Зверь

Элен навсегда запомнила этот ласковый день, когда, сознание, наконец, вернулось к ней. Прогуливаясь теперь по хрустящему, податливо-надёжному гравию вокруг больницы, среди отцветающих груш и яблонь рядом с Харрисом – её наречённым женихом – кутаясь в плюшевый халат, она всё призывала в памяти ту счастливую минуту: он, с букетом в руках, с неуверенным выражением во всех линиях лица у её постели – и она, только проснувшаяся, немая, глядит на него. Он всё-таки замечает – и фейерверк захлёстывает их обоих. Словно карусель вертится перед глазами – черный жакет, золотые пуговицы, сирень – такая редкость летом! – кафельные стены палаты, губы, глаза… Сколько они не могли оторваться друг от друга, пока медсёстры не оттащили его? Сумасшедший, просто сумасшедший!.. Ему дали капитана. Махоуни также не обделили – сам ректор наградил его медалью за отвагу. На церемонии она не могла присутствовать – тогда врачи ничего не хотели и слышать о том, чтобы ей даже выйти в сад. Лишь сегодня главная медсестра, сморщив недовольную, кислую мину, после долгих и утомительных уговоров сдалась. - Идите!.. Но чтобы к семи была здесь! Понятно?.. Труды стоили того – чистый уличный воздух действовал на девушку лучше любой микстуры и ингаляций. Тучные, взбитые в пену облака красиво лежали над ветвями раскидистых каштанов, путаясь в них ватными отростками; сквозь них пробивались шаловливые, ослепительные струи, изрешечивая пёстро-серую дорогу плывущими платиной ожогами. «Как шкура леопарда…» - подумалось Элен. Он молчал. Однако на самом деле слова бы только всё испортили – опираясь на его плотный, будто выдолбленный из гранита, локоть, она как никогда ощущала ту надёжность, ту любовь и верность, которые она искала, наверное, с самого детства. Насколько невелик был Харрис - а блондинка всё равно была ещё ниже, и это казалось ей чем-то особенно привлекательным. «Как же на человека влияет его прошлое…» - размышляла Элен, когда они выходили на просторную, обсаженную тополями аллею, по обеим сторонам которой тянулись старенькие лавочки на литых завитушками чугунных ножках. – «Тадеуш, человек неплохой, сделался чудовищем, потому что не мог заставить себя перешагнуть через детскую боль. Я, устав от вечной необходимости быть сильной и, по-видимому, скучая по своему отцу, невольно начала бегать за мужчинами, пытаясь обрести поддержку в партнёре. Но судьба расставила всё по-своему. Каждый нашёл то, что когда-то потерял. И никто не оказался в обиде…» Взглянув на свою очаровательную в её простоте и легкой небрежности спутницу, капитан ненавязчиво подвёл девушку к одной из скамеек и присел с ней под одобрительный шёпот листьев. Выбивали трещотку дрозды, тиукали поползни. Другие больные в таких же, как и у Элен, халатах, охая и потягивая минералку, прохаживались мимо, с любопытством и умилением останавливая взгляды на парочке, а после – понимающе отворачиваясь. Кошка – полосатая проказница – прибежала невесть откуда и начала тереться об голые лодыжки наездницы, тарахтя всем гибким тельцем. Она взяла её на руки и почесала плутовку за ушком, на что та довольно потянулась, показав розовый язык, и лениво моргнула жёлтыми глазами. - Что говорят о выписке? – Спросил Харрис, косясь на кошку и размышляя про себя – погладить её полосаты лоб или не стоит. За эти несколько недель его голос сделался как-то мелодичнее, мягче, а презрительные интонации совсем исчезли. Он остался в академии, хотя ему предлагали перейти в участок – трудно сказать, почему, ведь в действующей полиции он имел бы гораздо больше шансов получить местечко потеплее и повыше. К удивлению курсантов, оказалось, что нахождение его среди учителей не так уж плохо. Даже наоборот, хотя вряд ли методы его преподавания сделались либеральнее. Но что-то всё-таки пропало… Зверь пропал. Да и с Лосардом они как-то сблизились – не раз их уже заставали вместе распивающими чёрный ликёр в кабинете престарелого ректора. Чудно! - Ещё дня три-четыре – и можно собирать вещи. – Ответила девушка, откидываясь на его плечо. Она хихикнула. – А ты всё носишь эту трость? - А? – Мужчина с удивлением, словно в первые в жизни видя, уставился на свой неизменный аксессуар. – Да, наверное… Я уже и не замечаю. Он критически оглядывал трость, вертя в пальцах её тонкий, хлесткий, лакированный стан с железным наконечником и круглым набалдашником, без былого ухода совсем облезшим и тусклым – он уже давно не начищал её. Дела занимали поважнее. И зачем она ему теперь?.. Какие в ней заключены воспоминания?.. Только боль и смрад. Да дождь-разлучник. - Подожди-ка. – Тадеуш осторожно убрал вытянутую руку из-под золотой, пушистой головки Элен и поднялся на ноги. Взявшись оба конца трости, он согнул колено и приготовился. – О-па! Деревяшка предсмертно затрещала и, скрипнув, будто выдохнув, распалась на две размочаленные половинки. Торжествующе показав их просиявшей Элен, он размахнулся – и яростно затолкал обломки в ближайшую урну. - Прощай, оружие! – Вскрикнул он, поднимая кулаки к небу. – Да здравствует жизнь! Перепуганные галки поднялись над садом и возмущённо закашлялись. Элен встала. Она со всей возможной страстью прижала Харриса к своему сердцу, никак не способная заставить себя перестать улыбаться. И, уже не размыкая объятий, они пошли по аллее дальше. К свету.