Право на счастье

1520 г. Облачные глубины Цзян Чэн вошел и рухнул на кровать. Его едва достало на то, чтобы нога об ногу снять сапоги. Так он лежал некоторое время и глядел в пустоту. Тишина царила оглушающая. Подумать ему действительно было о чем, о слишком многом. Он не знал, как подступиться к тому, что его гложет, как разложить по порядку все, что творилось у него в голове. Лань Сичэнь. Из горла самопроизвольно вырвался всхлип. Лань Сичэнь совершил с ним ритуал слияния душ, самый личный, самый интимный из всех, что существует. Бедный благородный Лань Сичэнь. Он, несомненно, сделал это из благих побуждений, не придавая этому никакого другого значения. Просто Цзэу-цзюн был воплощением благородства, а целитель Лань знал, куда давить. В сердце вспыхнула волна негодования. Зачем Лань Цзышу это сделал? Если бы не его глупые слова, Лань Сичэнь никогда не связал бы себя с таким человеком, как Цзян Чэн. “По вашему наставлению. Так он сказал”. В самом деле. Если бы Лань Цзышу не надавил на Лань Сичэня, этого бы не случилось. Но зачем он это сделал? Что стало причиной? “Так значит вы знали, что можете потерять ядро?” Конечно он знал. Знал и страшился того момента, когда это произойдет. “Я просто хотел помочь”. В этом и был весь Цзэу-цзюн, Первый Нефрит клана Лань. Помогать сирым и убогим - таково было его призвание. Вот только помочь Цзян Чэну никто не мог, и он вовсе не считал себя ни сирым, ни убогим. Он был главой Великого ордена, он восстановил Юньмэн из пепла, и если залогом тому стало время, которое летит слишком быстро, что ж. Это была лишь его проблема, не Лань Сичэня, который, казалось, готов был взвалить на себя все беды Цзянху. Наконец было еще одно. “Я люблю тебя” - так он сказал. Сказал в тот момент, когда Цзян Чэн готов был умереть на месте от того, что произошло. “Я люблю тебя”. Кого он там любил? Потенциального заклинателя Темного пути? О, боги, какая же грязь! Нет, конечно, он не любил. Жалел, быть может, тревожился. Это в понимании Цзэу-цзюна любовь? Вполне вероятно, что так. Цзян Чэн заложил руку за голову. Это была мысль, которой он вовсе не хотел касаться. Он ведь калека мира заклинателей. Как бы иные ни пытались заискивать перед ним, выказывать уважение, Цзян Чэн прекрасно понимал, что за этим стоит лишь нежелание связываться с последствиями падения ордена Юньмэн Цзян. Он был нужен во время войны, был удобен. Цзянху требовался кто-то, подобный Вэй Ину, а Вэй Ин был неотделим от Юньмэна. Но теперь, когда война позади и все жаждут мира… Теперь он стал бельмом на глазу у мира заклинателей, потому что Вэй Ин пошел по Темному пути, он так много умел и знал, ему были подвластны техники, о которых грезили многие сильные мира сего, а Цзян Чэн внезапно стал слишком слаб, чтобы защитить его. “Если кто-то придет за Вэй Ином, если кто-то потребует расплаты над ним, что я буду делать?” Одна мысль об этом ужасала. Цзян Чэн видел, как смотрели на него сегодня Ханьгуань-цзюн и Мэн Яо, с каким подозрением они это делали. Что, если он сам приблизил тот день, когда за Вэй Ином придут? Боги, что он наделал! На несколько ударов сердца Цзян Чэна захлестнула волна паники. Если Вэй Ин мог уйти из ордена, скрыться где угодно, то глава потащит за собой весь Юньмэн. Впору было распускать орден или искать себе замену. Но это было немыслимо! Если он уйдет, Пристани Лотоса наступит конец. Цзян Чэн не думал о себе слишком много, но знал, что это так. А Яньли? Как она это переживет? Кто возьмет замуж девушку из проклятого ордена? Нет. Они уже слишком много сделали, многое преодолели, преодолеют и это. Главное держаться и не давать повода, отрицать малейшие наветы и подозрения, чтобы весь Цзянху знал: слухи беспочвенны, орден Юньмэн Цзян чист, а его глава - противник Темного пути. Что касается Вэй Ина, то надо заставить его вести себя тихо любой ценой. В глубине души Цзян Чэн понимал, что ему едва ли удастся заставить шисюна что-либо сделать. Но Вэй Усянь ведь любил Пристань Лотоса не меньше, чем он сам, должен был понять его! Цзян Чэн снова перевернулся на спину и выдохнул. Последнее, что сейчас следовало делать - это паниковать. Он сочинит какую-нибудь историю, найдет достойное объяснение сегодняшнему происшествию. Никто не узнает, что он заражен Тьмой, проклят изнутри. Это знание будет только с ним. Но что делать с Лань Сичэнем? Цзян Чэн прикусил губу, чтобы подавить очередной стон. Этот праведный человек… Сможет ли Цзэу-цзюн солгать ради него? Сможет ли сохранить его тайну? Но даже если да, не окажется ли сам Первый Нефрит под ударом в случае, если правда раскроется? Нет, Цзян Чэн не мог поставить его перед выбором между собой и орденом, поскольку этот выбор был очевиден. Но им все равно стоило поговорить, обсудить детали на случай возможной опасности. Цзян Чэну было важно знать его позицию. Однако… Как они поговорят? Ведь Лань Сичэнь ждет от него совсем другого разговора. Ему нужна причина, ответы, почему Цзян Чэн внезапно взорвался темной энергией посреди Гу Су. “Вот мы и подобрались к самой унизительной части”. Что Цзян Чэн мог ему сказать? Что отец его не любил, а мать мечтала видеть на его место кого-то более успешного? Что он всю жизнь завидует Вэй Усяню, считает, что тот украл у него любовь родителей? Смешно. Есть же пределы жалости даже у Лань Сичэня. Он-то, может, даже и пожалеет, но точно лишится к Цзян Чэну малейшего уважения, а на такой он пойти ни за что не мог, не имел права, даже не ради себя, а ради Юньмэна. Цзян Чэн столько времени потратил, чтобы казаться сильным и могущественным, что одна только мысль о том, чтобы все разрушить своими руками, вызывала в нем ужас. В груди вновь заболело. Что же ему делать? Что сказать Лань Сичэню такого, чтобы он поверил, но при этом не лишиться остатков собственной гордости? “Он сказал, что любит тебя” - вновь некстати подкинул разум. Цзян Чэн в досаде ударил кулаком по постели. Когда? Как это успело проникнуть к нему под кожу, что от одной мысли, что Лань Сичэнь заблуждается, он начинал задыхаться от боли в груди? Он и не думал никогда об этом, бывало, еще до войны, они с Вэй Ином говорили о девушках, но эти девушки были очень абстрактные, а сами разговоры - несерьезные. Цзян Чэн не слишком-то и рассчитывал в этой жизни на любовь. Он видел, как жили его родители, и не хотел влюбляться, чтобы потом не разочаровываться, не переживать заново эту боль быть отвергнутым. Ему было вполне достаточно и той, которая жила в нем по сей день и не находила выхода, ела, разрушала изнутри. Нет, любовь не для него, Цзян Чэн это рано понял. Все было распланировано заранее. Он знал, что женится однажды на правильной девушке из хорошей семьи, потому что его долг - продолжить род, передать орден будущим наследникам. Знал, что это будет брак по расчету, поскольку только такие и положены человеку его круга. Догадывался, что жена вряд ли будет его любить, взаимное уважение - максимум, на что он мог рассчитывать. После гибели родителей и Пристани Лотоса даже о таком Цзян Чэн забыл и думать. Он даже близких толком не оплакал. Восстановление ордена и война забирали все его силы, а те, что оставались, отнимала культивация нового золотого ядра. Да, в не столь отдаленной перспективе стоило бы, наконец, начать искать себе жену, но пока Цзян Чэн думал об этом вяло. Он слишком устал, чтобы возиться еще и с кучей заносчивых знатных девиц и их родственников, и приехал в Гу Су в поисках отдыха и покоя. Но здесь его настигло совсем другое. Лань Сичэнь был точно солнце, а он сам - усталый путник, замерзший в своем одиночестве. Цзян Чэн не рассчитывал на любовь, но, боги, как же оказывается сильно он ее жаждал, мечтал о ней в тайне, все в нем молило о ней. А Лань Сичэнь… “Стоило хоть кому-то проявить к тебе малейшее участие, как ты уже и растаял? Так отчаялся, что готов принять любезность за нечто большее?“ Это же Цзэу-цзюн! Он раздавал свою любовь всему живому. Глупо было даже предположить, что Цзян Чэн сможет претендовать на какую-то значимую ее часть. С чего бы? Почему? Они ведь за всю жизнь обменялись едва ли парой десятков фраз. Неужто Лань Сичэнь искал, кому бы пристроить свое сердце, и решил отдать его самому нуждающемуся? Думать так было жалко по отношению к ним обоим, но слова были сказаны, и Лань Сичэнь заслуживал хотя бы откровенного разговора. Можно было начать с этого, и если в процессе Цзэу-цзюн поймет, что его чувства надуманные, что ж, тем лучше. Тем быстрее это перестанет бередить сердце Цзян Чэна и все вернет на свои места: одного на сияющий пьедестал, другого - в его забитое делами одиночество. Цзян Чэн рывком соскользнул с кровати, не обуваясь, прошел к выходу на террасу, где, знал, чувствовал, устроился Цзэу-цзюн, дотошно исполнявший роль стражника. Сердце снова кольнуло: глава ордена Лань не должен был заниматься этим лично, но он делал это. Из страха, что больше заключенным никто не справится? Наивно и самонадеянно было так думать. Потому что так велел человек, чей авторитет глава Лань беспрекословно признавал? Уже ближе к истине. И лишь на задворках разума промелькнула опалившая лицо мысль: он делал это просто потому что хотел, чтобы Цзян Чэн чувствовал себя в безопасности. И он чувствовал, как бы то ни было. Вспышка унесла большую часть скопившегося внутри напряжения, и Цзян Чэн был уверен, что в ближайшее время ничего такого не повторится. Но ему было приятно оттого, что Цзэу-цзюн находился где-то неподалеку, рядом с ним, так, что можно было не мучиться полночи от бессонницы, а просто выйти и его позвать. И он ждал этого зова. Внутри защекотало от этой мысли. Цзян Чэн уже готов был толкнуть в сторону створку двери, как понял, что Лань Сичэнь на террасе не один. С ним был Мэн Яо. Цзян Чэн сделал шаг назад. Его словно облили холодной водой, разом приводя в чувство от всех этих совершенно неважных романтических бредней. Заныло, заболело золотое ядро. Он невольно прижал руку к груди и ощутил, как тяжело толкается под ладонью его сердце, проталкивая по венам кровь пополам в горечью и остро вспыхнувшей… ревностью? Тон Цзэу-цзюна был так ласков, так нежен. С Цзян Чэном он никогда так не разговаривал. Он даже не слышал, о чем они говорили, кровь зашумела в ушах. На миг подумалось: “Да пошло оно все!” В следующий миг Цзян Чэн очнулся, когда уже резко распахнул дверь. Они предстали перед ним, как на ладони: пили чай, любезничали, близкие друг другу и давно знакомые. Лань Сичэнь улыбался, казалось, даже и забыв, что он делает на террасе старого цзиньши. Казалось, он пришел сюда лишь ради приятной встречи с дорогим человеком. Не Цзян Чэном. В груди скрутило почти до тошноты, точно вспышкой переклинило все в мозгу. “Я сожгу его сейчас. Заживо сожгу, этого Мэн Яо”. Их взгляды встретились, точно клинки, и Цзян Чэн увидел в чужих глазах отражение своего порыва, только куда более тщательно скрытый, завуалированный. Мэн Яо отлично умел владеть собой, он всегда был пристоен и уместен. “Он всего лишь жалкий бастард!” - поднялась в груди родовая гордость. Не чета ему, главе клана. Цзян Чэн вздернул подбородок и удостоил этого человека лишь презрительным кивком, а затем уделил внимание тому, кто действительно был этого достоин. - Глава Лань, мне нужно с вами поговорить, - тон его прозвучал жестче, чем планировалось, сорвался из-за кипящего внутри негодования. Но Цзэу-цзюн лишь с готовность грациозно поднялся навстречу, точно этого и ждал. Теперь его внимание принадлежало лишь Цзян Чэну, на Мэн Яо он едва обернулся, чтобы соблюсти необходимые формальности. В сердце зажглось злорадное торжество, губы сами собой расплылись в усмешке, символизирующей абсолютное превосходство. Цзян Чэн отвернулся и поспешил скрыться в цзиньши, спиной чувствуя, как Лань Сичэнь неотступно следует за ним. Но, стоило двери со стуком закрыться, и они, наконец, оказались наедине, как всякая самоуверенность Цзян Чэна рассеялась без следа. В смятении, он обернулся, наконец, к Лань Сичэню, и, поколебавшись, сказал: - Проходите, садитесь. Принимать его на полу не хотелось, Цзян Чэн чувствовал, что это непременно внесло бы ноту официоза и возвело неизбежную стену между ними, меж тем, как он желал полной откровенности. Они уселись друг напротив друга. В комнате царила тишина и почти полная темнота, лишь свет убывающей луны проникал снаружи, отражаясь в глазах Лань Сичэня и его безупречном одеянии, только налобная лента слегка сдвинулась, словно ее хозяин долго прижимал пальцы к виску. Цзян Чэна покоробила эта неправильность. Не выдержав, он протянул руку и поправил ленту. Так ему было спокойнее. Но, не успел он отстраниться, как Лань Сичэнь поймал его руку в свою, при этом глаза его полыхнули каким-то неизъяснимым блеском. На миг Цзян Чэну показалось, что Цзэу-цзюн его сейчас оттолкнет, запоздало он подумал, что жест был крайне неуместен, но его пальцы лишь оказались в нежном теплом плену. Цзян Чэн застыл, шокированный этим касанием и серьезным, но вместе с тем глубоким и проникновенным взглядом, его точно прострелили навылет. - Я возьму всю вину на себя, - произнес Цзэу-цзюн тихим низким голосом. - Что? - Цзян чэн моргнул. Он не понимал, о чем Лань Сичэнь говорил, о какой вине? Разве этот человек мог быть в чем-то виноват?... - О, - тот удивленно моргнул, и прекрасное наваждение рассеялось. - Я подумал, что вы слышали наш разговор с Мэн Яо. Цзян Чэну потребовалось еще некоторое время, чтобы вникнуть в контекст происходящего, но когда он это сделал, это его вовсе не обрадовало. - Даже не думайте! - отрезал он возмущенно. - Толку брать вину на себя, если это я заражен Тьмой, и рано или поздно об этом узнает каждый. Тогда вы выставите себя не в лучшем свете, а мне этого вовсе не хочется. Я сам в состоянии отвечать за свои поступки. Лань Сичэнь откровенно удивился, его лицо даже чуть-чуть вытянулось и приобрело забавный вид. - Но… - растерянно произнес он, - с чего вы взяли, что заражены Тьмой? Теперь настала пора Цзян Чэна удивляться. - Разве ваш целитель Лань не сказал это не далее как сегодня? - он приподнял брови. - Нет, - ответил Цзэу-цзюн после паузы. - Он говорил, что ваши энергетические каналы были открыты заново с помощью Темного Пути, и оттого они становятся хрупкими от соприкосновения с вашей истинной силой и склонны к саморазрушению. Но в вас нет никакой Тьмы, я бы заметил, почувствовал. Мы же с вами… ну, вы помните, - он неожиданно замялся и опустил глаза. - Да, провели обряд соприкосновения душ, - безжалостно проговорил Цзян Чэн то, что не смог Лань Сичэнь. - Верно, - было видно, как ему не по себе, как чувство вины корежит это прекрасное лицо. От одного этого зрелища становилось больно и неуютно. - Мне жаль, - сказал Цзян Чэн после короткой паузы и ободряюще накрыл его ладонь своей. Лань Сичэнь вдруг отчетливо вспыхнул и кинул на него взгляд из-под ресниц. - А мне нет, - произнес он твердо, пока Цзян Чэн пытался собраться с мыслями от такого удара по своей выдержке. - Я рад, что сделал это, но мне жаль, что… так. Мне бы хотелось, чтобы это случилось по взаимному согласию. - Это было приятно, - подумав, с невольной усмешкой произнес Цзян Чэн. - Но этого не должно было произойти… таким образом! - воскликнул Лань Сичэнь. Цзян Чэн не выдержал и откровенно расхохотался. - Вы так говорите, словно меня изнасиловали, - фыркнул он. - Все хорошо, перестаньте переживать. Если вас не заставили это сделать, то и нечего об этом говорить. Лань Сичэнь покраснел еще гуще и посмотрел на него с укором. - Вы знаете, что это куда хуже, чем… - он опустил голову, не в силах даже произнести это слово и как-то ссутулился, сжался. При этом в глазах Цзян чэна он выглядел таким милым и трогательным, что тот не мог перестать улыбаться. - Я не держу на вас зла, - заверил он. - Но я сильно удивился, когда услышал, что вы сделали. Вы так добры и любезны, что готовы были пожертвовать ради меня своими интересами, лишь бы я не потерял ядро. Это очень… мило, - неловко закончил он, не зная, какое слово следует подобрать к тому, что Цзэу-цзюн сотворил. Он бы сказал “глупо”, но не хотел еще сильнее усугублять ситуацию. - Я сделал это, потому что люблю вас, - отрезал тот. - Я уже говорил это и повторю снова: я люблю вас, Цзян Ваньинь. Веселье Цзян Чэна медленно потухло. Некоторое время они сидели молча: Лань Сичэнь смотрел, не отрываясь, в ожидании хоть какого-то ответа, а какой ответ ему дать, его собеседник так и не мог определиться. - Почему? - наконец задал он вопрос, который терзал его все последнее время. - Почему я? - Потому что, - уклончиво, но по-прежнему уверенно, с напором произнес Лань Сичэнь, подаваясь вперед. - Потому что так сложились звезды, что я полюбил именно вас. Я на вас уже третий год, смотрю не отрываясь! - взорвался он неожиданным признанием, от которого внутри Цзян Чэна все буквально взорвалось. Он молча сидел и слушал, с открытым ртом, не в силах выдавить из себя ни звука, а Лань Сичэнь все продолжал и продолжал говорить. Когда он наконец замолк, затих, и плечи его как-то обессиленно опустились, Цзян Чэн еще некоторое время смотрел на него, точно громом пораженный, а затем подался вперед, и они соприкоснулись лбами. Не то чтобы все проблемы исчезли, разрешились сами собой, но ему стало гораздо, гораздо легче.