Последнее лето

Сонхун ненавидит лето каждой клеткой тела и кусочком души. Не потому, что душно и жарко. И не потому, что летом самый длинный сезон дождей в году. А потому, что лето — время, когда он потерял всё. Он остаётся один уже который год. Ему давно за 20, возраст с каждым днём всё близится к 30, а он всё ещё не знает, куда стремиться и главное зачем. Смысл жизни ещё присутствовал 10 лет назад, когда он — молодой, резвый и невероятно красивый — держал за руку любимую, следовал за ней по пятам, пока она дарила ему самые тёплые улыбки и самые нежные поцелуи в щёки. Прикосновение её тонких, изящных пальцев всё ещё чувствовалось на шее или плечах, а теплый ветер, гладящий его лицо, напоминал её ровное дыхание перед поцелуем. Теперь смысла нет. Как и желания жить у Сонхуна — он потерял значение всего, когда ушла она. Он погиб вместе с ней. Теоретически. Душевно. Осталась лишь оболочка. Он ненавидит лето. Он не жил в это время года — выживал и только. И ему так хотелось каждое шестнадцатое августа пойти за ней, встретиться с ней там, на том свете, и зацеловать её лицо, прижимая хрупкое девичье тело к своему, в попытке защитить от всего плохого на свете, потому что в прошлый раз его попытка защиты закончилась фатальным провалом. Она просила никогда не винить себя и не горевать по ней слишком долго, ведь так её душа не успокоится. Он не давал ей обещаний, а значит и сдерживать ему нечего. Он горевал каждый день. В конце осени и до начала весны всё было относительно спокойно — он немного забывал об утрате, зарываясь с головой в работнюю рутину. Но стоило проснуться первым зверькам, а деревьям с цветами зацвести и окутать своим сладко-резким запахом всё вокруг — хандра возвращалась. Он каждый день смотрел на её фотографию в рамке на письменном столе в его спальне и слезы сами накатывались: весёлая, чистая, радостная и невинная. Солнце целовало её щеки и лоб, пока лисьи глазки щурились от яркого света; в длинные волосы были вплетены цветы — причёску сделала младшая сестра Сонхуна; на ней красовалось белое лёгкое платье с узорами цветов — оно было красивым, не не красивее чем Сонми. Весенняя пора никогда не дотягивала до красоты возлюбленной. И даже любимые пейзажи в картинной галерее становились тусклыми и неинтересными для него на её фоне. Он всегда смотрел на неё не отрывая глаз. Недовязанный коричневый шарф со спицами и мотком шерстяных ниток так и лежал на её излюбленном мягком кресле, словно она ещё могла вернуться, сесть и довязать шарф — никто не имел права переложить это неготовое изделие её авторства и сесть на кресло; священное, запрещённое для всех грешников, место. Сонми знала, что умрёт, но она так хотела жить. Её глаза горели, пылали огнём до самого конца, пока тоскливая Смерть с букетом её любимых полевых цветов вместо холодной острой косы не украла её у Сонхуна. Она умерла на больничной койке в пропитанной едким запахом лекарств палате, пока с её губ не сходила улыбка, а из глаз текли горячие слёзы — он вытирал каждую каплю своими пальцами; грубые, шершавые руки Сонхуна сжимали её холодную — он надеялся излечить её; перетянуть злосчастную опухоль на себя, лишь бы она жила и улыбалась, исполнила мечты и добилась целей. Он бы предпочёл умереть вместо неё, но Сонми была довольна тем, что имела, и меняться местами с возлюбленным совсем не желала. И все же она горела желанием жить. Её мечтой было путешествие по Европе. Мечта не сбылась, хотя Сонхун обещал ей отвезти её хоть на край света при первой же возможности — единственное обещание, которое он не сдержал. Он обещал любить — любит до сих пор. Обещал помнить — помнит по сей день. Обещал подарить своей младшей сестре поездку заграницу от Сонми на день рождения — подарил. Обещал спонсировать приюты для животных вместо неё — спонсирует. Она просила пообещать, что он добьется успеха в жизни, влюбится, обретёт семью, хоть и не с ней — он промолчал, прекрасно понимая, что не может давать обещание, если не способен его выполнить. От Сонми его молчание не скрылось, но наседать на него она не собиралась, придерживаясь того, что «Придёт время, и он ещё полюбит лето и прекрасную девушку. Не сейчас и может не так сильно, как меня, но полюбит ведь. Это главное». Не полюбит. Сонхун не полюбит. Ещё ближайшие лет 10. Может 20. Может вообще никогда. Не полюбит он уже никого и никогда. На столько сильно, как он любил и любит её, он больше никого не полюбит. Он умрёт в одиночестве с одной лишь мыслю: «Скоро встретимся, моя звёздочка». И если жизнь после смерти существует, и он наконец придёт к Сонми — она точно не будет рада его видеть так рано. Будет ругать, злиться, пока её нежные руки будут гладить его щёки, глаза будут смотреть в его, а губы тут же потянутся к нему, чтобы слиться в долгожданном, сладком поцелуе. Она будет злиться и радоваться одновременно. Злиться — потому что слишком рано пришёл к ней. Радоваться — потому что невыносимо скучала. Сонхун не знает, что будет чувствовать сам, когда её встретит — если встретит. Боль? Вину? Радость? Грусть? Волнение? Но он уверен в её реакции и в том, что он определённо будет чувствовать безграничную любовь. Интересно, изменилась ли она? Повзрослела? Или осталась такой же, какой он видел её последний раз: худой, в больничном халате, с бледной кожей, холодными руками и огненными — горячими, в отличие от рук — глазами, переполненными нежеланием покидать его и этот мир? Может, он подождёт ещё немного, совсем чуть-чуть, чтобы отправиться к Сонми на могилу в её день рождения, положить букет из пион — мне не о чем больше мечтать — азалии — я надеюсь, ты дождёшься меня; прошу, береги себя для меня — и нарциссов — солнце сияет благодаря тебе — а после последует за ней, как делал это всегда, надеясь, что тот свет всё же существует и они встретятся там.