидит у ноги и стыдливо смотрит своими тусклыми зелеными глазами. От этого сравнения подташнивает, и скорее Гарри не провинившаяся собачонка, а коварный чеширский кот, затеявший нечестную игру. Каким-то, блять, чудом, не иначе, умудряется заговорить Луи, увести за ближайший угол и просто не оставить шансов продолжать злиться.       — Лу, — почти мурлычет Гарри, слегка толкая Луи в грудь и вынуждая облокотиться спиной о стену. — Ну чего ты так взъелся на меня? — ластится он, словно действительно настоящий кот, оборачивая руки вокруг шеи Луи и утыкаясь носом ему в щеку. Луи игнорирует, засовывая руки в карманы брюк, а мальчик недовольно фырчит и мимолетно прижимается губами к его щеке, прежде чем отстраняется уже с хитрой ухмылкой. — Хочешь я все исправлю?       Гарри почти умоляюще смотрит в глаза Луи, а он только тяжело вздыхает и уже кладет ладонь на грудь парня, не отталкивает, просто предупреждает, но это явно не работает так, как должно, потому что Гарри запутывает свои длинные пальцы в его волосах на загривке и тянет на себя. Их лица слишком близко, настолько, что Луи может видеть, как мелко дрожат длинные реснички мальчика, когда он медленно прикрывает глаза и поддается еще ближе, не так близко, чтобы их губы соединились, но так, чтобы Луи мог чувствовать горячее дыхание и остатки кислого Шардоне.       — Хочу поцеловать тебя, — слишком жарко выдыхает Гарри. Луи нервно сглатывает и на рефлексе облизывает губы. — Можно?       — Ничего себе, — язвительно и колко хмыкает Луи, хотя в голове уже порядком что-то противно шипит, а сердце забилось чаще. — Раньше ты не спрашивал, — Гарри виновато хмурится и слабо прикусывает нижнюю губу. Луи сжимает зубы, проклиная этого чертового придурка, но никак, блять, не может отрицать, что сам хочет его поцеловать, но, скорее укусить и посильнее. — Нас могут увидеть, — все же отвечает он, хотя больше похоже на полускрип или что-то ломающееся внутри. Что-то, что никогда не может отказать Гарри, как бы не пытался.       В полном противоречии своим же словам, Луи плавно скользит ладонью по груди парня, срывая у него рваный вздох, а затем оставляет короткий чмок в уголке вишневых губ. Вот только он не учел, что кислое шампанское бьет Гарри в голову похлеще крепкого сорокаградусного виски. Луи даже не успевает толком среагировать или осознать, но уже чувствует привкус клубничного бальзама для губ, того самого Шардоне, и просто… Гарри. Луи только выдыхает в вишневые приоткрытые губы, что уже расплываются в задорной и наглой ухмылке, и он так сильно хочет их прикусить. Собственно, не то чтобы он отказывает себе в этом, слабо кусая пухлую нижнюю губу. То, какой полустон-полувздох слетает с этих самых губ просто до чертиков срывает крышу, и даже абсолютно плевать, что они стоят прижавшимися за ближайшим углом на официальном представлении проекта заказчикам, и в любой момент кто-то может случайно их заметить.       Луи сжимает талию мальчика и резко притягивает, почти впечатывая в себя и целует сам. Целует так, как хочется ему. А хочется грубее, с зубами, с оттяжкой, со сбитым дыханием и сумасшедшем стуком сердца; чтобы эти вишневые губы налились кровью, саднили и пощипывали хотя бы остаток вечера. Чтобы хоть немного утолить эту блядскую ревность. Гарри отвечает на поцелуй скорее робко, словно боясь перенять инициативу и позволяя делать все, что только хочется, и подкупает это слишком сильно, настолько, что Луи прикусывает кончик языка мальчика, когда тот пытается аккуратно провести им по кромке верхних зубов Луи. Гарри звонко айкает, а Луи не может сдержать улыбку, и сбавляет пыл, с явным перебором нежности и трепета легко касаясь губ мальчика.       — Прости, переборщил, — шепчет Луи и снова оставляет мягкий извиняющийся поцелуй на приоткрытых губах Гарри. Мальчик наигранно обиженно угукает, а затем хмыкает чрезмерно довольно для того, кого сейчас укусили. — Не нервируй меня, Стайлс, — предупреждающе шипит Луи, а Гарри бросает короткий смешок и слегка отстраняется.       — Я даже не думал, — невинно хлопает ресницами Гарри. — Мне нравиться, когда ты кусаешься.       — Да что ты говоришь, — по кошачьи щурится Луи, всматриваясь в блестки остатков шампанского в зеленых глазах. Он ухмыляется, склонясь к уху мальчика и горячо выдыхая: — Будешь себя так вести, и я действительно тебя покусаю, засранец кудрявый.       Луи отстраняется, а Гарри пару раз ошарашенно моргает, а затем ярко улыбается. Улыбается так, что Луи едва вспоминает как дышать. Мальчик прижимается к нему, утыкаясь носом в его волосы и облегченно выдыхая, очевидно, принимая случившееся за успешное примирение, а Луи проводит ладонью по бархатной ткани бежевого пиджака и прижимает к себе сильнее. Он чувствует что-то тягучее в районе грудной клетки. Оно растекается необъяснимым теплом и заставляет все внутри трепетать чувством, которого быть не должно, но оно есть и, наверное, было там всегда, просто он не хотел это признавать и не хочет. Но не чувствовать… не получается. Он понимает на что это похоже, и осознает окончательно, когда Гарри оставляет короткий поцелуй слишком близко к шее, а у Луи с губ слетает тяжелый вздох. Мальчик шепчет что-то о том, что им уже пора вернуться, а Луи теряется в осознании. Блять. Он что действительно влюбился в Гарри?       Ревность — антипод любви, показатель эгоизма и глупости. Безобидный и безопасный мирок треснул и посыпался мелкой рябью сквозь невыполнимые обещания. Чувства не герметичны, рано или поздно они найдут выход, но к чему приведут — загадка, и не всегда ее нужно разгадывать и пытаться понять.

___________________

сейчас

      (от кого: неизвестный) Луи, мой милый, самый любимый и послушный пушистенький котенок. Мне так грустно, что ты продолжаешь совершать одни и те же ошибки. Хочется прям оттащить тебя и умыть твою мордочку. Душу мне разрывает от этой наивности! Понимаешь? Пытаюсь убедить себя, что твои обрезанные коготочки страшные и острые, но мы оба знаем, что это не так. Котенок, я вырву остатки коготочков так больно, что ты уже никогда не отрастишь новые. Целую крепко-крепко, скоро увидимся ххх       Луи тупо смотрит на сообщение, отправленное вчерашним вечером, и в сотый раз перечитывает слова, что с каждым разом звучат в его голове все выше и громче, уже чуть-ли не срываясь на писк. Ему кажется, что все вокруг вращается так же быстро, как колотится его сердце, как быстро тикает стрелка часов, как нервно Найл ходит из угла в угол и как Найл замирает, когда они оба слышат стук каблуков.       Луи глубоко вдыхает. Найл хватает его за плечи и слегка трясет, бубня что-то о проекте, но Луи не понимает половины слов. Он слышит стук каблуков все четче и хочет, чтобы ему это казалось.       Стеклянная дверь распахивается, на стол с грохотом приземляется большая стопка папок. Кислород в кабинете заполняется ароматом букетных цветов с пряными нотами специй, а Луи чувствует, как по телу пробегает мелкая дрожь, и как бьет в нос этот броский богатством и выученный наизусть Amaffi Power, что когда-то дарил сам. Он медленно моргает, наблюдая нервное дерганье уголка губ Найла в подобии улыбки, когда он что-то говорит. Луи слышит только глухой и слишком сбитый стук-стук-стук, и не уверен, что это все еще стук каблуков, а не его сердца.       Он переводит взгляд как раз в тот момент, когда длинные ногти нещадно вонзаются в кожу кресла, слышит тихий вздох и скрежет кожи. Луи замечает, как идеально выглажен белоснежный брючный костюм, как идеально он сидит на изящной фигуре; как идеально высокие брюки подчеркивают хрупкую талию и длинные ноги; как идеально струиться тонкая блуза большим вырезом на груди, и как в целом идеально двигается девушка, садясь в кресло, закидывая ногу на ногу и расслабленно откидываясь на мягкую спинку.       Ее ноготь царапает ключицу, подцепляет золотую цепочку и медленно скользит по золоту, а затем резко отпускает, позволяя снова упасть на ключицы. Она плавно поддается вперед, ее худые пальцы обхватывают стакан, а длинные ногти пару раз скребут по рельефному стеклу, когда она подносит стакан к накрашенным ярко-красным губам. И каков ее взгляд, когда она размыкает эти самые губы и отпивает, смотря прямо ему в глаза. Словно бросает вызов, заранее зная кто из них останется ни с чем. Она медленно глотает с расцветающей улыбкой на ярких губах и возвращает стакан на стол, слизывает каплю воды с нижней губы и издевательски выгибает бровь, скользя оценивающим взглядом по его телу, а затем возвращается к глазам.       Луи сжимает зубы от злости. Даниэль сжимает зубы в ослепляющей улыбке.        Найл нервно топчется с ноги на ногу, а девушка тихо хмыкает и вздергивает подбородок, указывая на лежащие папки, из которых выпали несколько бумаг, разваливаясь на столе беспорядком. Луи отводит взгляд, он медленно отодвигает свое кресло от стола и садится, а Найл уже спешно собирает бумаги обратно и всего секунду смотрит в его глаза, прежде чем распахнуть лежащую сверху стопки папку с логотипом компании и опустить взгляд.       Минуты, в которые Найл старается как можно быстрее проверить все подписи на документах, тянутся слишком долго и в слишком густой напряженностью тишине. Луи чувствует на себе пронзительный взгляд девушки и чувствует, что ему жарко. Но он только наблюдает, как быстро бегает сосредоточенный взгляд Найла по листам, а затем, как быстро мужчина их складывает обратно в папку и хватает следующую. Даниэль на это тихо хихикает, раскачиваясь в кресле, а Луи прикусывает внутреннюю сторону щеки и без остановки, как ебанную молитву, твердит себе продолжать нормально дышать и не подавать виду. Спустя слишком душные четыре минуты и девятнадцать секунд, которые он отсчитывал в уме, Найл наконец захлопывает последнюю папку и поднимает на него взгляд.       — Все проекты одобрены, — Найл звучит слегка сдавленно, но Луи прощает ему эту оплошность, потому что замечает, как дергается левый глаз. — Могу я, —       — Так люблю умных мужчины, — перебивает Даниэль, высоко промурлыкав слова. — Ты прав, дорогой, нам с Луи нужно немножко поговорить о… личном, — она многозначительно дергает бровей и улыбается.       Найл даже не поворачивает головы в сторону девушки, лишь выжидающе смотрит на Луи, а он видит слишком много сожаления в глазах друга. Его тошнить от этого. Тошнит от собственной ничтожности.       Луи еле заметно кивает. Найл резко хватает папки, прижимает их к груди и буквально вылетает из собственного кабинета, оставляя за собой бесшумный хлопок стеклянной двери, которая с такой скоростью рассекла воздух, что Луи приходится поправить упавшую к глазам челку. Он поднимает взгляд на девушку и выдавливает из себя оскалившуюся улыбку. Даниэль бросает издевательский смешок и ее язык так хищно скользит по нижней губе, что кажется будто она прямо сейчас готовится к самому вкусному десерту в ее жизни, и Луи знает, что она даже не подавится.       — Ты не ответил на мое сообщение, — презрительно цедит Даниэль, слегка суживая глаза. — Игнорируешь меня, котенок?       — Я просил писать только на почту, — просто пожимает плечами Луи, кладя локти на подлокотники и расслабленно откидываясь в кресле. — Если бы ты написала на почту, то я бы непременно ответил, что тебе не стоит ни о чем волноваться. Найл искал адвоката, чтобы уточнить о тех вытекающих издержках нашей компании из-за поставки голландских роз, которые мы, к сведению, так и не высадили на участке заказчика. И сейчас несем ненужные нам убытки, — он замокает, смотря на девушку из-под ресниц и снова заставляет себя улыбнуться, надеясь, что выглядит это непринужденно. — Если ты, конечно, понимаешь о чем речь.       — Люблю, когда ты оправдываешься, — язвительно тянет Даниэль, Луи поджимает губы и смиренно кивает. — Верю, котенок.       — Надеюсь, ты больше не будешь придаваться таким отвратным и бессмысленным угрозам, Даниэль. Мы оба знаем, что я не сделаю ничего, что навредит моей дочери, — голос Луи звучит уверенно и твердо, но девушка слегка склоняет голову в бок и скользит взглядом по его лицу, внимательно вглядываясь и задумчиво хмыкая, слишком грациозно пожав плечами. — Не делай вид будто не знаешь этого.       — Знаю, милый. Но ты ведь уже однажды обманул меня. Как я могу не сомневаться в тебе?       — У тебя есть договор с моей подписью, где указанны все условия, и я не нарушил ни одно из них.       — Нарушил. А я так благосклонна к тебе, что простила, — Луи успешно сдерживает раздраженное фырканье, но он знает, что Даниэль может это чувствовать, и она сразу же озаряется очередной улыбкой. — Ты нарушил одно из самых главных условий, и я закрыла на это глаза. Ты не мог даже пытаться, но ты сделал это, а я чудо-чудесное, которая позволила этому случиться и с любопытством понаблюдала за устроенным маленьким цирком.       Луи закипает, он сжимает зубы и сверлит девушку взглядом. Блять, он просто не понимает чего она от него хочет. — Тогда я не вижу причин портить нервные клетки, дорогая. Мы оба знаем, что этого не повторится, — Даниэль выпячивает губы уточкой и многозначительно качает головой, строя из себя тупую дурочку, которой никогда не являлась, и злит Луи только сильнее. Именно поэтому он решат испортить ей настроение. — Или… ты передумала насчет моего предложения?       Даниэль смотрит на него пару молчаливых секунд, застыв с выпяченными губами и слегка склоненной головой вправо, а затем громко и высоко хохочет, разнося этот хохот по всему кабинету и словно проникая Луи под кожу, вызывая желания содрать ее с себя. Он снова сжимает зубы и вздыхает. Спокойно, вдох-выдох. Луи слишком давно в этом дерьме, чтобы реагировать. Он испускает наигранно разочарованный вздох и невпечатленно пожимает плечами.       — Ни за что, котенок. Зачем мне нужна компания без самого выдающегося молодого архитектора Англии? — смеется Даниэль, театрально смахивая подушечкой пальца несуществующую слезу около уголка накрашенного глаза. Луи хочет, чтобы она случайно ткнула себе в глаз длинным ногтем. — Люблю твои глупые шуточки.       — Не сомневаюсь, — с широкой улыбкой кивает Луи, — но я вовсе не самый выдающийся архитектор Англии.       Даниэль коварно облизывается, на секунду прикусывает губу идеально белоснежными зубами и отпускает ее с громким причмокиванием. — Неужели тебе не рассказали, что ты номинирован на пять… нет, подожди, — девушка замолкает и хмурится, выдерживая слишком отвратительную драматичную паузу. — Шесть награждений в этом году? Не знаешь, что четыре из них — только твои награждения? — ахает она, прикладывая ладонь к участку голой кожи на груди. — Ты такой скромный, котенок, — Луи просто смотрит на девушку, которая огорченно надувает губы и отталкивается руками от стола, раскручиваясь в кресле и растягивая: — Та-а-ак жалею, что упускаю шанс принарядится и подержаться за твой локоток на сцене.       Луи мысленно закатывает глаза. Если бы он не знал Даниль так хорошо, то мог бы сейчас снова подумать, что она самая мерзкая сука, любящая строить из себя плохую актрису. Но они знакомы слишком давно, и Даниэль вовсе не такая сука, роль которой ей так нравится на себя принимать. Она актриса, пускай и не продвинувшаяся дальше подвальных проб на съемки хотя бы в дешевое кино, но вовсе не сука. Ну, может, только в некоторых случаях.       — И я невъебенно сильно благодарен за это, дорогая, — Луи звучит грубо и назло использует мат, на который Даниэль реагирует злостным кошачьим шипением и скалит свои белоснежные зубы. — Ты бы очень заскучала на этом мероприятии. Ну, знаешь, все эти бесконечные лобызания и ужасно притворные улыбки, — он замолкает для напускного фырканья и взмахивает рукой, — а в итоге тебе дают такую же металлическую штуковину, как и в прошлом году, и она пылится на полке в переговорном кабинете.       Даниэль искренне смеется, посылая ему уж слишком игривый взгляд, но Луи не готов к ее играм. Он точно знает, что не выйдет победителем, поэтому просто филигранно изображает поклон изящным взмахом кисти и кивает. Не стоит забывать, что он тоже может строить из себя плохого актера, и Даниэль прекрасно это знает, поэтому еще всего пара секунд искрящегося восторгом высокого смеха и девушка посылает ему предупреждающий взгляд.       — Ты знаешь, что я не буду оглашать себя обладателям акций. Мы оба знаем, что я подпишу, даже если ты выведешь меня настолько, что я буду желать откусить твою голову, — Даниэль смотрит на него так, будто прямо сейчас проткнет горло своими острыми ногтями и выпьет всю кровь. Ну, или действительно откусит ему голову. Луи не сомневается, что она способна на это. — Но если ты все еще надеешься, что однажды моя щедрость перейдет границы пожертвований в фонды умирающих млекопитающих, и я соглашусь продать свои акции или принять твое предложение, то ты снова облажаешься, Луи, — она поднимается с кресла. — Я не посмею опуститься до угроз, где прибегну к упоминанию Лили, но мне ни что не стоит тянуть так долго, чтобы когда я наконец решу поделиться нашем маленьким секретом с Гарри, то будет настолько безвыходная ситуация, что у тебя не останется выбора. И плохой буду точно не я.       Девушка замолкает, чтобы быстро схватить стакан и залпом допить воду, а затем с грохотом возвращает его на стол, и снова встречается с Луи взглядом. Он физически чувствует, как грань между «закипает» и «яростью» взрывается так быстро, что у него буквально все внутри горит настоящим пламенем. Он хочет разорвать Даниэль на мелки куски и сбросить с ближайшего обрыва.       — А когда Лили узнает всю правду, я не уверенна, что ей понравиться, что любимый папочка лгал ей всю жизнь, а мамочке она и вовсе никогда не была нужна, — Даниэль надувает губы, подносит сжатые в кулак пальцы к глазам и изображает детское хныкание. — Плак-плак. Неужели ты потеряешь доверие не только Гарри, но и собственной дочери? Хотя… ты так много проводишь времени на работе, — она ритмично стучит пальцем по подбородку и задумчиво хмурится, а затем оскалившись улыбается: — Скажи, Луи, а Лили уже называет Гарри отцом?       Это пиздец. Луи не сдерживается. Он резко подрывается с места, и единственное, куда находит выместить свою злость — это поднос с несколькими стаканами и полным графином воды. Стекло стаканов противно скребет дорогой мрамор пола, вода стекает по черной коже рядом стоящих кресел, а сам графин с глухим звоном катится по длинному столу. Даниль скучающе наблюдает, как графин докатывается до края и с таким же глухим звоном разбивается о мрамор. Девушка в отвращении морщит нос, испуская тихое «ауч», а Луи на секунду прикрывает глаза и шумно выдыхает.       Даниэль бросает «Пока, котенок» и исчезает за стеклянной дверью кабинета. Луи падает обратно в кресло и матерится так громко, что уверен — его слышит весь сраный офис. Через несколько минут перед ним стоит кусающий губу Найл, который с сожалением смотрит на этот ужасный выброс характера, что выглядит так же неказисто, как и все, что теперь осталось у Луи. Он подрывается с места, хватает лежащий на столе телефон и выходит из кабинета, даже не удосужившись попрощаться с Найлом.       Этим же вечером Луи приходит к выводу, что ненавидит Даниэль так же, как ненавидит ебучий Лондон. Вот прям каждой клеточкой тела. Всего сутки, как вернулись из прекрасной Италии, и у него только две мысли: он ненавидит Лондон и Даниэль, и как он вообще эти шесть лет жил без Гарри? Как насколько хорошо у Луи получалось все держать в себе, так хорошо лгать и как все эти года он не осознавал, что живет в однообразной и пустой серой квартире, где единственными красками жизни был смех его дочери и ее разбросанные игрушки?       Луи кажется здесь все таким серым, что даже тучи блядского Лондона начинают иметь более разнообразные краски, чем предпочтения Луи в холодных оттенках графита, и самое главное, что бесит его больше всего — здесь нет всякой дурацкой хрени, которую Гарри так сильно любит, и которая так сильно раньше раздражала Луи.       Нет глупых цветов, расставленных в каждой вазе, один вид которых вызывал подходящую тошноту и скручивание где-то в желудке. Нет идеально разложенных книг и журналов на полках, которые выводили своей сочетаемостью цветов и подходящей расстановкой. Нет ароматизаторов и свечей, на которые уже хроническая аллергия и непереносимость. Нет бесконечных баночек с маслами, которые захламляют полочки ванной и бесят одним своим видом. Нет деревянных подставок под кружки и бордовых подставок для тарелок, что, на самом деле, самая бесполезная вещь, которую только можно продолжать использовать, потому что слишком давно изобрели выдерживающие высокие температуры поверхности. Нет мягкости пледов и разноцветных подушек, которые выглядят слишком глупо и будто из другой реальности.       В этой квартире пусто и холодно, и раньше Луи никогда этого не замечал.       Конечно, когда Гарри приезжал, то в этой пустой серости появлялись цветы и разные ароматы свечей, но, каждый раз, как только Гарри уходил, Луи гасил свечи, а цветы относил в комнату дочери, и все было очень просто — он запрещал себе привыкать. Запрещал себе чувствовать. Луи просто, черт возьми, не хотел чувствовать, и если бы это было возможно, то к черту стер бы себе память, чтобы даже не знать, как было иногда действительно тяжело дышать.       Луи не хотел думать, не хотел чувствовать. Просто не хотел помнить, потому что он знает, что у него не получилось справиться с этим. Он знает, что все это глубоко внутри годами пропитывалось в кожу, в каждую клетку его тела, в каждый уголок памяти, потому что все было сплошным Гарри. Луи ненавидел Гарри за это. Ненавидел и презирал, потому что искренне хотел верить, что никогда не любил «присутствие» Гарри в своей жизни. Луи думал, что это было тупым смирением и банальной привычкой, а теперь пустота физически давит его, и он ненавидит, что чувствует это так сильно. Ненавидит, потому что знает чем является «это». Душность Даниэль по сравнению со всем этим — детский лепет и цирк на дроте.       Луи тупо пялится на свечу в свой руке. Он уже миллион раз прочитал с каким она ароматом, где произведена и наизусть выучил состав. У него буквально под запретом ароматические свечи и вся эта мелкая ерунда, нарушающая его крохотный безопасный мирок, который он так долго пытался построить, и он чувствует, что этот мирок посыпался также, как посыпался и каждый прошлый. Всего за три месяца Гарри сломал все, что так упорно Луи пытался построить и, самое главное, что пытался спрятать подальше. Но, вот, пожалуйста. Луи, блять, облажался… снова.       Он снова привык к теплоте и уюту, привык к ароматам свечей, привык к вкусной домашней еде, привык к этой самой бесполезной мелкой ерунде по всему дому, привык видеть сонного Гарри и привык к нежной весне. Луи теперь физически чувствует эту серую пустоту, потому что они не могут жить вместе. Какого черта именно сейчас он начал замечать, что все эти мелочи имели слишком большое значение?       Телефон в кармане неожиданно вибрирует, и Луи хмурясь вытаскивает его из кармана и нажимает на уведомления, не особо придавая значения, что там еще есть какие-то вложения.       (от кого: неизвестный) Набросала варианты нашей слезливой истории. Какой тебе нравиться больше? Мне кажется, что самый лучший, где с упоминанием, как ты предлагал мне выйти за тебя замуж ххх       Блять. Луи сразу удаляет сообщение. Он сжимает зубы и глубоко вдыхает, с грохотом ставя свечу обратно на полку. Дрожащими пальцами он откидывает челку назад и оборачивается, застывая на месте и задерживая дыхание. В проходе лоджии стоит сонная Лили, которая трет кулачком правый глаз, а другой рукой держит плюшевую кошку. Она зевает и лепечет что-то слишком неразборчиво и нежно. Луи выдавливает из себя улыбку и садится в кресло, а девочка уже неуклюже заползает к нему на колени и укладывается в его руках.       Он аккуратно прочесывает пальцами темные прядки волос и думает, что теперь они больше переливаются бронзой, чем темным-золотом… прям как у Даниэль. Луи на секунду прикрывает глаза. Все нормально, он слишком давно в этом дерьме. В момент, когда он пытается убедить себя перестать так тяжело дышать, в его голове неожиданно прокручиваются слова Гарри, а по телу пробегается легкая дрожь. Луи полностью игнорирует свое состояние, и аккуратно натягивает мягкий плед на плечи девочки, которая сквозь сон что-то неразборчиво бормочет и сильнее прижимается к его груди. Он улыбается и продолжает прочесывает темные прядки волос.       Знаете, Луи хотел бы обидеться на слова Гарри, потому что… блять, как он мог подумать, что Луи способен на такое? Как вообще узнал? Луи уверен на все сто и даже миллион, что даже никогда не упоминал о стабильных попойках с Даниэль после работы. И уж тем более никогда не упоминал, что эти попойки были в их квартире, потому что Луи не мог нормально дышать без аромата весны, а Даниэль оказалась неплохим поэтом нескладных стихов после третей рюмки водки.       Все было куда проще. Луи не мог перестать вспоминать, а девушка не переставала сочинять четверостишья из его непроизнесенных слов. На этом и сошлись. Ну, точнее, просто начали трахаться. Но Даниэль никогда не была той, в чьих глазах он видел буквально мир и самого себя, просто маленькой подушкой безопасности, которая не задавала вопросов и не пыталась лезть в душу, та с кем Луи мог стабильно выпить и забыться. Жаль, что в какой-то момент это тоже посыпалось сквозь пальцы. Посыпалось так сильно и быстро, что, кажется, посыпался сам Луи, и началось это совсем не по щелчку пальца и не было какой-то случайностью.       Никакой случайности, только глупость и попытка взять на себя больше, чем может потянуть. Разрушилось все, что было главной целью его жизни, и речь вовсе не об отношениях с Гарри и их проблемах, именно в этом нет никого крайних, кроме Луи… ну, в основном, конечно. Даниэль вовремя подловила момент, а Луи оказался придурком, который пару раз трахнул девушку, которая залетела и ловко вынудила его попрощаться с тем, на что он потратил всю свою жизнь.       Даниэль хоть и не лезла в душу, но хорошенько так пнула, когда их отношения остались только «деловыми». Деловыми на грани договора, где она получает процент компании и не имеет какого-либо отношения к ребенку, а Луи становится отцом одиночкой и навсегда привязанным к еще одной подписи в документах. Фраза «Ты веришь не в себя, Луи, а в то, что говорил тебе он. Ты веришь в его слова, поэтому ты так облажался и подписал этот договор, а не потому что я — сука, без подписи который ты теперь не можешь представлять свои проекты» — стала главным саундтреком его жизни. А еще проблема в том, что скрывать это оказалось пиздецовой ошибкой.       Единственный человек, который знает немного правды — Найл, и этот единственный человек все еще хранит эту тупую ошибку Луи. И Луи знает, что Найл ни за что не расскажет об этом Гарри. Потому что Луи идиот, а Гарри даже представления не имеет по каким действительно причинам Даниэль не участвует в жизни Лили, и какой на самом деле Луи лжец.       Стоит начать с того, что Даниэль принадлежит двадцать процентов акций компании, и Луи позволил этому случиться. Позволил ровно настолько, насколько это дает ей власть однажды впить свои острые ноготочки Луи в горло чуть покрепче, и не просто подписывать нужные бумаги и стабильно получать деньги. Даниэль имеет полное право публично огласить себя обладателям двадцати процентов акций и оспорить их в любой момент подтверждением днк тестом с Лили, с легкостью отобрав у Луи еще тридцать и поделив права на компанию пополам.       А еще прекрасная Даниэль уже два года как замужем за одним из самых ценных партнеров, без чьих связей с поставкой всех материалов компания не работала бы так стабильно и не успевала бы в сроки. К тому же, стоит добавить, что каждый раз она совсем не тонко напоминает, что Луи даже не стоит пробовать хоть как-то пытаться избавиться от нее, и опять-таки… Луи оказался по уши в этом дерьме слишком давно. Ему плевать на компанию, плевать на деньги, которые он постоянно теряет, и плевать на то, что приходится прогибаться под Даниэль и не сметь пытаться хотя бы подготовиться к ее каким-то неожиданным выбросам, которые она стабильно вносит в его жизнь. Луи не плевать на их дочь, а Даниэль так часто использует это, что у Луи нет шансов перечить.       Острые ноготки Даниэль медленно водят по его горлу, каждый раз предупреждающе царапая и напоминая, что ей ничего не стоит заставить Луи подавится, и он просто смирился с этим. А самое удручающее здесь то, что, все-таки, однажды эта компания перейдет Лили, и однажды она познакомится с собственной матерью. И как все это дерьмо, что Луи заварил и приправил, объяснить дочери он понятия не имеет, точно так же, как и понятия не имеет, как объяснить Гарри.       Луи не просто в дерьме, это настоящий пиздец, который медленно подступает все ближе и выбраться из этого уже никогда не сможет. Он бессовестно врет самым близким, и осознание этого медленно поедет изнутри. Ложь настолько глобальная часть его жизни, что можно пересчитать на пальцах, где он говорил правду. И Луи так эгоистичен в этом, что придерживает себе оправдание, что его ложь не стоит оценивать, а просто, блять, нужно понять.       У него, черт возьми, не было выбора. Совершенно никакого выбора. И это все внутри годами гниет и распространяется по всему его телу неизлечимой заразой, пожирает невозвратно и больно, и у Луи нет никого, кому бы он мог рассказать об этом. Он хочет, чтобы его просто попробовали понять, тянуть становится все тяжелее, и в особенности тяжелее, когда теперь еще есть Гарри и их череда нескончаемых непониманий. Даниэль с каждым разом пользуется этим все сильнее, а Луи с каждым разом сыпется все больше, и как никогда осознает «Ты веришь не в себя, Луи, а в то, что говорил тебе он». Потому что Гарри — тот, в чьих глазах Луи видит мир, пускай и тот их разбитый и невозвратный, но все еще их. А Луи так, блять, сильно нужна надежда.       Гарри — единственный, кто действительно попытался бы понять, но проблема в том, что Луи прекрасно понимает, что Гарри скорее до дикости взбесится и все станет только хуже, и дело даже не в том, что Луи не хочет услышать очевидное осуждение из-за тупого договора и его тупой головы, а в том, что он точно знает, что Гарри никогда не простит столько лжи. Луи начал лгать настолько давно, что иногда проваливается в выдуманных оправданиях. Гарри точно не тот, кто осудит за случившееся, но точно тот, кто никогда не простит то, до чего Луи сейчас довел.       Он опускает взгляд на спящую девочку в своих руках и прислушивается к ее дыханию, она дышит тихо и спокойно, а он за этот день почти забыл, как это делается. Луи мягко касается большим пальцем розоватой щеки, аккуратно обводя родинку, а девочка вздыхает чуть громче, забавно выпячивая губы и причмокивая. Он чувствует, как это вызывает вибрации любви по всему его телу. Боже, Луи так сильно ее любит. Он, черт возьми, готов на все, что угодно, лишь бы Лили никогда не узнала правду. Он не уверен, что это правильная мысль, но он точно уверен, что Гарри в ее жизни — именно то самое правильное и восстанавливающее весь этот бардак, который Луи устроил. Гарри физически не мог заметить Лили мать, но точно сделал это всеми другими возможными способами, и Луи никогда в жизни не сможет расплатиться с ним за это.       — Я нервничаю, — первое, что говорит Гарри, как только они заходят в небольшую комнату ожидания. Луи отпускает ручку прыгающей от восторга девочки, которая сразу же несется к большому аквариуму, и оборачивается, встречаясь с крохотной искрой мольбы в зеленых глазах. — Пожалуйста, Луи, скажи мне, что мы приняли правильное решение, — Гарри шепчет так тихо, как это у него получается, почти произнося слова только губами. Но даже если бы он просто смотрел так, как сейчас это делает, то Луи все равно бы понял и, возможно, поэтому он молчит, а мужчина продолжает выжидающе на него смотреть.       — Я общался с этой женщиной всего каких-то пару минут, но она показалась мне довольно квалифицированным специалистом, — Гарри тихо фыркает на это, а Луи тяжело вздыхает. — Я не знаю правильное решение мы приняли или нет, но я точно знаю, что из нас троих она меньше всего хочет выворачивать все наизнанку.       — Это ее работа, — безэмоционально цедит Гарри.       — Точно. Прям мечта — копаться в чужом прошлом, и пытаться найти этому решение, — раздраженно фыркает Луи. Он не злится, у него просто дерьмовое настроение, и в этом никто не виноват, кроме него самого. Гарри закатывает глаза, и уже собирается пройти мимо, но Луи хватает мужчину за локоть и тянет ближе. — Я тоже волнуюсь, Гарри, но я хочу верить, что это поможет нам.       Гарри молчит, пристально смотря в его глаза, а затем опускает взгляд на их руки, и только спустя несколько секунд Луи тоже смотрит — его рука соскользнула от локтя к кисти, а кончики пальцев касаются горячей ладони мужчины. Он не уверен, что сейчас делает правильно, его тело просто не поддается контролю, когда мозг выдает сигналы, что его Гарри в опасности. Луи сплетает их пальцы не потому что переживает о состоянии Гарри, а потому что чувствует в этом необходимость. Это нужно Луи.       — У тебя холодные руки, — Гарри сжимает пальцы. Луи чувствует, как начинает гореть его ладонь, а подушечки пальцев покалывать. Он тупо кивает, а мужчина нежно ему улыбается. — Ты такой придурок, Томлинсон, но каким-то образом все, что ты делаешь, продолжает оказывать на меня странное влияние. И ты беспардонно пользуешься этим.       Луи сглатывает. Он сморит в темно-зеленые глаза, четко распознавая в них только теплоту и искренне желание поддержать. — Я знаю, — кивает он, Гарри бросает тихий смешок. — Прости.       Гарри тянет его к большому дивану. Они садятся слишком близко к друг другу, их колени соприкасаются, их пальцы все еще переплетены, их локти прижаты точно также, как прижаты плечи. Луи почему-то вспоминает, что прямо сейчас касается татуировки набитого сердца, почти такого же, как набито у него, и они четко указывают на грудь друг друга. Туда, где действительно находится сердце. Осознание этого медленно растекается по венам, и Луи не понимает почему сейчас чувствует это, но и думать об этом у него банально нет сил. Он знает ответ, ему не понадобилось много времени, чтобы вспомнить, просто… не то чтобы это теперь для них имеет хоть какого-то значения.       Гарри отпускает его руку только когда их приглашают войти в кабинет, и прежде чем расцепить пальцы, они одновременно сильнее их сжимают.       Луи пристально смотрит на сидящую напротив них женщину, которая единственное, что пока что сделала, — познакомилась с Лили и объяснила, что она может взять все, что ей понравиться «Чтобы отвлечься, пока мы поговорим, но ты всегда можешь присоединиться к нам. Не стесняйся задавать вопросы». Луи не уверен, что это подходящая методика для его дочери. Лили отстраненно кивнула и просто уселась на одном из больших кресел, буквально сразу же уткнувшись в айпад, но не то чтобы Луи вообще знает как эти все уловки работают, чтобы судить женщину. А еще он видит, как нервно Гарри теребит кольца на пальцах и как дергается его нога.       — Хотите воды, Гарри? — мягко спрашивает женщина. Гарри отрицательно мотает головой, женщина кивает. — Тогда, давайте обсудим то, чем мы тут собираемся заняться.       Луи мысленно закатывает глаза. Он вовсе не скептик всего, что касается психологов и прочей херни, без которой теперь современно общество с чего-то решило, что не способно справиться, но искренне не понимает желания жаловаться на свои проблемы совершенно незнакомому человеку, который, в лучшем случае, имеет диплом этого самого психолога, что уж говорить о медицинском. И он будет продолжать так думать, даже если осознает, что иногда гораздо легче поговорить с ближайшим прохожим, чем с самыми близкими. Просто, этот точно не его случай.       — В первую очередь вы должны понимать, что у меня нет цели вытягивать из вас слова. Говорите то, что считаете нужным, но стоит помнить, что невозможно быть готовым к чему-то. Любые ваши слова несут за собой реакцию, так устроен человек, и в этом нет ничего, чего стоит бояться, — голос женщины мягкий и плавный. Луи уверен, что их учат этому на курсах. Или что они там заканчивают? — У вас командная работа, и главные в ней вы, а не я.       Луи снова мысленно закатывает глаза.       — Хотите сказать, что мы посмотрим друг на друга и разойдемся?       Луи замечает, что голос Гарри звучит слегка сдавленно и отстраненно, но предпочитает совершенно никак не реагировать. Его мозг сейчас продолжает сканировать этот доброжелательную улыбку женщины и пытается понять есть ли подвох в совершенно спокойном взгляде. Он не хочет даже попробовать поверить, что этот взгляд может быть чем-то большим, чем ежедневная рутина, отработанная уже чуть ли не механически. Ладно, возможно, Луи действительно очень скептичен к психологам.       — Вы не обязаны отвечать на мои вопросы или пытаться строить со мной диалог, — слабо улыбается женщина. — Просто начните, и все получится само собой.       Луи буквально может чувствовать, как Гарри сейчас сдерживает раздражительное фырканье. Луи так хорошо его понимает. У них обоих проблемы с доверием к людям, у них обоих явно нет желания вот так все высказывать, и он знает, что у них обоих крутятся мозг в одну и ту же сторону, где они будут пытаться найти слова, которые будут прозрачной водой, но только не самой сутью проблемы, а еще… да, прямо за их спинами сидит четырехлетняя девочка, ради которой они это все затеяли, и у них точно нет цели ухудшить ситуацию.       Луи вздыхает и удобнее усаживается в кресле, закидывая ногу на ногу и слегка сползая по спинке. Женщина переводит на него взгляд, и он старается игнорировать, что замечает, как она оценивает его позу. Он знает эти штучки с «закрытием» от собеседника, все-таки, Луи слишком много общается с людьми из-за своей работы, чтобы не уметь сканировать все эти «закрытые позы». И он знает, что прямо сейчас закрывается, это его естественная реакция, которой он не собирается придавать значения, а еще он знает, что Гарри не начнет говорить первым, поэтому…       — Не так давно мы впервые поговорили о нашем прошлом и о том, что происходит сейчас, — он замолкает, когда замечает, как Гарри поддается вперед, чтобы взять стакан воды, и замечает, что женщина тоже придает этому значение. — Не знаю точно, что я должен вам рассказать, но я не чувствую желания высказаться. Мне было вполне досточно того разговора, чтобы придти к выводу, что нам стоит больше думать о существующих проблемах, чем о то, что мы оба были слишком молоды и амбициозны к своим целям, — женщина кивает, Луи кладет локоть на подлокотник, опирается подбородком на руку и продолжает: — Одна ошибка порождала следующую и каждая из них привела к бесконечным проблемам, но есть та, что волнут нас обоих одинаково сильно… гораздо больше, чем в целом все наше прошлое.       — Вы не уверены в принятом решении обратиться за помощью?       — Более того, мы не знаем кому точно из нас нужна помощь, — тихо фыркает Гарри, женщина переводит на него взгляд. Луи тупо смотрит на свои кроссовки. — Все тянется так долго, что невозможно сосчитать сколько на самом деле было ошибок, и как именно они продолжают становиться только большей проблемой.       — Как давно вы вернулись в жизни друг друга?       Луи хмурится и резко поднимает голову. Они настолько очевидны?       — Не думаю, что мы когда-то действительно оставляли друг друга в покое, — голос Гарри спокойный и низкий, но Луи слышит в нем тонкую грань к срыву. — Но, если точнее, то этим летом будет пять лет. Хотя, опять-таки, я не думаю, что мы когда-то переставали напоминать о собственном существовании и общем прошлом… это, — Гарри ерзает на кресле, Луи наконец на него смотрит. — Это привычка… ну, знаете, позвонить, чтобы услышать голос, или… не знаю, хотя бы автоответчик? Убедиться, что этот номер все еще существует, как и человек, которому он принадлежит. Как и то, что между вами слишком много, чтобы молчать.       Луи чувствует, как в груди что-то сдавливает и становится тяжелее дышать, а когда Гарри бросает в его сторону нечитаемый бесцветный взгляд, то Луи кажется, что у него немеют пальцы на ногах, или, может, вообще отнимаются все конечности. И он знает, что начинает вскипать, потому что… какого, блять, черта? Каждый раз, когда Луи прошибала гребаная слабость, тот номер был недоступен.       — Что-то я не помню, чтобы ты звонил услышать мой голос, а не напомнить о «Слишком много, чтобы молчать». Или потому что тебе нужна помощь, — просто говорит Луи быстрее, чем его мозг обрабатывает слова.       Гарри безэмоционально на него смотрит, а Луи хочет удариться головой о стену, к которой придвинуто его кресло. Он физически не может контролировать себя, когда начинает злиться на Гарри. Особенно на Гарри, и его способности выводить Луи из себя одним только взглядом. Боже. Как у него, блять, получалось справляться с этим так долго? Черт возьми, он ведь буквально всегда такой вспыльчивый.       Защитной реакции оказывается то, что он молниеносно оборачивается и встречается с любопытным взглядом дочери, но Лили сразу же возвращает взгляд к айпаду в руках. Блять. Луи чувствует себя тем гребаным двадцатилетним придурком, который не умеет контролировать собственные эмоции. И дело в том, что с того времени ничего не изменилось. Иногда он заставляет себя заткнуться и обычно это срабатывает уже после того, как он подорвет «почву», и дело даже вовсе не в самом Гарри, или его взглядах и прочее, просто… Луи слишком эмоционален ко всему, что касается Гарри, и копить это в себе так долго было очередной ошибкой.       — Не то чтобы ты звонил, чтобы услышать мой голос, а не обвинить во всем, через что тебе приходится проходить.       Луи возвращает взгляд на Гарри, и его хрипловатый голос режет Луи слух, может быть, не только слух, но и все внутренности. Во всяком случае, он точно чувствует, как больно ударило сердце. Он медленно сглатывает, с сожалением и немыми извинениями всматриваясь в наполненные ощутимой пустотой зеленые глаза, и очень наивно надеется, что Гарри понимает.       Луи переводит взгляд на совершенно спокойно наблюдающую за ними женщину, и он соврет, если скажет, что почему-то чувствует это правильным. Луи ненавидит, когда кто-то становится свидетелем его слабости. А сейчас, в самом буквальном смысле, все слабости, что присуще ему, и которые никогда не перестанут ими быть, находятся в одном пространстве, и он чувствует, что хочет защитить их от самого себя.       Луи давит подходящую к горлу тошноту, заставляя себя сжать зубы и заткнуться настолько, насколько это будет возможным. Женщина переводит взгляд на Гарри, и Луи делает то же самое, замечая, как мужчина крутит серебряное кольцо на указательном пальце и наблюдает за своими действиями.       — Гарри, кем вы работаете?       Господиспасибо. Луи так, блять, благодарен, что она не пытается уточнять или заострять внимание на их словах. Он понятия не имеет как объяснить, что она улавливает суть, которую они успешно проглатывают и умудряется даже не особо участвовать в этом, но он точно не хочет быть тем, кто начнет.       В целом, почти полчаса — это совершенно банальные уточнения. Вроде родных городов, украдкой о детстве и семьях, немного о занятости работой, об общих друзьях и еще бесконечность тех самых уточнений, которые, как Луи кажется, не имеют совершенно никакого значения и никак не помогут решить ситуацию, и он открыто показывает свое недовольство на происходящее, бросая взгляд на наручные часы. Гарри раздраженно стучит пальцами по коленке, женщина улыбается.       — Гарри, вы часто проводили время на работе у Луи? И-и… Луи интересно.       Невольно в его голове всплывают картинки воспоминай, и всего на секунду он чувствует, что может улыбнуться, но жаль, что картинки продолжают метаться на пленке, и вспоминается совсем не то, что вызывает улыбку. Луи прикусывает внутреннюю сторону щеки и смотрит на мужчину, хмуро уставившегося на серебряный браслет, что слегка великоват на его запястье. Луи напрягается, когда Гарри не говорит слишком долго. Возможно, они настолько хорошо знают и чувствуют друг друга, что даже в воспоминания проваливаются одновременно.       Луи отводит взгляд. В его голове четко вырисовываются холодные ночи, где он пытался проверять чертежи или портить грифели карандашей и нещадно рвать бумагу, а Гарри пил кислый Шардоне, вырисовывал пальцем странные узоры на его руках и вслух читал эксклюзивное издание «Унесенные ветром» на французском, потому что эта была единственная книга в офисе, которая никак не касалась архитектуры, и не ясно каким чудом там оказалась; где они курили слишком много травки, смотрели на звезды с крыши небоскреба и выдумывали рисунки этими самыми звездами. Гарри каждый раз искренне хохотал, когда Луи соединял звезды в силуэты членов, а потом целовал со вкусом выкуренной травы и кислоты Шардоне, так хорошо и так правильно, что Луи не мог представить чего-то более совершенного в собственной жизни, чем Гарри и аромат весны даже в холодный ноябрь.       Гарри начинает говорить, Луи задерживает дыхание на фразе «Я все еще помню, как пахнут грифели именно того механического карандаша». Но Гарри не улыбается и продолжает смотреть на серебряный браслет, а у Луи снова сжимается грудная клетка.       Гарри признается, что ненавидит запах стертого грифеля и что ненавидит звук рвущейся бумаги. Ненавидит кислый Шардоне и эксклюзивное издание на французском. Говорит, что рисовать звездами ему кажется глупым, потому что их триллионы и все равно получиться что угодно. Гарри признается, что находился там потому что это было нужно Луи. Гарри медленно перебирает украшения на браслете, находит серебряную звезду и снова только о ненависти. Гарри виновато смотрит на Луи, а он думает, что может задохнуться. Психолог переводит тему. Гарри возвращает взгляд к серебряному браслету, Луи залпом выпивает стакан воды и больше не участвует в любом из разговорах.       — Гарри, вы помните вашу первую встречу?       Гарри отстраненно кивает.       — Предельно, — Луи отвечает на очевидный вопрос прежде, чем женщина успевает на него взглянуть, и выходит это так же резко, как все прошлые его ответы за прошедшие десять минут.       Луи не чувствует себя виноватым. Он чувствует, что у его сердца не стройный ритм, а во рту слишком сухо, но… конечно же, он помнит их первую встречу. Боже, да он даже помнит где именно был синяк от того, как неуклюжий мальчик случайно врезался в него так, что попал локтем в плечо. Женщина с любопытством смотрит Луи в глаза, и впервые за все это время тянется к блокноту. Он внимательно следит, как она что-то черкает на листах, и хочет верить, что она не записала для него рекомендацию отдельно пройти терапию.       — У вас есть что-то, что может помочь вспомнить детали? — женщина возвращает к ним взгляд. — Фотографии, какие-то записи, или, — она замолкает, чтобы стукнуть кончиком ручки о блокнот, — может быть… что-то более значимое?       Где-то в пояснице Луи ощущает холод, и он знает, что Гарри чувствует примерно то же самое. От того, как они почти одновременно выпрямляют спины и напрягаются, даже немного смешно. Гарри непонимающе хмурится, слегка склоняя голову, потрясающе прикидываясь дураком. Луи хочет сделать то же самое, но больше он хочет, чтобы они наконец справились со всем… этим. А из них двоих он всегда был тем, кто действительно говорит, и совсем не собирается жалеть о том, что именно собирается упомянуть.       — Думаю, наша квартира это и есть «Что-то более значимое».       Луи заметил, как Гарри подавил желание в отвращении сморщить нос на всю фразу, но передернуло именно на «наша», и Луи может поклясться, что Гарри хочет прямо сейчас чем-нибудь в него кинуть. Как-то (очень давно) у них был разговор о «наша квартира», и еще тогда Гарри сказал, что ненавидит ее всей душой. Впрочем, сегодня очень много о ненависти. А еще тогда он говорил, что ненавидит и самого Луи, так что…       Луи стучит пальцами по коленке, женщина поправляет закладку в блокноте, а Гарри деланно откидывается в кресле и закидывает ногу на ногу.       — Суть семейной сессии не всегда заключается в постоянном взаимодействии, но суть решения заключается только в них, — она замолкает, чтобы вернуть к ним взгляд. — То, чем мы сегодня занимались, в моей практике называется очень банальным знакомством. Ребенок должен познакомиться не с родителями, которые всегда являются процессором любви и защиты, а с людьми, которые так же нуждаются в любви и защите. От того, что с возрастом мы приобретаем определенный опыт и можем считать себя мудрее, не зависит наше желание чувствовать себя защищено.       Луи замечает, как Гарри всего на секунду нервно дергает ногой и чуть сильнее вжимается в кресло, но быстро возвращается в привычное положение. Блядство. Луи будет проклят, если это не знак, что Гарри не чувствует безопасность, а еще хуже то, что психолог тоже это замечает.       — На данный момент я вижу ряд ситуаций, с которыми стоит поработать, но, прежде всего, я хочу понять все ли между вами так, как кажется на первый взгляд… как вы хотите это показать.

_ _ _

      Луи наблюдает за плавно струящейся почти прозрачной белой тканью балдахина, что нависает над этой огромной кроватью, на которой он обессиленно развалился, раскинув руки в разные стороны. Еще чувствует, как холодный сквозняк приоткрытого окна обдувает его правый бок, вынуждая поежится, и то, как тепло от тлеющей сигареты все ближе к кончикам пальцев. Где-то в глубине снятого на сутки номера пятизвездочного отеля слышится тихий звонкий голос, напевающий наверняка какую-то попсовую мелодию современности, а еще слышно, как перемалываются зерна в кофемашине. Он моргает, стряхивает пепел куда-то на дорогущий ковролин и затягивается, слегка прищуриваясь.       Спустя недолгие минуты, сквозняком приносит аромат свежесваренного кофе, сладких духов, а также почти невесомые крадущиеся шаги. Луи закрывает глаза. Из его пальцев забирают окурок, не забывая при этом осуждающе цокнуть, но все равно заботливо чмокают в щеку, очевидно, оставляя кружку кофе на прикроватной тумбе. Он возмущенно бухтит и жмурится, когда на него сверху наваливается теплое тело, почти успешно перекатываясь на другую сторону огромной кровати, чуть не раздавив ему коленом все то, что идентифицирует его мужчиной.       Элеонор бросает что-то осуждающее на его настроение и щебечет о необходимости горячей ванны, холодного шампанского и винограда, а еще расслабляющего массажа. Луи снова смотрит на струящуюся ткань балдахина, и думает, что не хочет кофе, не хочет горячую ванную с шампанским, виноградом и массажем, и даже не хочет еще одну сигарету. Девушка настаивает спустя минутное молчание, Луи никак не реагирует, лишь медленно садится на кровати, опуская ноги на теплый ковролин.       Элеонор прикрывает глаза и удовлетворенно вздыхает, медленно погружаясь под воду до самого подбородка. Густая пена окутывает ее хрупкое тело, она медленно распахивает глаза, улыбаясь краешком тонких губ, словно считывая Луи за секунду, иначе, объяснить как догадалась подкурить ему сигарету просто невозможно. В момент, когда Элеонор медленной и коварной кошкой каким-то чудом оказывается у него за спиной, укладывая свои ладошки ему на плечи и начиная мягко массировать, не забывая иногда царапаться, почему-то кажется, что они на самом дне пошлости: гостиничный номер, кровать с балдахином, виноград в шампанском, массаж с расслабляющим и соблазнительным нашептыванием, предполагающий обязательное продолжение с высокими охрипшими стонами и лужам воды, что они обязательно выплещат из этой горячей ванны с пеной. Луи нравиться только то, что вода такая горячая, что кажется настоящим адским котлом, в котором он благополучно варится.       — Эль, — предупреждающе перехватывает тонкие пальцы Луи, — я не хочу.       — Тебе нужно расслабиться, — ласково, но скорее с нотками искреннего беспокойства, мурлычет девушка. — Прежде всего — расслабиться физически, — шепчет она куда-то в загривок и аккуратно прикусывает.       Элеонор ловко выбирается пальчиками из его хватки, уже укладывая ладонь на грудь и начиная медленно скользить под воду, очерчивая напрягающийся живот. Луи шумно вздыхает, позволяя женским пальцам добраться к низу живота. Он глубоко затягивается и подается вперед, выдыхая густой клубок дыма и вынуждая девушку с обиженным фырканьем все-таки отстраниться. Фильтр сигареты прикусывается зубами, он поднимается в ванной, и сразу же перекидывает ногу за бортик.       — Я-я, — неуверенно тянет Луи, пытаясь найти более правдоподобное оправдание, и еще желательно найти полотенце. — Я лучше поеду. Номер оплачен до завтрашнего вечера. Элеонор понимающе хмыкает и просто пожимает плечами, а Луи снова затягивается и наконец накидывает на плечи полотенце. Он быстро обтирается, бросает мокрое полотенце на кровать, хватает свои вещи, и уже будучи полностью одетым и собираясь выйти из номера, возвращается в комнату полную горячего пара и оставляет на щеке девушки извиняющийся поцелуй, на что ему шепчут очень тихое и слишком мягкое «У вас все получится», а он только благодарно улыбается. Но хочет верить в искренность каждого слова, потому что Элеонор мила и добра, и уж точно вовсе не виновата, что Луи никогда не сможет дать ей того, чего она действительно достойна.       На ресепшене ему обещают такси через минуту, так что, действительно через минуту он сидит в комфортном и просторном бизнес классе, а водитель даже включает увлажнитель воздуха и старые композиции Леди Гаги. Жаль, что лежащий рядом телефон начинает вибрировать. Луи смотрит на яркий экран и вздыхает.       — Говори быстрее, Найл. Я занят, — быстро тараторит Луи, для пущей убедительности собственных слов недовольно фырча в трубку.       — И тебе доброй ночи, мой самый лучший друг. Ты всегда так рад меня слышать, — деланно тянет Найл, и Луи более чем уверен, что тот сейчас закатывает глаза. — Вот скажи мне, Томлинсон, где я так сильно оступился, что моим другом является такой холодный, бесчувственный, жестокий, бессердечный, безжалостный, — Найл на секунду замолкает, Луи обреченно вздыхает и прикрывает глаза. — Э-э… черствый, равнодушный, грубый, бесчеловечный, — в следующие секунды молчания Луи трет переносицу пальцами и пытается понять где он так сильно оступился, что его друг такой клоун. — Сухарь! Самый невкусный, который только с солью и уже так долго маринуется в пачке, что начинает веять тухлым маслом. И даже соус не спасет.       — Потрясающе, — фыркает Луи. — Меня просто пиздец, как радует, твой такой особенный словарный запас. Но, будь добр, применяй эту способность в рабо, —       — Томлинсон, — перебивает Найл, и Луи понимающе замолкает. А затем короткий вздох, тихий хлопок двери фоновым шумом и: — Может, сходим завтра куда-нибудь? В твой любимый бар или к Зейну? Или можем просто посидеть у нас и посмотреть футбол.       — Найл, — устало вздыхает Луи, запрокидывая голову на мягкую кожаную подушку сидения и не меньше нескольких секунд ожидающего молчания друга, рассматривает темноту ночи в панорамной крыше автомобиля. — Не думаю, что завтра я захочу проводить время в баре или за просмотром футбола, и уж точно не захочу тухнуть в стриптизе твоего мужа. Поражаюсь с какой скоростью вы все узнаете, всего-то сутки прошли.       — Это все Зейн.       — Ясно.       — Он, кстати, сегодня с Гарри и Лили весь день был. Они тухли в Harrods почти восемь часов.       — Ясно.       — Хуясно, Томлинсон. Завтра вечером жду тебя, Зейн все равно уже договорился с Гарри о встрече, — недовольно бухтит Найл. Луи уже собирается открыть рот, чтобы послать и объяснять, что хочет побыть завтра один, но ему даже не позволяют начать возмущаться. — Бай, придурок. Люблю, целую, все дела.       А затем Луи слышит только протяжные гудки. Супер. Он вот ни в коем разе не планировал завтра устраивать дружеские сожалеющие посиделки. Впрочем, дело даже не в завтрашнем дне и не в том, что нужно посмотреть презентацию нового проекта, и еще одного, и еще одного, дело то действительно не в этом… Луи просто устал. Устал на грани того, что хочет немного побыть один и просто, блять, не думать. А еще в следующую пятницу идиотское и никому не нужное награждения, и Луи мечтает, чтобы все забыли об этом, но сегодня утром весь офис гудел и желал победы в номинациях, а ему это нахер не сдалось, потому что в перерывах этого всего нужно как-то договориться с Гарри, и съездить в ту злоебучую квартиру.       Луи вообще может думать только о том, что либо случится полнейший пиздец и любым отношениям с Гарри настанет такой же пиздец с точкой невозврата, что, в целом, вполне может быть правдой, потому что Луи последние четыре года не позволял мужчине расслабиться и чувствовать себя лучше. Поэтому… да, может случится что-то катастрофическое.       Либо Гарри покажет полное безразличие, что больше кажется нереальным, чем собственное красочное воображение Луи, которое, он уверен на все сто, уже готово пересказать ему половину жизни в мельчайших подробностях. В частности, буквально показать наглядно их небольшой период отношений, что застала именно та квартира, которую он, блять, ненавидит всей душой и в его идеальном мире ее даже не существует. Тот район, та улица, та квартира — провал во вселенной, где идешь такой мимо и оп, а там все черная густая субстанция и стремиться она к недрам планеты, чтобы в какой-то момент исчезнуть навсегда. Луи хотел бы, чтобы это было правдой. Хотя бы для того, чтобы ему было легче.       Ему теперь в целом кажется, что этим выяснением они только сильнее себя закапывают, и действительно той самой точкой невозврата может оказаться их квартира. Луи не хочет причинять боль себе, и точно не хочет причинять боль Гарри. Такое чувство, будто Луи сам, своими же руками, капнул так глубоко, что оказалось слишком. Будто они не готовы, если вообще к такому возможно быть готовыми. С другой стороны, уже не раз его посещала мысль, что они сами драматизировали все событья настолько, насколько это было возможно, и продолжают делать это дальше.       Все ведь расставались. У всех был плохой опыт в отношениях, который сподвиг в жизни большие перемены, но дело в том, что здесь не только как таковые «отношение, где про любовь и вот эти все сопутствующие вершинные чувства». Здесь что-то больше, и если думать об этом глобальнее, чем заниматься совсем нет желания, то уже и не драматизируют как-будто. Хотя… блять. Луи понятия не имеет, что они вообще делают и какие действительно лично он сам преследует цели в этой всей каше, которую успешно заварил и она уже не то, что подгорает, а покрылась черной накипью вся кастрюля и даже крышку уже не отмоешь. Луи осознает, что никогда не переставал испытывать эти самые «вершинные чувства» к Гарри, и это точно не потому что они были в жизнях друг друга так долго, что стали обыденной привычкой. Вовсе нет.       Он знает, что чувствует, но не знает, что ему с этим делать. Гарри уж точно не ответит взаимностью, и в целом не о какой взаимности и речи быть не может. Луи не уверен, что даже хочет этого. Как минимум потому что они могут вернуться к тому же, а теперь… у них совсем нет права на ошибку. Сейчас они могут разрушить жизнь еще одному человеку. Такому маленькому, светлому, улыбающемуся и не в чем не виноватому человеку, который любит их одинаково сильно и невероятно искренне.       Говорят, что лучше попробовать и ошибиться, чем не попробовать вовсе и жалеть всю жизнь. Луи выбирает жалеть всю жизнь… наверное. Боже. Он просто хочет чтобы эти невъебенные терзания собственной души и сердца уже наконец прекратились. Гребаный страх перед возможной потерей мотивирует его гораздо сильнее, чем мысль о возможном выигрыше такой же величины. Суть в том, что он не уверен, что ему нужен этот выигрыш, да и не то чтобы Гарри является каким-то трофеем. Но, где-то на задворках глубины души, Гарри всегда будет мечтой и, наверное, всегда одной из самых желанных и невозможных.       Луи точно не переставал любить. Он запрещал себе помнить какого это любить Гарри, но никогда не переставал. Наверное, эта любовь сейчас другая. О такой любви не пишут романы и не снимают кино. О такой любви чаще молчат, потому что она ебучая кислота в здоровом организме.       А еще говорят, что у любви две главные преграды — обстоятельства и страхи. Не хватает смелости переступить через камни прошлого и сомнения настоящего, но пасует, как правило, кто-то один. Как там у когда-то обожаемого Гарри Ремарка? «Один из двоих всегда бросает другого, весь вопрос в том, кто кого опередит», вроде так? Луи не помнит, но ему кажется, что в этой игре они были соперниками друг друга, будто каждый хотел быть тем, кто опередит, и вся сложность в том, что оба проиграли.       Категоричность — это отказ в праве на другую точку зрения. Упрямство — это нежелание менять свою позицию даже там, где она уже не уместна. Луи не категоричен к Гарри и к их «отношениям», он категоричен в позиции не причинить боль своей дочери, но Луи упрям в позиции, что нужно все решить и наконец отъебаться друг от друга. Но так, чтобы все еще было «что-то», что только их личное и сокровенное. И это тупо настолько, насколько может быть возможным, даже если пытаться искать смысл, как обожает делать это Гарри. Может, Луи просто эгоист?       Все это звучит в голове пиздецовой путаницей и неразборчивым дерьмом, где он не может определиться, а если уж попробует объяснить Гарри, то там уж точно можно смеяться с самого себя. Знаете, чем сильнее бьешь головой об пол, тем искренней молитва. Так вот Луи, блять, почти разбил себе голову.       Лили сладко спит в крепких объятиях скрючившегося в три погибели задремавшего на диване Гарри, и Луи более чем уверен, что в таком полусидячем положении затекла шея и наверняка отказала спина. Но выглядят они так правильно, что это не объясняется словами.       — Просыпайся, — тихо шепчет Луи, аккуратно касаясь плеча мужчины и слегка сжимая. Гарри мучительно морщится и хрипло мычит. — Вставай и иди ложись в кровать. Два часа ночи, а вы на диване спите.       — Шея болит. И спина тоже болит, — фырчит Гарри и медленно распахивает глаза, встречаясь сонным взглядом с Луи. — Почему ты вернулся?       Луи просто пожимает плечами, а Гарри лишь тихо вздыхает и опускает взгляд на спящую в его руках девочку, и уже собирается подняться с ней на руках, но Луи останавливает его, снова слегка сжимая плечо. Он аккуратно забирает Лили к себе на руки, а девочка только слегка хмурится и причмокивает губами, сразу же прижимаясь к нему ближе.       — Иди отдыхать, я уложу ее сам, — Луи наблюдает, как Гарри трет ладонями лицо, устало кивая и сразу же поднимаясь на ноги.       Уже сидя на краю кровати, и целуя маленькие пальчики дочери, Луи думает, что любовь ведь — вечное чудо. Чудо и чудовищная насмешка. Не только озаряет радугой мечты серое небо обыденности, но и может окружить всеми этими «вершинными чувствами» даже кучку дерьма, где кучкой дерьма является их тупая и бессмысленная категоричность друг к другу. Хотя… о какой категоричности может идти речь, если они оба выворачивают сейчас свои чувства наизнанку и переступают через все обиды и собственное эго, чтобы хоть что-то попытаться исправить?       Ни один человек не может стать более чужим, чем тот, кого ты в прошлом любил. А Луи так сильно не хочет быть для Гарри чужим, но и так сильно не хочет, чтобы они вернулись туда, где было так блядски больно и невыносимо, что хотелось поубивать друг друга.       Впрочем, Луи ведь уже думал, что ему не понадобилось много времени, чтобы вспомнить. Так что… да. Они поедут в эту злоебучую квартиру и им придется вспоминать вместе, и что из этого выйдет — настоящая загадка вселенского масштаба. Для Луи уж точно. А еще, остановите, пожалуйста, эту гребаную планету нескончаемых мыслей. Луи сойдет и чука подышит. А то ну просто, блять, невозможно выматывает, и явно не стоило пить так много водки. Эта дурацкая привычка Элеонор отвлекать его алкоголем когда-нибудь доведет его до приступа, да и будто это действительно может помочь. Наверняка поэтому он буквально вырубается, как только голова касается мягкой подушки в кровати.       В какой-то момент, наверное, в момент, когда где-то сквозь сон слышит тихий смех дочери и такое же тихое шиканье, Луи просыпается и переворачивается в кровати, закутываясь в одеяло и утыкаясь лицом в подушку. Он шумно вздыхает и поворачивает голову, медленно моргая и натыкаясь взглядом на мирно спящую рядом с ним собаку. Луи снова вздыхает и слегка хмурится. Не то чтобы он в восторге, что на одной из его подушек спит мохнатая собака, даже если она чистая. В целом гигиена собаки не так важна, он не брезгливый. Но это ведь подушка. Сам факт ему очень не нравиться. Собственно, а кому понравиться, что как только открываешь глаза с мечтами о прекрасном утре со свежим воздухом, волшебным пением диснеевских птичек и ярким теплым солнышком, почему-то видишь кудрявую задницу собаки? Луи вот не в восторге и, наверное, именно мотивирует подняться с кровати.       — Доброе утро, — улыбается Ингрид, когда Луи заходит на кухню, прикрывая рукой зевок. — Завтракать будешь или только кофе?       — Папа! — звонко взвизгивает Лили, вытягивая к нему ручки и мотыля ножками, сидя в своем стульчике.       — Доброе утро, только кофе, — улыбается в ответ Луи, подходя к дочери и склоняясь, чтобы чмокнуть ее в щеку. Он садится на стул и придвигается ближе к столу, обращая внимания на мультфильм, что смотрит девочка на айпаде. Снова какие-то принцессы. — А где Гарри?       — Не знаю, не видела его утром, — пожимает плечами Ингрид, уже ставя перед Луи кружку кофе. — Наверное, ушел перед моим приходом.       Луи хмурясь вытаскивает телефон из кармана и проверяет уведомления, никаких сообщений. Он кладет телефон на стол, хватает кружку и расслабленно откидывается на спинку стула. Честно говоря, Луи хотел бы надеяться, что у Гарри такие невъебенно неотложные и важные дела, что сегодня он не появится. Но… перед смертью ведь не надышишься? Им все равно придется съездить в ту квартиру, а беготня Гарри совсем не имеет какого-либо смысла. Гарри уже второй день избегает любых разговоров как огня, хотя казался таким смелым, когда они были у психолога. Как по успешно отработанной схеме, благополучно сбегает от Луи. Снова, черт возьми.       Он помогает Лили надеть маленький рюкзачок и присаживается, чтобы застегнуть молнию розового пуховика и поправить шарф, а девочка нетерпеливо переступает с ноги на ногу и прикусывает губу, с надеждой заглядывая в коридор, выжидая появления Ингрид и Рози. Луи улыбается, когда Лили возвращает к нему взгляд, и с улыбкой тычется носом ему в щеку. Луи обнимет девочку, оставляет на ее мягкой щечке поцелуй, а спустя несколько минут уже машет Лили и Ингрид, желая хорошей прогулки и сразу же плетется в кухню, быстро прихватить недопитый кофе и сэндвич, что успела приготовить Ингрид, пока Луи одевал неугомонную дочь.       Жаль, что с таким огромным количеством работы он не так уж здорово отвлекается от назойливых мыслей. Но в какой-то момент становится интересно наблюдать за Тейлор, представляющей свою часть работы уже в виде ландшафтной архитектуры гостиницы, что должна быть выполнена в не самом любимом Луи классическом регулярном стиле. Все же ему по душе что-то более пейзажное, чем однообразно выстриженные газоны и слишком ровно, для его глаз, подстриженные кусты в живые изгороди неестественно зеленых цветов.       Тейлор — самая «зеленая», среди ландшафтных архитекторов компании. Ей исполнилось двадцать полгода назад и она только в прошлом году закончила колледж, причем с красным дипломом, что, по большой части, никогда не имеет значения. У Луи вообще скорее вызывает подозрения, чем восхищение. Но есть в ней что-то, что так сильно притягивает внимание.       Уж точно правда, что за столько лет его сложно удивить невероятно корректной, с нюансами истеричности заказчиков и вовремя выполненной работой, но действительно что-то есть. И дело даже не в ее пока что без краев рвущимся стремлении всем что-то доказать и чрезмерно горящих глазах, которые слегка красноваты, очевидно из-за волнения и того, что спала от силы пару часов сегодняшней ночью, а в том, как она справилась со своим первым действительно серьезным проектом. Обычно, над совершенно любым проектом всегда работает команда, для лучшего понимания желаний заказчика. Ну, или просто чтобы получить компетентное мнение других.       На одном из собраний по обсуждению дележки между филиалами проектов, Тейлор была слишком активной, вот прям мозолила глаз. Не боялась выражать мнение своим тонком девичьим голоском, когда коллеги смотрели на нее с совсем не лояльным призрением. Найл даже в какой-то момент посоветовал ей заткнуться, причем не самым джентльменским образом, но девушка продолжила настаивать на своем. И, возможно, это восхищает Луи, хоть и тогда скорее взбесило.       Он прекрасно понимает, что она очень молода и переполнена этим своим без конца брызжущим фонтаном решительных и неуловимых амбиций. Хоть и не умело работает в команде, но умудряется не так уж сильно раздражать других ландшафтников. Там какие-то други терки. Луи в личное не лезет, но уже не раз слышал, как о ней отзываются. Не то чтоб плохо, но коллектив не совсем согласен, что девушка дотягивает до уровня компании, оправдывая свои слова по большей части несусветной бредятиной тыкая в возраст или неопытность держать голос ровным. А вот насчет личного… Иногда, Луи дико бесит, что является самым главным обладателем их внимания, и именно поэтому немного жаль эту девушку. Все равно недостаточно, если ее персона рассеивает такую сильную смуту.       Про таких, как Тейлор, обычно говорят, что они портят «микроклимат» коллектива, разоряя его на маленькие группки. Эта девушка — выскочка. Луи не любит тех, кто нарушает его правила, и именно поэтому он поручил Найлу повесить на нее весь проект и посмотреть, как она поймет намек и… увы. У них в компании работает коллектив, а Тейлор пытается доказать того, что никому нахрен здесь не сдалось. Она способная, у нее достойные проекты и идеи, она понимает с полуслова и довольно легко общается с теми, кто выше по должностям и находит общий язык с заказчиками, хоть и позволялось ей это всего пару раз. Но она «портит погоду».       — Спасибо, Тейлор, — невпечатленно вздыхает Луи, поправляя очки на переносице и удобнее садясь в кресле, закидывая ногу на ногу. Девушка просто кивает, подходя к нему ближе и выжидающе наблюдает, как он медленно переводит взгляд на лежащий перед ним от руки нарисованный дендроплан, с огромной прикрепленной ведомостью предложенных растений. — Кто помогал с ведомостью? — поднимает взгляд Луи, смотря снизу вверх на девушку, но всем своим видом и тоном будто опуская, и это не для того, чтобы унизить или вроде того. Просто работающая тактика эдакого «воспитания» для тех, кто должен приземлиться с небес на землю.       — Я работала над ведомостью сама, — гордо отвечает Тейлор. Луи несколько секунд молчит, внимательно смотря ей в глаза. Он многозначительно прищелкивает языком, возвращая взгляд к бумагам. — Мистер Томлинсон, я что-то сделала не так?       Тейлор по-детски обидчиво хмурит свои темные брови, а Луи лишь слегка раскачивается в кресле, прежде чем потянуться за своей кружкой кофе и невозмутимо сделать глоток, полностью игнорируя бесполезный вопрос. Сидящие вокруг коллеги чуть ли уже не готовы начинать новые сплетни, а рядом скучающий Найл шумно вздыхает, понимая все без слов.       — Присаживайтесь на место, Тейлор. Обсуждению ваша работа не подлежит, — строго чеканит Найл, хватая лежащие на столе иллюстрации и демонстративно с глухим звуком отправляет в так называемый «котел», бросая бумагу в выемку в середине стола, и сразу же поднимает взгляд на перепуганного Эша. — Чего сидим? — хитро прищуривается Найл, парень чуть ли не вздрагивает.       — Я? — сдавленно спрашивает Эш. Найл недоумевающе вскидывает брови. — Но я же не имею никакого отношения к этому проекту.       — Оно и к лучшему, — фыркает Найл. — А кто тогда подготовит доску и проектор? Или ты забыл, что из-за прошлой выходки так и остался на испытательном сроке?       Молодой парень медленно хлопает ресницами и кивает, поднимаясь со своего места, а Луи довольно хмыкает, наблюдая за интересным методом «воспитания» у нового директора. Не то чтобы он одобрят привлечение к труду, не являющимся прямой обязанностью, у него другие методы, но здесь ведь теперь господствует Найл, так что, на самом деле вообще плевать какие у него методы, если они мотивируют на необходимую выработку и продуктивность.       Луи оценил только то, что девушка послушно села на свое место в дальнем углу стола, и даже не повела бровью. С утонченным профессионализмом приняла такой откровенно не самый удачный метод показать, что идентичность ценится, но никогда не будет переоцениваться и выделяться. Нужно уметь работать в коллективе, и особенно прислушиваться к тому, что твориться в этом самом коллективе. Целью было вовсе не обидеть, а наглядно показать, что каким бы хорошим не был разработанный проект, в команде прежде всего ценят твое умение прислушиваться к другим. А со слов Найла эта девушка подогревала парочку конфликтов мнений, забывая, что последнее слово в любом случае всегда останется за Луи.       Не сложно догадаться, что параллельно с Тейлор разработкой проекта занималась команда, и они превосходно представляют пять вариантов озеленения, и все они более чем пригодны для демонстрации заказчику, лишь только один вызвал у Луи откровенное и совсем не скромное «Херня полнейшая, даже не смейте продолжать». Все успешно сошлись на том, что следующие несколько часов обсуждают четыре варианта, внося минимальные поправки, а пятый проект полностью переделать. Ему очень льстит, что команда с неподдельным восхищением весь оставшийся день работает с ними в кабинете, притащив все необходимое. Луи горд и собой, и работой команды, когда ближе к полуночи пятый проект получается полностью реанимировать. Вот она вам работа с командой, каким бы строгим начальником не был Луи, он всегда готов работать, собственно, это касается и Найла.       — Видели Тейлор? Не могу найти ее, — хмурится Луи, вернувшись в кабинет, после почти пятнадцатиминутных поисков девушки.       — А в оранжерею заходили? — поднимает взгляд Джиджи. — Она часто там зависает с этим… как его там? — Луи вопросительно выгибает одну бровь. — Ну этим новым мальчиком, который там всем занимается.       — Ага. Просто Тейлор не в курсе, что у нас штрафы за нарушение климата в оранжереях и любовные интрижки на работе, — пожимает плечами другая девушка, имени которой Луи не может вспомнить… Жизель, кажется, он не уверен. — Наивная, думает, что Найл не знает.       В кабинете повисает пугающая тишина, даже перестают звучать клавиши ноутбуков и не слышится черканье грифелей карандашей. Джиджи поджимает губы, медленно сползая по спинке стула и буквально накрываясь бумагами, что держит в руках, а та шатенка, чье имя Луи не помнит, смотрит на него перепуганными глазами.       — Эу, змеи гремучие, — с ухмылкой окликает сидящий на диване Найл. — Занимайтесь своей личной жизнью, а лучше вообще забудьте про нее, если хотите продолжать работать в компании.       — Кто бы говорил, — стервозно бросает Луи, и уже закрывая дверь кабинета замечает, что Найл показывает ему средний палец. Луи только притворно закатывает глаза.       По пути он заходит на кухню, здороваясь с некоторыми работниками и забирает свой приготовленный кофе, прежде чем отправиться в оранжерею на поиски этой неуловимой нарушительницы и интриганки. На самом деле, у них нет правила про романы на работе, с тем, как работают все эти люди у них буквально один единственный шанс найти себе спутника.       Вся их жизнь — офис. Так что, вовсе не плохо, что тут заряжается любовь и объединяются фамилии, гораздо хуже, что потом кто-то неожиданно уходит в декретный отпуск, но это уже точно Луи не собирается контролировать. Хотя… это могло бы пойти на пользу. Не пришлось бы искать замену хорошим специалистам, к примеру. Но, это уже слишком. Знает он одну на голову поехавшую, которая вплоть до расписания этих там женских жутких дней в календаре требует, чтобы никто случаем не ушел в этот самый неожиданный декретный отпуск. Господи, сумасшедшая эта дамочка, конечно. У и Луи своих проблем по горло, у него эти жуткие дни уже несколько лет длятся, не хватало еще и чужих. Нет уж, спасибо, пускай плетут свои интриги и размножаются.       В оранжереи пахнет свежестью и слегка зябко, он сразу делает глоток кофе, и высматривает знакомый силуэт среди уже довольно высоких кустов плетистых белых роз. Хрупкая девушка сидит на полу в своем строгом белоснежном брючном костюме, слегка сгорбившись и насупившись, перебирает собственные пальцы и грустно дует накрашенные губы. Луи допивает кофе одним глотком и оставляет кружку на ближайший стеллаж, нарочно с тихим грохотом, чтобы привлечь внимание и не напугать. Тейлор все равно испуганно вздрагивает и резко поворачивает голову в его сторону, но поникает только сильнее, прикусывает ярко накрашенную нижнюю губу и возвращается к своему занятию.       Луи шумно вздыхает, подходя к девушке. — Вставайте с пола, у вас брюки белые.       — Да какая разница, — пискляво фыркает Тейлор. — Вы пришли сказать, что увольняете меня? — поднимает она взгляд, смотря чуть ли не щенячьими виноватыми глазами. Луи с ухмылкой хмыкает, слегка склоняясь и подхватывая девушку за локти, вынуждая подняться. — Спасибо, и извините, что я здесь сижу. Я знаю, что за это штрафуют.       — Ага, — ухмыляется Луи, наблюдая, как Тейлор отряхивает брюки с драматичными вздохами. — У нас не увольняют за компетентную работу, это был маленький урок. Но вы не хотите работать в команде, — девушка только глупо пожимает плечами, смотря куда-то в пол. — У этого ведь есть причины?       — Да, наверное, — снова пожимает плечами Тейлор, но наконец поднимает свой взгляд. Луи выжидающе на нее смотрит, и девушка шумно вздыхает. — Ну-у, там такая ситуация, долго объяснять, вам наверняка уже нужно домой. Да и какое вам дело до таких глупостей, — Луи удивленно выгибает брови, Тейлор громко цокает. — Ладно, там все очень сложно… ну в смысле та-а-акая драма, —       Если кротко, то оказалось, что парень из штата основных архитекторов — ее бывший, который изменял с кем-то в офисе еще когда она училась в колледже и, конечно же, не была в курсе. Они продолжали жить дружно и счастливо, а оказалось, что весь офис всегда был в гуще событий, кроме нее, и еще оказалось, что у тех двоих уже чуть ли не разговоры о свадьбе были. В общем, Луи в полном ахере смотрит на наручные часы, с ужасом понимая, что, скорее всего, его сегодня убьют. Почти два часа гребаной ночи. Когда он начнет возвращаться домой хотя бы тем же днем, в который ушел?       — Вот как-то так, — грустно вздыхает Тейлор. — Я хотела от него детей, даже брала у родителей деньги, чтобы не обременять его оплатой квартиры, а он туда эту шлю, — она ойкает, прикрывая ладошкой рот, а Луи бросает смешок. — Извините. Короче, дурочкой оказалась я, и теперь здесь все надо мной смеются, хоть и не говорят прямо.       — Та-а-ак, — устало трет пальцами переносицу Луи. — Это все, конечно, дерьмово, и очень жаль, что с тобой такое произошло, но у нас не работают в одиночку, — он даже не замечает как переходит на «ты», хотя, наверное, после услышанного вполне нормально. — Если не хочешь работать в этом филиале, то могу перевести куда-нибудь.       — Да какой в этом толк, если все равно приезжать в главный офис? Наверняка там тоже все узнают.       Луи задумчиво цокает, обводя взглядом оранжерею и хмурится. Вот честное слово, нахрена ему это? Своих проблем что-ли мало? Может, все это его скопившееся сочувствие и желание исправить хоть что-то, что в его силах, или, может, совсем уже чокнулся. Думает Луи не так уж и долго.       — Что у тебя с итальянским?       — Чего? — непонимающе хмурится девушка.       — Сколько языков знаешь, главная интриганка офиса? — ухмыляется Луи.       — Ну, я знаю пять языков: французский, китайский, испанский, итальян, —       — Все, досточно, — смеется Луи, наблюдая, как девушка с серьезным лицом загибает пальцы. — Вот прям все в твою пользу, — он забирает кружку со стеллажа, заглядывая в остатки кофейной гущи, что уже успела присохнуть с белым стенкам керамики. — Если хочешь работать в моей компании, но не хочешь работать в Англии, то поехали во Флоренцию. Там таких интриг, как у тебя, завались.       Луи как-то весело хмыкает, задумываясь, что наверняка еще отгребет от этой сумасшедшей бестии, и если захватывать только самое важное, то Тейлор почти повисла у него на шеи, а Луи еле как оттащил от себя эту малолетнюю вандалку, покушающуюся на его тактильную неприязнь с чужими людьми. Может, сегодня он помог кому-то начать новую жизнь. Ему бы лучше заняться своими проблемами, у него их столько, что не пересчитать на пальцах. И вот к примеру, попробовать бы объясниться Гарри, которого даже не предупредил, что задержится настолько долго.       Собственно, Луи и не собираются хотя бы попытаться выслушать. Гарри просто долго смотрит своим словно действительно безразличным колким взглядом, а потом уходит, но наверняка ждал этих самых объяснений, хоть и всем своим видом демонстрировал совершенно противоположное. Может, для Луи достаточно на сегодня драмы, а может он не так уж сильно хотел объяснять. А еще, наверное, на него обиделась Лили.       Луи не уверен, но почему-то ему кажется, что обещал именно сегодняшним вечером отвезти ее в гости к подружкам из танцевальной студии. Не просто так ведь Гарри так на него смотрел, будто желал, чтобы на Луи упал как минимум метеорит, и если про подружек правда, то Луи дерьмовый человек… отец, в этом случае. Хотя, казалось бы, сегодня помог девушке, и он ведь буквально рискует, пригласив в офис, где еще не укомплектован коллектив и вообще периодически творится пиздецовая неразбериха. А про обещание собственной дочери забыл. Вот и как такое дерьмо постоянно с ним случается?       Следующим утром он вымаливать прощение у нахмуренной и молчаливой Лили, которая предпочитает ковырять ягоды в своей тарелке и находить более занимательным рассматривание бусин на подоле платья, чем выслушивать оправдания. Луи справляется только тем, что благополучно посылает работу нахер. Лили счастлива, а вот Гарри многозначительно повел бровью и фыркнул, и за почти половину дня не сказал и слова. Луи не выдерживает, когда они заходят в кафе пообедать. Лили счастливо убегает играть в детскую зону, а у Луи не то чтобы удачно получается разговорить этого чертового, словно ранимого как девчонка, почти тридцатилетнего мужчину.       — Я не злюсь, Луи. Мне вообще плевать на твою работу и на то, что ты, как обычно, не предупредил меня, что будешь под утро. Но научись уже, блять, держать свое слово. Твои неожиданные выходные перестанут так работать.       И ничего ответить на это. Луи просто кивает с тихими извинениями, на которые только громко осуждающе цокают, и больше даже не смотрят в его сторону. Гарри чертовски прав. Честно, Луи старается не забивать так сильно свою голову работой, но на другое отвлекаться не выходит, и он бы попробовал это объяснить, но почти уверен, что Гарри плевать.       Луи уже откровенно заебался чувствовать вину и сожаление.       Утром спокойного и слишком ленивого понедельника ничего не предвещает беды, совсем ничего, только Ллойд задалбывал своими звонками, чтобы допытывать Луи о подготовленной речи. И задолбал так сильно, что пришлось не тонко намекнуть, что вообще клал с высокой колокольни на эти награждения. Да какая, блять, разница что именно Луи скажет на сцене? Всем так же глубоко насрать. Цель каждого туда пришедшего — напомнить о своем существовании, а кому-то, чтобы выпить кислого шампанского и злорадно поулыбаться чужому провалу. Все и так знают, кто и какие именно получит орудия для собора пыли и восторженных вздохов заказчиков. Так что никакой интриги, он знает какие награждения достанутся ему, а в каких номинирован для вида.       И, если говорить о том, что именно разрушило почти безобидное утро понедельника — неожиданное сообщение от Гарри, которое буквально заставило Луи подавится и выплюнуть кофе обратно в кружку. Спасибо всем, блять, богам, что он остался жив, и спасибо Ингрид за то, что без всяких вопросов забирает Лили на личный семейный праздник. Хоть и искренне убеждает, что там все только будут рады этой «Несносной задиристой очаровашке».       Луи как можно медленнее натягивает белое поло, и у никого совсем никакого желания выходить из своей спальни. Как он там говорил: «Перед смертью не надышишься»? Ага, так и есть.       Гарри ждал около тоскливо знакомого подъезда, и они оба стараются не оглядываться вокруг, словно это хоть как-то сможет помочь. Мужчина смотрит себе под ноги и нервно заламывает длинные пальцы, периодически отвлекаясь на судорожное вытирание ладоней о джинсы… неужели действительно на этом холоде его руки могут потеть? Они встретились несколько минут назад на парковке рядом с домом, и за все это время единственным их взаимодействиями было почти одновременно брошенное сухое приветствие. Гарри находил старую брусчатку любопытной, а Луи только с третьего раза подкурил сигарету, и в эти пару минут, что правда изо всех сил пытался смотреть только в конец улицы и как можно медленнее курить, он уже знал, что эта затея не закончиться чем-то хорошим. Но стоит признать, что ему это почему-то необходимо.       Луи последний раз сильно затягивается, прежде чем потушить бычок о метал рядом стоящей урны и бросить в мусор. Гарри поднимает на него взгляд, и всего на секунду, такую крохотную, что даже не успевает словить, в темно-зеленых глазах проносится резкая искра чего-то, что Луи будто-то знает наизусть, но не может распознать. У него аж дыхание перехватывает. Если бы времени было досточно, он бы обязательно сейчас подумал об этом, но Гарри распахивает дверь подъезда, а Луи кротко сглатывает, прячет руки в карманы куртки и шагает за мужчиной.       — Мы не обязаны это делать.       Луи даже не знает зачем говорит это. Просто ему кажется, что он должен произнести эти слова вслух, чтобы Гарри понимал, но тот лишь раздраженно закатывает глаза. Луи сдувается, как самый настоящий воздушный шарик и больше не пытается говорить. Да и незачем наверняка, сейчас они так наговорятся, что хватит на жизнь вперед, а может и нет. Луи, блять, понятия не имеет, что будет, когда этот гребаный лифт остановится. Это, знаете, как этакий коллапс вселенной где-то внутри. Счет уже на миллисекундах, но в подходящий момент снова замер, и они оба с пугающим замиранием сердца смотрят на горящие ярким красным застывшие цифры на маленьком циферблате бомбы. И вот четыре, пять… лифт останавливается, двери открываются. Луи смотрит в свое отражение, Гарри вздыхает и выходит на лестничную площадку.       Луи считает свои шаги, следуя за мужчиной и замечая, что тот словно пытается найти какую-то защиту, кутаясь в свою безразмерную куртку, а у Луи из защиты только крохотные остатки свежего воздуха из открытого окна лестничной площадки, и когда они оба останавливаются около нужной двери, давно забытые ключи, что сегодня достал из дальнего угла шкафов рабочего стола, он вытаскивает из кармана неожиданно трясущейся и нелепо тяжелой рукой.       Луи вставляет ключ в замочную скважину, с глухим щелчком автоматическая дверь открывается, и на сером полу лестничной клетке показывается солнечный свет, такой… странный. Какой-то не живой и с миллионами взлетевших частичек годовых пылинок. Гарри хватается за дверную ручку, открывая нараспах, и Луи даже жмурится от неестественно яркого солнечного света. Разве на улице сегодня не пасмурно? Он слышит рваный шумный выдох, а затем Гарри первый проходит в квартиру.       Луи всего на секунду прикрывает глаза и перешагивает порог удивительно твердо, словно действительно в ногах устойчивость и хватает духу, и знает, что это ложь, потому что… не хватает. Ни устойчивости, ни духу. Собственно, он замирает, как только делает этот «уверенный» шаг, и вдруг поразительная способность насыщаться кислородом начинает медленно отступать, а все конечности тяжелеют.       Мимикрия под эмоционально зрелого мужчину за тридцать дается ему чудесно, но не отменяет того факта, что по спине выступает холодная испарена, грудь сжимается от тугой тоски по чему-то неопределенному, и горло сдавило, хоть и дыхание — глубокое и ровное. Все «глубинные» чувства, присущие человеку, натягиваются до тугих струн, и в какой момент они оборвутся — сказать нельзя, но он знает, что очень скоро. Все, что было до того, как они вошли в эту квартиру, неожиданно стало казаться слишком важным, а они, словно два идиота, не имеющие никакого смысла.       Луи медленно сглатывает, проводя кончиком указательного пальца по, кажется, вековому слою пыли на поверхности тумбы. Он морщит нос, отряхивает пыль и пробегается взглядом по прихожей: пыльная тумба с парой ящиков, пустая напольная вешалка, криво лежащий серый коврик под ногами, все те же бежевые обои, и… сколько на самом деле Луи не был здесь? Он знает, что всего-то чуть больше четырех лет, но выглядит так, словно здесь не было жизни минимум четыре десятилетий. На этой самой тумбе, с которой только что смахнул пару сантиметров пыли, брошенная упаковка жвачек, с уже выцвевшим цветом упаковки, к тому же, наверняка испорченная. Рядом валяются смятые почтовые письма, старый журнал, связка неузнаваемых ключей и клубная карта спортклуба, в который он никогда не ходил. Может, она принадлежала Гарри? Луи, честно, не помнит.       Взгляду бросается приклеенный неоново-зеленый стикер к небольшому зеркалу. На первый взгляд — просто яркая бумажка с бегло черкнутым «Не забудь про виноград». Ничего ведь странного, так ведь? Но чувствуется так, будто наступили ногой на грудь, и переломали парочку ребер. Луи сжимает зубы и переводит взгляд в глубь коридора, и лучше бы он продолжал смотреть на эту блядскую насмешку над собой, в виде бесполезной и не имеющей никакого смысла фразы, чем увидеть стоящего посреди кухни Гарри. Настоящего, вот прям реального. Настолько реального, что можно в этом убедиться, если подойти и тыкнуть в него пальцем, и это, вроде, то, о чем Луи только мог мечтать четыре года назад, причем буквально, а сейчас… он не знает, что именно чувствует.       Сожаление? Боль? Разочарование? Обида? Злость? Тоска? Определенно нет, но точно чувствует, как медленно сходит с ума. Теряется в бесконечности моментов, что с молниеносной скоростью проноситься перед глазами. Комната начинает кружиться так же, как кружатся иллюзии воспоминаний… потерянные, истлевшие, потускневшие под тяжестью до жути тупых обид. Ужас начинается с мелочей, и как бы не притворялся что не слышит, вот он накатывает и становится громче, оглушает и его невозможно контролировать. Луи кажется, что в промежутках между мгновениями воспоминаний умещались минуты, часы, дни, года… будто целая жизнь проносится перед глазами. Вся эта жизнь — Гарри.       Настоящий Гарри сейчас просто оглядывается вокруг, а тот Гарри, который фантомом у Луи перед глазами, сейчас пританцовывает какой-то мелодии, в такт двигая бедрами и переворачивает что-то в сковороде своей любимой желтой лопаткой; говорит, что закончился чай, и его нужно купить; счастливо хохочет, сидя на столешнице и с хрустом откусывает сырое брокколи; приторно нежно улыбается, шепча, как сильно соскучился и, как сильно ждал встречи; искренне расстраивается, что переварил пасту; слишком заинтересованно слушает о прошедшем дне, и слишком воодушевленно посвящает в свой; с краснеющими щеками признается, что ему нравиться, когда Луи прижимается к его спине грудью и начинает покрывать шею поцелуями, бесконечно нашептывая нежности; слабо прикусывает нижнюю губу и смешно хмурит брови, когда оборачивается, чтобы убедиться, что кофе в кружке Луи еще не закончилось; аккуратно убирает папки с чертежами в сторону и медленно закрывает ноутбук, сладко шепча, что пора отдохнуть. И далее по списку, в конце которого осколки сердца Луи дребезжат особенно пронзительно и с неизбежно дерьмовым не хэппи эндом.       Все это — девятый круг ада по Данте. Луи горько улыбается и определенно точно сходит с ума, не иначе. Он резко трясет головой и пару раз моргает. Его сердце словно готовится в клочья раздробить ребра, ладони потеют, по коже мельком пробегаются мурашки, а в горле огромный горький ком. Он прячет потеющие ладони, скрещивая руки на груди. Не помогает и то, что хочется отчаянно сжать Гарри в объятиях и желательно больше никогда в жизни не отпускать. Боже, какое же дерьмо с ним творится. Все в этой злоебучей квартире душит, так, что даже не замечает, как царапает ногтями по ребрам, хоть и чувствует жжение кожи.       Их взгляды встречаются неожиданно резко, и вот сейчас казалось бы, надо говорить. Говорить искренне, много, с сожалением, всей печалью и болью, что следует за ними по пятам всю жизнь, с каждым годом прорастая внутри все глубже и сильнее, но они оба молчат, просто смотрят друг другу в глаза и… молчат. Но тишина между ними всегда умела говорить громче и больше слов. Это не просто тишина из-за отсутствия звуков, это тишина, которая ощущается особенно, необъяснимо. Она ощущается громко, и от этого мурашки по коже.       — Луи.       В ушах начинает противно пищать, а все мысли резко обрываются раздражающим шумом, как это всегда было, когда Гарри произносил его имя таким тоном. Испуганным, потерянным, разбитым, словно шагает по раскаленному битому стеклу голыми ступнями. И каждый раз невозможно предугадать, что Гарри скажет на этот раз, но это всегда был тон, который предполагает сделать больно, и кому из них — тоже не понятно. Луи зависим сильнее, чем когда-либо был готов признаться даже самому себе. Он просто продолжает смотреть на Гарри, хотя кажется, что будто сквозь. Сквозь пелену настигающих слез в глазах и тяжелое дыхание; сквозь летающую пыль и солнечные лучи; сквозь эти чертовы минуты издевательства задушной боли и мимолетные отголоски воспоминаний. Сквозь все, что находится вокруг. У Луи снова сдавливает что-то в горле.       — Здесь все так, как и было раньше, — хриплый шепот Гарри сквозит болью, — даже все мои книги лежат так, как я их оставил.       Луи поджимает губы и заторможенно кивает. Он просто смотрит на то, как солнце, неестественно для этого блядского города, обрамляет силуэт слегка поникшего мужчины, в реальном нахождении которого воображение пытается усомнить. — Да, — и это единственное, что у него получается из себя выдавить.       Гарри переводит взгляд обратно к книгам, что аккуратной стопкой лежат на небольшом круглом столе, и самая верхняя покрыта тяжелым слоем пыли. Луи видит сомнения и нерешительность мужчины, и замечает, как тот слегка прикусывает нижнюю губу, медленно потянувшись за книгой, что лежит сверху. У Гарри была глупая привычка оборачивать обложки книг в бумагу, и он никогда не рассказывал какой в этом смысл, но Луи помнит, что книги, обернутые темно-синей бумагой имели какое-то особое значение, а эта почему-то обернута красной. Честное слово, Луи правда не помнит почему.       Возможно, Гарри и сам уже забыл, но вот сейчас Луи наблюдает, как аккуратно мужчина разворачивает бумагу, а в следующую секунду его лицо искажается такой болью, что Луи словно снова прошибает. Книга приземляется на стол с глухим ударом, поднимая годичную пыль со стола, а Луи стоит достаточно близко, чтобы прочитать до дрожи горькое «Грозовой перевал», в оригинальном издании, очевидно. Блядская хуета, вот это везение. Почему, мать твою, именно эта книга?       Гарри многозначительно ведет бровью, снова оглядывая кухню. — Ненавижу эту квартиру, — и это последнее, что он говорит, прежде чем направиться в сторону комнаты, где раньше был кабинет Луи.       И Луи прекрасно понимает, но все равно подходит к столу и берет книгу в руки. Он возвращает ей прежний вид, поправляя бумагу, и кладет обратно на верх стопки, так же идеально ровно, как она и лежала. Взгляду бросается визитка какой-то строительной компании, а рядом валяется когда-то любимая роллерная ручка, которую ему подарили в компании на какой-то из дней рождения слишком давно, чтобы хотя бы приблизительно вспомнить. Наверняка, она уже не работает. Луи точно знает, что ей здесь не место, поэтому когда он заходит в когда-то свой кабинет, то сразу же подходит к большому столу и грубо бросает ручку в подставку. Неосознанно замечая, что по какой-то причине придает этому больше значения, чем является на самом деле.       Гарри сидит на маленьком диване в углу комнаты, откинувшись на мягкую спинку и закинув ногу на ногу, совершенно безэмоционально наблюдая за Луи, а он нервно проводит ладонью по шее, прежде чем обходит стол и резко дергает верхний выдвижной ящик. Ему приходится просунуть руку дальше, чтобы достать то, что сейчас является главной целью, и он знает, что, скорее всего, не должен этого делать. Возможно, накатывающая боль, что напоминает о себе периодическим глухим стуком сердца, или все-таки действительно собирается признаться в большем. А может просто хочет сделать им еще больнее. Он понятия не имеет. Но дыхание уже затаилось, а большой палец медленно скользит по гравировке кривого сердца, что когда-то сам нарисовал макетом.       Луи хотел сделать предложение Гарри. Так и не решился.       Абсурдность в том, что противоположность разочарованию — состояние, полное надежд, а надежды, как известно, часто превращаются в это самое разочарование. Самым главным разочарованием Луи был именно он сам, хотя и не всегда так считал, но сейчас, когда уже слишком поздно что-то исправлять, приходится мириться… и с ложными надеждами, и с разочарованием, и с тем, что мог все исправить, но оказался самым настоящим трусом, который не посчитал нужным хотя бы обсудить, а просто все пустил сквозь пальцы, разрушая себя самого, разрушая Гарри и, собственно, продолжает это делать. Если на секунду забыть про тяжелый груз лжи, то… что конкретно сейчас Луи делает не так, и делает ли?       Луи оборачивается, бросая кольцо в мужчину, и тот удивительно ловко ловит вещицу, прижимая ладонями к груди, непонимающе хмуря брови.       — Это твое, — Луи старался сказать это ровно и без трещит, но получилось слишком тихо и как-то противно пискляво. — Хотел сделать тебе предложение, когда приезжал в Швецию, — Гарри резко опускает взгляд на кольцо в руке, а Луи устало проводит ладонями по лицу и отворачивается к окнам балкона. То, что он собирается сказать, явно не покинет из его рта, если будет смотреть на Гарри. — После нашего последнего разговора, когда мы все-таки расстались, я не спал почти трое суток. Сначала злился и не мог поверить, а потом… думал, что должен сделать, чтобы вернуть тебя, — он сглатывает, стараясь хоть немного притупить очередной нарастающий горький ком в горле. — Как-то само собой вышло. Я был в том клубе, и я знаю, что ты видел меня. Я просто, — он на секунду сжимает зубы и прикрывает глаза, — не смог подойти к тебе, а когда ты вышел в вестибюль, я… не знаю, зашел в первую попавшуюся дверь, чтобы не встретиться.       У него колотится сердце, кажется, отбивая ритм как минимум надвигающейся тахикардии. Гарри молчит. Луи оборачивается как раз в тот момент, когда мужчина надевает кольцо на безымянный палец, а блядское солнце вечно тучного и дождливого Лондона, словно режет по горлу, подсвечивая лучами именно руку Гарри. Белое золото блестит, выглядит так правильно, будто всегда там и было. Луи нервно дергает уголком губ, и делает шаг в сторону, закрывая собой эти чертовы солнечные лучи.       Гарри с шумным вздохом поднимается с дивана и подходит ближе к рабочему столу, оглядывая беспорядок и слои пыли. — Хорошо, что мы не встретились. Я бы согласился.       И эти слова чувствуются так, словно с нескольких тех самых гниющих ран жестоко сорвали кожу и насыпали самой ядерной соли. Луи сомнительно хмыкает, чувствуя, как в голове снова начинает противно пищать, а боль и разочарование в самом себе накатывают с новой силой. Особенно сильно, когда Гарри, будто и не переставал так всегда делать, смахивает в сторону какие-то папки и запрыгивает на край стола.       — Я, кстати, тогда был готов поверить, что свихнулся и уже начал видеть галлюцинации, — задумчиво хмурится Гарри, встречаясь с Луи взглядом. — Но мне охранники сказали, что видели тебя. Я звонил тебе в тот вечер.       — Знаю.       Гарри понимающе вздыхает. — Красивое кольцо, спасибо, — с косой ухмылкой он снова оглядывает стол. — Здесь все выглядит так, будто ты просто однажды вечером не вернулся… даже кружка, — Гарри слегка наклоняется, заглядывая в дно кружки. — Там новая жизнь зародилась, — в отвращении морщит нос он, а у Луи неожиданно вырывается нервный смешок.       — Так и было, я действительно просто не вернулся сюда, — глупо пожимает плечами Луи. — Скажу больше, в шкафах спальни валяются наши вещи, я ничего не забирал.       — Ты законсервировал наше прошлое.       Гарри снова задумчиво хмурит брови и кусает нижнюю губу, а Луи замечает, как мужчина нервно крутит то самое кольцо на безымянном пальце. По какой-то причине это как-то необъяснимо больно. Не в той степени, какую боль он чувствует уже несколько лет, а боль, которая пришла не так давно… боль по тому, что могло бы случиться, но не случилось, потому что даже не попытался, и это… другая боль. Будто прям поверхностная, не такая, что глубоко и долго, не пропитанная обидой и злостью, а вот барахтается на поверхности. Чувствуется так, что может перестать быть болью, но пока не ясно как именно.       — Я не могу понять… чего конкретно ты хочешь? — Гарри звучит слишком сипло и неуверенно. — Я имею ввиду… неожиданно тебе стало интересно как прошел мой день. Все время находишься где-то рядом, и эти твои не случайные касания или бесполезная ревность, — он замолкает и поднимает взгляд, а Луи уже знает следующие вопросы. — Вообще все, Луи. Зачем ты это делаешь? Зачем я тебе нужен? Какая настоящая причина? Дело ведь не только в Лили.       Луи нервно сглатывает и на секунду отводит взгляд. — Не только в Лили, — согласно кивает он, — но я не могу ответить так, как ты хочешь услышать. Я не думаю, что это будет истинной правдой, но и ложью точно не является.       Гарри слегка прищуривается, словно пытаясь смотреть глубже в услышанные слова или в самого Луи. И не понятно, что именно Гарри увидел в Луи или в его словах, но точно понятно, что у Гарри нет сил, а может и нет банального желания, выяснять и копаться в этом дальше, поэтому лишь согласно кивает и спрыгивает со стола, уже шагая к выходу. Луи запрокидывает голову и тупо смотрит в белый потолок.       Они всегда были вдвоем против проблемы, а не против друг друга. Но вот прямо сейчас, вроде бы, против одной проблемы, но все еще словно враги друг другу. И это нельзя хоть как-то объяснить, а где-то в районе груди начитает давить сильнее. Жжется и продолжает дальше трескаться. Сыпется и сыпется. Тоска накатывает медленной усталостью, словно даже моргать становится необыкновенно непосильным трудом, и именно таким необыкновенно-непосильным трудом он захлопывает дверь в комнату и теперь стоит посреди кухни.       Луи смотрит на часть их спальни, что видно из кухни, и вот теперь тоска оседает густым и вязким томлением в легких, хоть и не всегда была мрачной самыми колючими воспоминаниями. Спальня — место спокойствия и душевного равновесия. У них в какой-то момент спальня стала обителем страшной злобы и попыток выплеснуть ее друг в друга. Чаще всего, сорра начиналась в спальне, но в ней и заканчивалась. Или не заканчивалась, а продолжала существовать фактом, который оба пытались отрицать.       Всегда, чтобы не происходило и как бы не злились, лежа в одной кровати, они не могли игнорировать остатки светлых чувств друг к другу, и тянулись магнитом, чтобы хоть на минутку выдохнуть и представить, что ничего не случалось, что все в порядке, а потом снова возвращались к непониманию и вытекающим обидам. Замкнутый круг, который так и не получилось прекратить. Вот сейчас Луи делает слишком глубокий вдох, что на секунду будто давит в висках, и делает несколько нерешительных шагов к комнате.       Он облокачивается плечом о дверной проем, а Гарри медленно переворачивает страницу того, что Луи четыре года назад каждый божий день клялся выкинуть, но так и не смог. Гарри тихо шмыгает носом и садится на край кровати, а Луи думает, что не так уж и сильно им надо было сюда приходить. И подтверждает эту мысль очередное шмыганье носа, а затем мужчина медленно ложится на пыльный плед кровати и вытягивает руку перед собой, зачитывая строки, что они оба знают наизусть:       — «Люблю Рождество. Наверное, я больше люблю день рождения Луи, хоть он и говорит, что ненавидит его. Вранье. Луи любит получать лилии и карамельный торт. А еще любит меня, и это уже весомые причины считать этот день одним из самых лучших», — тихий голос Гарри трещит так же, как трещит сердце Луи, а тот уже перелистывает пару страниц, словно знает, что и где надо читать. Очевидно. — «Ненавижу этот день, и ненавижу свои чувства к нему».       Гарри продолжает читать дальше, и Луи слышит, как ломается хриплый голос, звуча еще более разбито и истерзанно. Гарри пропустил большую часть записей, начав одной слащавой, а продолжил уже теми, что были написаны в… множестве чувств, наверняка. По большей части в ненависти к Луи. Он сжимает зубы и решительно подходит к кровати. Почти не думая о возможном конфликте, он ложится рядом с Гарри, скрещивает руки на груди, и замечает, что кровать слишком маленькая, а они на ней слишком огромные. Они лежат почти вплотную друг к другу, Луи чувствует тепло, но недостаточно, чтобы выдохнуть. Гарри лишь на секунду отвлекается, тяжело и рвано вздыхая, а затем продолжает читать, и сейчас слышать о боли, о слезах, об обиде, о злости, о любви… о таком хрупком и рушащемся под натиском глупости возраста и непонятных причин, чувствуется так, как глубокие и сочившиеся раны, что недавно посыпали солью, начинают тыкать пальцами, пытаясь достать все глубже и глубже.       У Гарри течет по щеке слеза. Луи видит это, когда поворачивает голову в его сторону, и он машинально тянется рукой к лицу мужчины, чтобы смахнуть ее, но пальцы замирают в нескольких миллиметрах от касания с теплой кожей, а Гарри тяжело выдыхает и медленно прикрывает глаза. Луи принимает это за согласие и аккуратно, словно боясь спугнуть их обоих, мягким касанием смахивает скатывающуюся слезу. Они лежат в тишине несколько минут, подушечки пальцев Луи касаются горячих щек Гарри, а Гарри так и держит в вытянутой руке блокнот.       Луи хочет притвориться, что время исчезло для них двоих. Просто, чтобы остановиться и немного подышать. Он устал дышать прошлым, это стало окончательно невыносимо именно в эту секунду, когда Гарри снова смотрит в свой блокнот и продолжает читать, уже с придыханием и накатывающей истерикой. А единственное, что срабатывает у Луи, как самый лучший отрезвитель — паника Гарри. Луи не думает, он действует.       На моменте, где Гарри только начинает зачитывать, как бросил в Луи свой браслет, Луи вырывает блокнот из рук мужчины. С неестественной, даже для него, озлобленностью резко подрывается с кровати, сдвигая в сторону, почти рвет старые пыльные шторы и распахивает окно. Всего легкий взмах руки и всего один вдох свежего воздуха, и Луи уже выглядывает в окно, наблюдая, как слабый годами и множеством чернил блокнот нещадно рвется на части и разлетается в разные стороны на сильном февральском ветру. Сцена из кино, где все в замедленной съемке красиво кружится в воспоминания не получилась. Луи любит романтику таких киношных сцен, но в реальности все грудой оседает на асфальте, пропитываясь слякотью и грязью, а обслуживающая компания дома точно не поблагодарит за это. Жалеет ли Луи? Нет. Поступок до-детский глупый, но от этого легче.       — Ты выбросил мой блокнот, — Гарри говорит это не со злостью или каким-то укором, а просто безэмоционально констатирует факт. — Там была большая часть моей жизни.       — Мы оба знаем, что ему давно место на ближайшей помойке.       Гарри шумно вздыхает, кладя руки на широкий подоконник и выглядывая в окно. Взгляд темно-зеленых глаз совершенно пустой, и такой же пустой вздох, но Луи слышит в нем крохотные ноты осуждения. Он аккуратно касается плеча мужчины, а тот сразу же распрямляет спину и льнет ближе, облокачивая голову о плечо Луи.       — Сколько раз ты читал его?       — Я знаю наизусть каждую строчку.       — Всегда недостаточно одной любви.       Луи позволяет себе обнять Гарри, прижимая к своему боку ближе. Гарри ничего не говорит, лишь удобнее укладывает голову на его плече, а Луи почему-то задумывается о том, что у него ведь получалось забывать о Гарри, не думать об их проблемах, отвлекаться работой, оправдываться ребенком, да что угодно, но ведь в какой-то момент что-то пошло не так. И вот сейчас они стоят в спальне квартиры, где вместе с годовалой пылью на полках таится любовь, обиды и боль. Их жизнь. И все это могло бы сейчас привести к поразительно здравомыслящему итогу, но Гарри неожиданно твердо и четко говорит:       — Луи, прошу, перестань то, что ты делаешь. Это не помогает, а только добивает, — он тяжело вздыхает, но не отстраняется, хотя наверняка чувствует, как все тело Луи напряглось. — Чтобы не казалось, мы оба знаем во что это превратиться. У нас нет шанов на ошибки, мы просто не можем их совершать. Это… остатки боли, которым просто нужно время и смирение.       — Почему это сквозит ложью?       Гарри равнодушно вздыхает, будто искренне желает Луи подавится чертовой солью.       — Я давно не люблю тебя, Луи. Во всяком случае, не так, как это было раньше. Сомневаюсь, что ты чувствуешь что-то иное.       Луи хочет притвориться, что не слышал этих слов. Правда всегда колется больнее, у нее шипы заточены с целью вонзится и прирасти навсегда, даже если попытаться вытащить, то только так, чтобы обломать, но яд продолжит поражать организм.       Да, ему было достаточно совсем немного времени, чтобы вспомнить каково это — любить Гарри, но явно недостаточно времени, чтобы понять так ли эта любовь сильна, как была раньше и чем вообще сейчас является. Отрицать, что не чувствует невозможно, потому что чувствует. Луи наивно хочет верить, что Гарри прав. Но внутри что-то глубоко загнанное скребется, отчаянно желая пробирается наружу. И, к слову, в правду верят только мошенники и дураки, потому что верить можно в то, чего не понимаешь.