Называй меня хорошей

      Глаза Джинни Уизли переливаются тем особенным блеском, какой бывает, когда количество выпитого сильно выходит за пределы нормы. Она размашисто поднимает руку, в которой зажат бокал, и все за столом тут же вторят ей.       — Выпьем же еще раз за неподражаемую Гермиону Грейнджер! — ее слова громкие, полные искреннего хмельного счастья на грани любви ко всему живому. — И да здравствует программа интеграции волшебников-сирот!       — Ура! — раздается стройным хором ей вслед.       Гермиона смеется, заливаясь краской от смущения, и подставляет свой бокал.       — Чин-чин.       Произносится еще несколько лестных тостов, каждый из которых заканчивается звонким соприкосновением стекла. Этот вечер полностью и безраздельно посвящен знаменательной победе Грейнджер: программа интеграции волшебников-сирот обзавелась последней важной подписью Кингсли и с понедельника официально станет частью политики нового Министерства. Почти все, от покупки бумаги до планирования бюджета, было сделано лично Гермионой, так что ей есть, чем гордиться.       — Тшш… — Гарри вдруг прикладывает палец к губам, призывая друзей к тишине. Когда внимание всех обращается к нему, он выдерживает паузу, будто сейчас выдаст поистине поражающую воображение мысль. — И выпьем еще за добряка, который внес последнее пожертвование! Теперь у Гермионы на все хватит денег!       Все расслабляются, и снова звучит громкое:       — Ура!       Бокалы гремят. В баре, где они сидят последние три часа, душно и громко. Так, как и должно быть по вечерам в любом более-менее приличном заведении. Все вокруг что-то празднуют, но их счастье далеко не такое же значительное, как за столиком у стены. Ведь именно там отмечается настоящий успех.       — О, уверена, он действительно невероятно добрый человек, — соглашается Гермиона, отсалютовав Рону, который сидит слишком далеко, чтобы тянуться к нему. — Последний взнос был самым большим из шестнадцати.       — И ты даже не знаешь, кто это?       Невилл, едва выпьет, становится чересчур театральным. Говорит с придыханием, прикладывает руки к груди и всегда, всегда пораженно округляет глаза. На любую мелочь. Так происходит и сейчас — это кажется Гермионе смешным, нелепым и милым одновременно еще со времен первых попоек в Хогвартсе.       — Нет, — она отрицательно качает головой. — Все пожертвования анонимные. Наверное, вы не слышали, но идея моего проекта заключается в том, чтобы…       — …чтобы делать добро от чистого сердца, — заканчивают за нее Падма и Джинни, после чего переглядываются и начинают хихикать.       После школы Патил пошла работать в Визенгамот и нередко опаздывала на посиделки бывших однокурсников, поэтому нагонять всех по количеству выпитого, особенно Уизли, приходилось с двойным усердием.       Гермиона закатывает глаза и прячет ухмылку в бокале сливочного пива. Кажется, она уже говорила эту фразу. И, быть может, не единожды.       — Там еще есть продолжение, — добавляет Джинни. — Делать добро от чистого сердца и не ждать благодарностей. Это так великодушно! Теперь и мне интересно, кто же этот принц на белом коне, который отвалил одним взносом половину требуемой суммы?       — Очевидно, человек с огромным хранилищем в Гринготтсе и при этом удивительно крошечным эго, — подсказывает ей Падма. — Там точно кроются какие-то комплексы.       Двусмысленность фразы запускает новую волну неконтролируемого веселья. На их стол начинают оборачиваться другие посетители бара.       — Помощь должна быть тихой, особенно когда речь идет о таком деликатном деле. — Гермиона незаметно для остальных отмеряет большим и указательным пальцами количество выпитого. — Дети-сироты — очень уязвимая группа населения, не нужно навязывать им благоговение перед определенными взрослыми. Это может сформировать нездоровые паттерны привязанности из чувства долга. Вы не согласны?       — Ммм?.. — Джинни медленно моргает, выдав тем самым, что ее внимание потерялось еще на середине этого монолога. — Это все звучит очень интересно и ответственно… Наверное.       — Ну-ну, — усмехается Гермиона.       Этой даме больше не наливать.       Через пять минут Грейнджер оповещает друзей о том, что ей уже пора. Некоторое время приходится выслушивать причитания, мол, сегодня же особенный вечер, а они так редко собираются вместе, но, в конце концов, у Гермионы получается настоять на своем. Переговоры всегда идут трудно, если вести их с людьми, чья степень опьянения сильно выше твоей. Совсем другое дело, когда вы в одной кондиции — тогда можно телепатически прочитать самые сокровенные мысли собеседника.       У камина Гермиона на прощание обнимает каждого друга, обещая не пропадать на работе. Врет, конечно же — сейчас у нее станет втрое больше дел.       — Увидимся на йоге? — уточняет Падма напоследок.       — Конечно, — отвечает Гермиона, перешагивая решетку.       Пламя быстро пожирает картинку переполненного бара, и спустя долю секунды перед взором Грейнджер открывается панорама ухоженной квартиры в Южном Кенсингтоне.       Ну, наконец-то дома.       Этим вечером она выпила ровно один целый бокал сливочного пива и на две трети осушила второй. Вместо копченого мяса заказала запеченный батат без соли и даже не притронулась к холодной пицце с жирным соусом барбекю. Все точно по плану. Идеально.       Гермиона снимает туфли и идет по пушистому белому ковру по направлению к кухне. По дороге за ней увязывается рыжий кот, который сразу же начинает истошно мяукать и тереться об ноги, умоляя как-то побыстрее положить еду в фарфоровую миску, прекрасно подходящую к светлой мебели во всем доме.       — Знаю, знаю, Глотик, ты проголодался, — мягко говорит Грейнджер и достает из шкафчика коробку дорогого сбалансированного корма, который рекомендуют пять колдоветеринаров из пяти. Зачерпывает мерной ложкой (но без горки) ароматные подушечки с лососем и насыпает их в тарелку перед Живоглотом.       Кот настороженно принюхивается, но потом словно вспоминает, что его здесь слишком сильно любят и травить вряд ли станут, и принимается за еду.       Несколько мгновений Гермиона с щемящим умилением в груди наблюдает за ним, а затем идет в спальню. Там она снимает одежду и аккуратно убирает все в шкаф, распускает тугой пучок и без промедлений направляется в душ, который, следуя давно устоявшемуся ритуалу, займет у нее ровно двадцать минут. Двадцать пять, если взять с собой водонепроницаемый вуманайзер.       Дальше Грейнджер выполняет трехступенчатый уход за кожей лица, пьет витамины, высушивает волосы и возвращается в спальню. Перед сном она успевает прочитать ровно тридцать страниц новой магловской книги и ложится вовремя, чувствуя себя превосходно.       — Спокойной ночи, Глотик, — шепчет Гермиона в полумрак и опускает шелковую маску на глаза.       Впереди ее ждет крепкий восьмичасовой сон, благодаря которому она проснется свежей, отдохнувшей и готовой устраивать чужие жизни в соответствии со своими представлениями о правильности.

***

      Утром, лишенная любых сожалений о вылазке в бар накануне, Гермиона не спеша собирается на работу. Выполняет дыхательную практику, завтракает овсянкой, сваренной на безлактозном молоке, выпивает полчашки кофе. Одевается она с таким же умиротворенным спокойствием на душе, что сопровождает ее все утро: берет из шкафа светло-бежевый костюм, белую футболку и черные лодочки на высоком каблуке. Финальный результат ее более чем устраивает — это что-то среднее между нетленной классикой и современным «смарт-кэжуалом». Словом, как раз для середины недели, если учесть, что по понедельникам Гермиона выбирает строгое и монохромное, а в пятницу разрешает себе немного красок в одежде.       И нет, это все вовсе не странно. Это лишь малая часть ее повседневной рутины.       За все свои нынешние и будущие успехи Грейнджер обязана жесткой дисциплине. Именно она помогла добиться тех высот, о которых двенадцатилетняя новоиспеченная волшебница могла только мечтать. Однажды расписав план, Гермиона четко ему следовала — это был ее способ утоптать зыбкую почву под ногами.       При этом Гермиона не пыталась превратить свою жизнь в образец аскетичности, скорее — в идеал упорядоченности. Она не отказывала себе в удовольствии покупать красивые вещи или обустраивать квартиру в элитном районе. Просто безупречный внешний вид и обстановка были еще одним инструментом держать все под контролем. Она подчинила себе каждую сферу жизни и осталась этим довольна. Ничто не могло разрушить ее идеальную пирамиду, потому что каждый брусок крепился к другому с помощью цемента.       Намертво.       Поэтому, следуя четко очерченному плану, Грейнджер чувствует себя превосходно и в какой-то момент даже начинает тихо напевать. Сегодня она встретится с первыми кандидатами, и если все сложится удачно, то уже этим летом некоторые студенты Хогвартса отправятся на каникулы в волшебные семьи, где им будет оказан самый теплый прием.       Идея создать программу интеграции волшебников-сирот пришла Гермионе через пару лет после войны. На одной из годовщин битвы за Хогвартс Гарри так расчувствовался, что несколько часов по очереди рыдал на плечах Молли и Артура, благодаря их за то, что они в свое время приняли его. Говорил спасибо за каждое Рождество, которое он встретил в Норе, и за каждый летний день вдали от Дурслей. Уизли не заменили ему родителей, но стали очень близкими людьми. Его опорой и проводниками в волшебный мир.       У Грейнджер тогда в душе что-то перевернулось. Гарри повезло встретить семью Уизли на своем жизненном пути, но как проводили свободное от учебы время другие дети, оставшиеся без родителей? Что они видели, кроме стен Хогвартса?       Ей пришлось преодолеть множество бюрократических капканов, чтобы протолкнуть одну лишь идею о создании программы интеграции сирот в быт волшебных семей. Но целеустремленности Грейнджер всегда можно было позавидовать, и спустя три года сверхурочной работы и Визенгамот, и Кингсли остались удовлетворены результатом.       Участие в программе интеграции подразумевалось полностью добровольным, но каждой семье, которая возьмет на себя временную ответственность за еще одного волшебника, окажется поддержка — как финансовая, так и моральная, если потребуется. Плюс дополнительные выходные одному из родителей и бесплатные билеты на самые разные мероприятия, в том числе квиддичные матчи.       Предусмотрели, конечно, и меры по защите ребенка: каждую неделю с подопечным будут встречаться кураторы, а для экстренной связи ему выдадут галлеон, прототипом которого служил тот самый, которым пользовался Отряд Дамблдора накануне войны. И, что самое главное, ребенок в любой момент может покинуть программу, едва почувствует лишь малейший дискомфорт.       Грейнджер искренне гордилась каждым пунктом своего детища и считала себя гением дипломатии. Она смогла пройти по канату с горящими факелами в руках, не уронив ни одного.       Ею была довольна начальница Департамента образования, обычно сдержанная миссис Стаббс. Коллеги. И все без исключения друзья. Это приятно, учитывая, каких титанических усилий стоил результат.       Сейчас Гермиона делала нечто такое важное, что, возможно, через пару лет станет проектом по культурному обмену не только между волшебниками, но и между волшебниками и маглами. От одной мысли о программе интеграции маглорожденных в мир магии у нее от предвкушения потели ладони.       Все эти благородные планы к тому же отлично перекликались с амбициями Грейнджер однажды стать министром. Но об этом она старалась слишком часто не думать, чтобы сохранять сердце свободным от корысти.       — До вечера, мой сладкий, — Гермиона чешет Живоглота за ухом, прежде чем шагнуть в камин.       Впереди ее ждет долгий и насыщенный рабочий день, полный вызовов, с которыми она непременно справится.       Ведь справится?

***

      Среди нестройного хора цокающих каблучков в атриуме Министерства отчетливо выделяется уверенная поступь Гермионы Грейнджер. Она плывет среди толпы с прямой спиной и желает всем знакомым доброго утра, сверкая улыбкой, которой бы гордились ее родители-дантисты.       Увы, когда Грейнджер почти подходит к лифтам, путь вдруг преграждает фигура, от одного вида которой тянет спрятаться за фикусом. Но сделать этого она не успевает.       — Эй, Гермиона, — рука Кормака Маклаггена валуном ложится на ее плечи, — я записался на курсы самообороны при Аврорате. Классно, да?       Удовольствие от сегодняшнего утра моментально испаряется.       — Мм, здорово, — Грейнджер делает вид, что уворачивается от движущейся на них группы людей, и высвобождается из объятий Маклаггена.       Но он, совершенно не поняв намека, нагоняет и кладет ладонь ей на поясницу. От него так сильно пахнет одеколоном и гелем для укладки, что начинает кружиться голова — и это только первый минус из списка, длиной с железную дорогу от Кингс-Кросса до Хогвартса.       — Ну, у меня не будет красного супергеройского плаща и значка, но я научусь вытворять всякое своей палочкой. Сражаться с негодяями и все-такое. Буду реально крутым.       — Класс, — она даже не скрывает сарказма в голосе. Между ними было всего одно несчастное свидание на приеме у Слизнорта десять лет назад, но Кормак продолжает считать, что ему что-то светит. Некоторые люди просто не понимают, что фразу «дело не в тебе, а во мне» следует воспринимать ровно наоборот.       Они заходят в лифт, и все то время, пока кабина несет их до этажа Гермионы, Маклагген болтает о том, что всегда мечтал стать аврором. И, если бы не «проклятая травма», полученная на последнем курсе во время квиддичного матча, он обязательно бы им стал.       — Если тебе будет интересно встретиться со мной позже, напиши, — Кормак подмигивает, и Гермиону едва не передергивает. Маклагген всегда отличался до абсурдности нахальным поведением, но сегодня он превзошел самого себя. — Для тебя я свободен каждый вечер.       — Не в этой жизни, — бормочет она себе под нос и вылетает из лифта.       С чего вдруг диплом об окончании курсов самообороны при Аврорате должен поменять отношение Гермионы к Маклаггену, судя по всему, останется загадкой для потомков. Она качает головой, сбрасывая с себя эти глупости, и уверенным шагом идет к своему департаменту.       Но на Кормаке странные утренние беседы не заканчиваются.       — Гермиона! — из-за угла на нее едва не налетает миссис Чамберс, невысокая пожилая волшебница, известная всему Министерству своей нездоровой любовью к желтому цвету.       — Доброе утро, Нэнси, — Грейнджер мельком смотрит на наручные часы. Еще чуть-чуть, и она начнет опаздывать.       — Как хорошо, что я тебя встретила, — женщина умиленно прижимает руки к кардигану канареечного цвета, плотно обтягивающему внушительный бюст. — А ведь я собиралась отправить записку после обеда, но зачем, если мы уже свиделись? Это знак! — Она так быстро говорит, что Грейнджер только и успевает недоуменно хлопать глазами. — Ты, наверное, слышала, что у нас с подругами есть клуб вязания? Мы собираемся в моем доме по пятницам.       — Ммм… Да, кажется, что-то такое припоминаю, — натянуто улыбается Гермиона.       — Вязание отлично снимает стресс и помогает отвлечься. Это как магловская ме-ди-а-ция…       — …медитация.       — Верно! Знаешь, иногда к нам присоединяются девочки из кризисного центра, — она подходит ближе и понижает голос до шепота: — Ну, знаешь, бывшие проститутки. Они пытаются изменить свою жизнь к лучшему.       — Очень здорово, что вы принимаете их в свою компанию, — кивает Гермиона. — Это наверняка важно для них.       — Мы тоже так думаем. Поэтому… — миссис Чамберс озирается по сторонам и делает еще один шаг навстречу, — если решишь как-нибудь заглянуть, скажи. У меня отлично получается объяснять азы новичкам.       Что, черт побери, происходит?       Грейнджер снова смотрит на часы, теперь уже демонстративно, и начинает медленно двигаться в сторону своего департамента.       — Я умею вязать, но спасибо за предложение, Нэнси! — говорит она, уже уходя.       — Тогда просто заглядывай на чай!       — Обязательно!       Натянутая улыбка не сползает с лица Гермионы до самой двери офиса. Пыталась ли миссис Чамберс на что-то намекнуть? Или просто хотела выставить Гермиону на вязальных вечерах в качестве примера для девушек из кризисного центра?       Или что это, черт возьми, было?!       В любом случае приглашение провалилось.       Грейнджер глубоко вдыхает и медленно выдыхает, после чего толкает дверь, ведущую в Департамент магического образования. И, когда она входит в офис, все разговоры по необъяснимой причине обрываются на полуслове. Головы двадцати с хвостиком волшебников поворачиваются в ее сторону — словно рыбы, выброшенные на берег, они не издают ни звука, а только открывают и закрывают рты.       — Доброе утро, — громко здоровается Гермиона, чувствуя, как внутри зарождается раздражение.       Но отвечает ей лишь Корделия Каделл, младший специалист департамента. Она появляется откуда-то справа и загораживает своей спиной лица большинства коллег.       — Доброе утро, ты едва не опоздала! — ее голос переполнен фальшивой жизнерадостностью.       «Что происходит?» — вопрошает Гермиона одними глазами.       Корделия кивает в сторону кабинки, намекая, что лучше обсудить все в приватной обстановке. По дороге к отгороженному пространству она нервно щебечет что-то об изменениях в сегодняшнем расписании, но прямо сейчас эти слова пролетают мимо ушей.       Господи, неужели все узнали о штрафе за незаконное пересечение границы в прошлом месяце?       Я ведь просто забыла разрешение дома! И уже все оплатила!       Оставшись с Корделией наедине, Гермиона бросает на помещение заглушающие чары и слегка дрожащим голосом спрашивает:       — Какого черта происходит, Кори? Почему они пялятся на меня, будто я пришла на работу голая?       Еще и в лифте Кормак Маклагген побил рекорд по количеству заведомо проигрышных подкатов. А миссис Чамберс предложила присоединиться к исправительным вечерам вязания.       Об этом она не сообщает. Списывает все на фазы Луны.       — Ты не читала газеты? — осторожно спрашивает Корделия.       — Нет, я не читаю прессу до девяти утра. От глупостей Скитер у меня несварение, а я очень люблю свою овсянку.       Корделия прячет глаза в папку с расписанием. Такая же была у Гермионы, когда она только-только пришла в Департамент. С цветными разделителями, вдоль и поперек исписанная убористым почерком.       По тому, насколько тщательно люди планируют свою жизнь, Гермиона их и судит, так что Каделл быстро оказалась у нее в почете — практически с первых дней работы. А чуть позже выяснилось, что, помимо шекспировских имен и любви к расписаниям, этих двух ведьм объединяло еще и страстное желание изменить мир к лучшему.       И это не все: они обе учились на Гриффиндоре, только Грейнджер поступила на пять лет раньше, обе происходили из маглорожденных семей и даже во внешности угадывалось нечто схожее. Гермиона знала, что за спиной их называют «занудой» и «занудой поменьше», но ее мало это волновало. Она видела будущее своей протеже таким же полным перспектив, как свое собственное, и всячески ему содействовала. Например, предложила Корделии взять на себя общение с прессой по проекту интеграции сирот, а также регистрацию всех пожертвований. Пусть они и были анонимными, все суммы необходимо проводить через бухгалтерию Министерства.       Она доверяла ей как себе. Но не в этот раз — сейчас время во всем сомневаться.       Из папки Корделии показывается уголок газеты.       — Дай мне «Пророк», — Грейнджер вытягивает руку.       — Герми, не надо, — мотает Каделл головой. — Там написаны какие-то глупости, просто слухи…       — Кори, дай.       Она нехотя протягивает газету. Первым, что бросается Гермионе в глаза, становится объявление «Волшебных вредилок»: «Безупречные умывальники памяти! Позволяют погружаться в воспоминания длиною до десяти минут! Одобрено Министерством магии и абсолютно безопасно!»       Она отмахивается от этого и перелистывает страницу. Искать ту самую новость долго не приходится — «спасибо» портрету на четверть полосы.

ПОЗОРНЫЕ СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ ИЛИ НЕ СУДИТЕ О КНИГЕ ПО ОБЛОЖКЕ

      Во вчерашнем утреннем выпуске мы писали о новом проекте Гермионы Грейнджер — программе интеграции волшебников-сирот. Восхищались благородной инициативой выдающейся ведьмы своего поколения, героини войны и лучшей подруги Гарри Поттера. А уже вечером в распоряжение редакции попало интересное воспоминание, о котором нельзя молчать.       Просто представьте: гримерная комната, приглушенный свет, соблазнительная мелодия на фоне и та самая ведьма в объятиях бывшего Пожирателя смерти Драко Малфоя, а ныне — старшего аврора Министерства. Да-да, дорогой читатель, это не опечатка. В воспоминании ярко и во всех подробностях продемонстрировано соитие двух непримиримых школьных врагов. И когда мы пишем «соитие», то имеем в виду то, что имеем.       Мы не беремся утверждать, что воспоминание, попавшее в наше распоряжение, подлинное, — в этом предстоит разобраться соответствующим органам. Но давайте обратим внимание на сам факт его существования, ведь дыма без огня… Если бы личная жизнь Гермионы Грейнджер была более традиционной (здесь мы имеем в виду брак, помолвку или хотя бы постоянного партнера), никто бы не поверил в эту «подделку». Но она скрывает от нас своих возлюбленных, чем только подпитывает домыслы.       Не будем забывать также о том, что ведьма еще в юные годы отличалась легкомыслием и крутила роман одновременно со всемирно известным квиддичным игроком Виктором Крамом и ныне «просто другом» Гарри Поттером. Могли ли старые привычки взять свое?       А теперь на секунду представим, что все это — настоящая, грязная правда. Как же тогда мы можем доверить образование наших детей и уж тем более судьбы бедных волшебников-сирот такому человеку? Какое влияние на неокрепшие умы окажет распутница Гермиона Грейнджер?       Редакция «Ежедневного Пророка» пристально следит за развитием этой истории. Однозначно сейчас мы можем сказать лишь то, что репутация Гермионы Грейнджер уже положила тень на все Министерство магии. Будут ли приняты какие-либо меры или все снова спустят на тормозах славы героини войны — скоро узнаем.

Ваша поборница морали,

Р. Скитер

      — Я не… — К концу заметки Гермиону бьет мелкая дрожь. — Я не понимаю…       Грейнджер безвольно опускает руки, и газета падает ей под ноги. Могла ли Скитер написать еще более отвратительную статью? Вопрос риторический, конечно. Она могла, еще как могла, но тогда ее дни были бы сочтены за клевету. А здесь все выверено настолько, что не подкопаться.       — Уверена, это просто грязные сплетни, Герми, — Корделия поднимает «Пророк» и выбрасывает его в мусорку. — Всем ясно, что воспоминание либо поддельное, либо какие-то идиоты выпили Оборотное зелье и притворились вами. Мой брат говорил, что однажды смотрел порно с участием Филча и человеческим воплощением миссис Норрис, так что…       Гермиона перестает ее слышать из-за шума в ушах. За годы в мире магии про нее в газетах написано достаточно, но это… Просто возмутительно гадко.       — Дай людям пару дней, и они об этом забудут, — Корделия кладет руки на плечи Грейнджер и заглядывает ей в глаза.       — Ты думаешь, это возможно? Что они забудут?       — Конечно. В «Пророке» каждый день выходит столько гадостей, — продолжает утешать Корделия. — Обещаю, уже завтра они напишут, что миссис Чамберс настолько любит желтый цвет, что начала пить мочу, и ты станешь из новости номер один новостью номер два. Так постепенно все и образуется.       Гермиона нехотя, но все же выдавливает улыбку.       — Наверное, ты права, — кивает она. — Мне нужно поговорить с миссис Стаббс. А еще с Гарри. Аврорат найдет того, кто создал и распространил воспоминание, затем Скитер выпустит опровержение… Все будет в порядке, Кори. Я уверена, — это напоминает аффирмации, которые Гермиона говорит себе по утрам, но сейчас ей особенно сильно хочется верить, что все сработает.       — Да, — Корделия заключает ее в ободряющие объятия.       Позже, уже успокоившись, Грейнджер выходит из кабинки, и в этот же момент дверь миссис Стаббс распахивается. На пороге появляется стройная ведьма средних лет в черной мантии, которая одним своим видом заставляет всех наименее старательных подчиненных напрячься. К ее и без того внушительному росту пару лишних сантиметров добавляют каблуки и высокая прическа — даже интересно, как она умудряется не сбивать дверные косяки при перемещении из одной комнаты в другую.       Несколько мучительно долгих мгновений начальница Департамента образования сканирует пронзительным взглядом подчиненных, пока не находит Гермиону.       — Мисс Грейнджер, зайдите ко мне, — это звучит, как приговор. — Прямо сейчас.       И впервые за десять лет работы под началом этой ведьмы в ее голосе не слышно одобрения — Гермиона улавливает лишь чопорную строгость.       Это плохо. Очень плохо.       Боже, помоги мне.

***

      Гермиона плетется в сторону Аврората, чувствуя, как под каблуками хрустят осколки ее амбиций. Злые слезы она уже выплакала в уборной, а теперь пришло время просто пожалеть себя.       Разговор с миссис Стаббс оставил в ее груди дыру размером с лунный кратер.       — Мисс Грейнджер, при всем моем уважении я вынуждена отстранить вас от проекта интеграции волшебников-сирот до выяснения обстоятельств.       — Но это моя единственная текущая задача…       — Я понимаю, что воспоминание поддельное, но если мы прямо сейчас не уберем ваше имя из этого проекта, то рискуем провалиться. Лучше, если с семьями на первых этапах будет встречаться кто-то другой. Например, Корделия. Она в курсе всех нюансов и справится почти так же хорошо. Как только общественность успокоится, мы вернем вас в проект.       — Это несправедливо, миссис Стаббс! Даже будь это воспоминание настоящим, это никак не относится к моей работе!       — Будь это воспоминание настоящим, мисс Грейнджер, мне бы пришлось вас уволить. Потому что человек, чья сексуальная жизнь стала достоянием общественности, не может работать с детьми. Думаю, вам не помешает пара дней выходных. Поговорите с Гарри Поттером и возвращайтесь домой.       Когда она входит в Аврорат, в помещении уже по обыкновению застывает вся работа. Мужчины, облаченные в красные мантии, едва не сворачивают головы, глядя ей вслед. Можно даже услышать мысли, что крутятся в их недалеких мозгах, — настолько все очевидно.       Гермиона готова это проглотить…       Но тут вдруг слышится смех. Сдавленное хихиканье, которое становится последней каплей, переполнившей чашу ее терпения. На полпути к кабинету Гарри она резко оборачивается и находит глазами мужчин, что прикрывают рот рукой.       — Вам весело? — ее голос сейчас напоминает скорее шипение. — Лучше бы, вместо того чтобы поддерживать сплетни, нашли распространителя! Кто знает, может, в следующем порно-воспоминании окажется ваша жена с соседом сверху, а? Или вы сами в объятиях друг друга?       Они не отвечают. Только виновато опускают головы.       Когда Грейнджер захлопывает за собой дверь в кабинет начальника Аврората, стена содрогается.       — Гермиона! — Гарри поднимается с кресла и поправляет мантию.       — Нам нужно поговорить, — без приглашения Гермиона садится на стул напротив и достает из сумки номер «Ежедневного Пророка». Пришлось вытащить его из мусорного ведра. — Видел?       Поттер сглатывает и кивает.       — Видел. Господи, мне ужасно жаль… Я уже изъял у Скитер воспоминание, что стоило мне ее пятнадцатиминутной истерики…       — Рада, что ты уже там побывал, — Грейнджер старается сохранять хладнокровие, хоть и дается это с огромным трудом. — Я хочу взглянуть на воспоминание.       — Не думаю, что это хорошая идея…       Она останавливает его бормотание жестом руки.       — Я уничтожу Скитер и того, кто сделал это воспоминание, — ее голос звучит почти так же твердо, как прежде. Негодование выдает лишь ком в горле, который приходится периодически сглатывать. — Но для начала хочу знать, что именно там происходит.       Поттер протяжно вздыхает и открывает верхний ящик стола. В следующее мгновение перед Гермионой уже лежит прозрачный пакет для улик, а внутри — флакон для воспоминаний из цветного стекла с прикрепленной к нему этикеткой. Она брезгливо поворачивает бумажку к себе и читает: «Что сильнее — любовь или ненависть?»       — Пойдем в допросную, там есть омут памяти.       Едва они размещаются в другой комнате, как раздается громкий стук. А через секунду, не дождавшись приглашения, входит Малфой. Вальяжно, словно лишь его появления все только и ждали.       — Поттер, — он кивает ему, а затем переводит взгляд. — Грейнджер. Как чудесно, что вы уже здесь.       — Тебя никто не приглашал, — огрызается Гермиона, чувствуя, как при одном взгляде на него у нее закипает кровь.       Малфой выходит на яркий свет. Его скула и губа почему-то разбиты, что не мешает всему лицу в целом выглядеть самодовольно и, к сожалению, по-прежнему крайне привлекательно. Будто именно кровоподтеков и не хватало, чтобы завершить образ великолепного мерзавца.       — Прошу прощения, но в том воспоминании, кажется, фигурирует мой член, так что я имею право поучаствовать в этом собрании.       Она не отвечает, всеми фибрами души презирая тот факт, что он прав.       — К тому же я догадываюсь, откуда оно взялось.       Гермиона резко втягивает ртом воздух. И она готова поклясться, что в ответ на ее реакцию он ухмыляется еще шире.       — Ну, говори, — подталкивает Поттер, либо действительно не замечая напряжения, что висит в воздухе, либо просто игнорируя его.       — Я думаю… — Малфой вальяжно устраивается на стуле, «совершенно случайно» касаясь коленом ноги Гермионы, — что это из магазина Флинта.       — Маркуса? Маркуса Флинта? — изумляется она, отодвигаясь от него как можно дальше. — А он тут причем?       — Ну… — Гарри привлекает к себе всеобщее внимание. Его щеки немного розовеют, а взгляд начинает бегать.       Малфой, который, очевидно, в курсе происходящего, теперь просто сочится самодовольством.       — Неужели наш малыш Поттер смотрит порно?       Лицо Гарри становится свекольно-красным.       — Н-нет, — черт возьми, он заикается! — Я просто знаю, что его можно там купить. За сумасшедшие деньги.       — Вы хотите сказать, что Флинт продает порно-воспоминания? — Грейнджер скептически приподнимает брови. — Где?       — У него магазин волшебных секс-игрушек в Лютном переулке, называется «Утехи», — отвечает, о удивительно, по-нормальному Малфой. — И за хорошую цену он предоставляет воспоминания с разными… сюжетами. Из собственной коллекции так сказать. И я думаю, что поиски виновного стоит начать с него.       Сказать, что Гермиона удивлена, это не сказать ничего. Сам начальник Аврората в курсе, что Флинт продает порно, и никто с этим ничего не делает? Фантастика.       Она решает оставить нотации на потом.       — Ладно, давайте уже посмотрим, что там.       — Ты готова? — спрашивает Поттер с беспокойством в глазах.       Гермиона сводит лопатки, выпрямляя спину настолько, насколько это возможно. Ее лицо по ощущениям непроницаемо. Практически бесстрастно. Переживания наверняка выдают лишь пересохшие губы — в суете она не успела обновить слой увлажняющего блеска.       — Да, — Гермиона кивает, на мгновение встречаясь взглядом с Драко. Он кажется невозмутимым.       — Я с вами не пойду, — предупреждает Поттер, все еще явно смущенный. — Думаю, мне более чем достаточно описания из «Пророка».       Гарри наклоняет флакон над омутом. Воспоминания льются в кристально чистую воду, делая ее мутной или, как кажется Грейнджер, грязной. И вскоре они с Малфоем покидают допросную, оказываясь в новом помещении. Темном, словно чулан. Гермиона испуганно вертится и случайно ударяет Драко прямо поддых.       — Мерлин всемогущий, осторожно! — шипит он ей в самое ухо. Горячее дыхание опаляет кожу, и она ежится.       — Где мы?       Несколько секунд Драко молчит, а затем его рука протискивается мимо Гермионы и толкает стену, которая оказывается дверью.       — Полагаю, в шкафу, — отвечает он безэмоционально.       Гермиона слегка высовывается, чтобы оценить обстановку.       Театральная гримерка или, по крайней мере, комната выглядит так, словно служит именно этой цели. Повсюду парики на обезличенных манекенах, боа из перьев. Пахнет лаком для волос, сладкими духами и потом.       Здесь ничего не происходит. Где-то вдалеке слышится мелодия с пронзительно громкой вокальной партией, женщина поет о продажной любви и разбитом сердце, но в остальном — тишина.       Гермиона уже хочет повернуться к Драко и спросить, какого черта они здесь делают, как вдруг в этот же момент в помещение вваливается ее точная копия. Запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками. На ней надето нечто чуть более открытое, чем она обычно себе позволяет: облегающая черная юбка с разрезом на бедре и шелковая бежевая блузка, декольте которой опущено настолько, что виднеется белье — черный плотный балконет, дерзко приподнимающий грудь.       Вслед за Гермионой-номер-два в гримерку заходит Драко-номер-два. Он выглядит таким же взбудораженным и диким, как и ее копия. На нем нет обычного красного плаща, который Грейнджер привыкла видеть, но поверх белой рубашки застегнута кобура для палочки из светло-коричневой кожи.       Долгие мгновения они смотрят друг на друга, а затем делают шаг навстречу и оказываются во взаимных объятиях. Гермиона-номер-один резко втягивает ртом воздух.       О нет.       Их точные копии целуются. С желанием и языками. Руки Драко-номер-два бесцеремонно путешествуют по телу Гермионы-номер-два, а затем задирают юбку до самой талии. Гладят ягодицы и бедра. Сжимают до красных следов.       — Ты такая хорошая девочка, пришла без белья, — его пальцы скрываются между бедер. Прижимаются к центру, и девушка стонет. Так громко, что вот-вот и их услышат даже сквозь музыку. — Знаю, что все это только для меня. Твоя круглая задница без трусиков, твои сиськи, которые ты не стала прятать. И твоя киска, которая настолько мокрая, будто я похвалил тебя перед всем классом за правильный ответ.       Блядь.       Гермиона-номер-один в ужасе закрывает рот рукой.       А Малфой-номер-два не намерен останавливаться:       — И при этом ты такая ужасно испорченная, — он разворачивает ее к себе спиной и давит на поясницу. Гермиона-номер-два опирается о туалетный столик перед зеркалом и начинает тереться о его пах ягодицами, словно весь смысл ее существования сосредоточен прямо сейчас вокруг проклятого члена. — Все думают, что ты совершенство, но на самом деле тебе нравится, когда тебя трахают, как шлюху. Когда тебя берут в любое время и в любом месте. Тебе приходится быть постоянно готовой, верно? — Его пальцы возвращаются к клитору. — Ведь ты никогда не знаешь, в какую секунду я приду к тебе.       Хочется провалиться сквозь землю. Гермиона-номер-один едва заметно поднимает голову и видит, что щеки Малфоя-номер-один пунцово-красные. Слава Мерлину, ей не одной прямо сейчас ужасно неловко.       Рубашка Драко-номер-два слегка задирается, когда он выдергивает ее из брюк, и Гермиона-номер-один видит очертания татуировки на прессе. Что-то сложное и замысловатое…       Цветы. Точно цветы.       Похоже, Гермионе-номер-два это нравится. Она облизывает губы, рассматривая мужчину в отражении. Ее глаза похотливо блестят, а рот приоткрыт, пока бедра нетерпеливо трутся друг о друга. Отчетливо видно, что ей хочется провести языком по татуировке, а чуть позже спуститься ниже. Исследовать его тщательно, как это бы сделала хорошая девочка.       Наконец, на сцене появляется тот самый член. Причина всех бед и самое отчаянное желание Гермионы-номер-два. Конечно, длинный, толстый и слегка изогнутый — самый что ни на есть подходящий для порно.       — Ты уже достаточно намокла, чтобы без проблем принять меня?       Гермиона-номер-два оборачивается через плечо и приподнимает брови.       — Напоминаю, что без проблем ты можешь войти только в кроличью нору, Малфой. А мне нужно время, чтобы привыкнуть.       — Я расценю эту совершенно несексуальную фразу как комплимент, Грейнджер.       И он толкается. Медленно, растягивая влагалище и не забывая бормотать, насколько оно узкое.       — Пиздец, — шепчет Малфой-номер-один, неотрывно наблюдая за происходящим через щель.       Гермиона-номер-один полностью согласна. Она не может, не может больше смотреть, а потому закрывает глаза и прислоняется спиной к задней стенке шкафа. Дальше она слышит только шлепки, стоны и слова, срывающиеся с губ той пары из воспоминания.       — Давай, моя девочка. Такая хорошая и такая плохая одновременно. Кончи, и я похвалю тебя снова. Ты ведь этого хочешь? Еще одну звездочку на лбу?       — Я бы так сильно хотел излиться внутрь. Ты бы приняла мою сперму, как хорошая девочка?       — Отвечай.       — Да, да, Драко. Я бы… О Господи. Я бы взяла все до последней… До последней капли.       Это что-то животное. Настолько грязное, что Гермионе хочется наложить Обливиэйт на саму себя и, как Гарри, ограничиться лишь сухой выжимкой из «Пророка».       — Ты стала бы такой грязной. Внутри и снаружи. Вся липкая. В моей… сперме. Ты хочешь этого?       — Да. Да, я мечтаю об этом.       — Хорошо, моя сладкая.       Они заканчивают почти одновременно, как два слаженных механизма. Как будто их тела уже не единожды сливались воедино, чтобы получить удовольствие. Малфой-номер-два говорит много нежных глупостей, пока оргазм сотрясает его тело. И много-много ее хвалит.       О. Мой. Милостивый. Бог.       Последнее, что они слышат — это шорох надеваемой одежды. И на этом воспоминание обрывается.       После возвращения в реальность Гермиона не может смотреть на Драко. То, что он говорил ей… Ее щеки горят, будто она просидела под июльским солнцем пять часов. Это нечто большее, чем неловкость. Это всепоглощающий, сжигающий все изнутри стыд.       — Ну… и? — осторожно спрашивает Поттер, закупоривая воспоминание обратно в бутылку и складывая его в пакет для улик.       Подходящих слов у нее не находится. Единственное, что крутится на языке, это «полный провал».       Боковым зрением она улавливает, что Малфой откидывается на спинку стула и складывает руки на груди.       — В этом воспоминании, — его голос низкий и хриплый, словно ему самому совсем недавно пришлось много стонать, — я называю Грейнджер грязной шлюхой во время секса.       Гарри давится воздухом.       — Малфой! — Гермиона первый раз поворачивает голову в его сторону и видит в уголках губ притаившуюся ухмылку.       Засранец.       Поттеру требуется не менее минуты, чтобы перестать кашлять и задыхаться. Затем он снимает очки и устало трет пальцами веки. Как же она прямо сейчас его понимает.       — У меня нет сомнений, что это подделка, — в глазах Гарри море сожаления при взгляде на Грейнджер. — Кроме того, что вы никогда особо не общались, то, что содержится в этом воспоминании… Ну, не очень в стиле Гермионы. Я полагаю. Правда же? — спрашивает он с надеждой в голосе.       — Разумеется! — Гермиона даже подскакивает на стуле.       — Возможно, это кто-то под Оборотным или…       — Или у кого-то очень хорошая фантазия, — заканчивает Малфой, мельком взглянув на нее.       Несколько раз кивнув, Гарри достает из внутреннего кармана блокнот и огрызок карандаша.       — Я дам распоряжение изъять весь тираж «Пророка» из магазинов, — он записывает то, что говорит. — Назначу на это дело Колмана и Блума. Не переживай, Гермиона, мы обязательно со всем разберемся…       — Не нужно, — вдруг перебивает его Малфой. — Я сам возьмусь. Без Клумов.       — Не уверен, что это хорошая идея, Малфой. Ты слишком сильно эмоционально вовлечен.       — Я буду держать себя в руках.       — Ладно, — Гарри убирает блокнот. — Начни с Флинта. Узнай, из его ли арсенала это воспоминание. Хорошо бы еще выяснить, кто его сделал и…       — Не учи меня работать, Поттер.       Несколько секунд авроры напряженно смотрят друг на друга. Гермионе кажется, будто они переместились во времени и сейчас сидят в Большом зале Хогвартса. С одним лишь отличием — Гарри кивает и соглашается с Драко. Раньше он бы скорее съел слизней, которыми тошнило Рона, чем сделал это.       Через минуту все трое покидают допросную. Грейнджер следует за Малфоем, отставая на два шага, и мысленно мечет в широкую спину кинжалы. Его появление только усугубило и без того катастрофическую ситуацию.       В лифте они становятся плечом к плечу.       — Тебе на пятый? — спрашивает он нарочито незаинтересованным тоном.       — Мне туда же, куда и тебе.       Брови на лице Малфоя удивленно взлетают вверх.       — А как же сироты или чем ты там занимаешься?       — К твоему сведению, меня отстранили до выяснения обстоятельств, — Гермиона складывает руки на груди. — Так что я иду с тобой. Хочу убедиться, что ты ничего не испортишь.       — К твоему сведению, — он передразнивает ее, — аврор здесь я. И если кто-то может все испортить, так это ты.       — Не говори ерунды, — отмахивается от него Грейнджер.       Один уровень они проезжают в тишине.       — Что с твоим лицом? — не выдерживает Гермиона. С тех пор, как он вошел в допросную, она несколько раз обратила внимание на разбитую губу и скулу.       Малфой морщится и взъерошивает волосы.       — Ничего серьезного, просто небольшие неприятности с сиренами на восточном побережье.       — Ты подрался с сиренами? — ее голос изумленно взлетает на несколько октав. — Они же под министерской защитой!       — Да будет тебе известно, — теперь Малфой ухмыляется, — они сами напросились.       Лицо Гермионы выражает крайнюю степень недоверия. Драко тяжело вздыхает и закатывает глаза.       — Они грабили магловские порты. Мне поручили это дело, и я разобрался. Не обошлось без потасовки, но все улажено. Поттер на седьмом небе от счастья, а Робардс пообещал не увольнять меня на этой неделе.       — Надеюсь, ты заметил, что твои физические мучения доставляют удовольствие другим людям? — качает головой Грейнджер.       — Рад служить, — с этими словами он пропускает ее вперед из лифта.       Сумасшедший. Действительно сумасшедший.       Стоит отметить, что это далеко не первый раз на памяти Грейнджер, когда с его лицом что-то происходило. После войны у Малфоя в принципе сорвало крышу: он не стал пассивно наблюдать, как рушатся идеалы его семьи, а решил добить их самостоятельно. Устроился в Аврорат при новом Министерстве, начал встречаться с ведьмами без разделения их по степени чистоты крови, сделал несколько магловских татуировок. Гермиона слышала, что Драко много кутил, ввязывался в драки во время задержания и ломал кости на товарищеских турнирах по квиддичу. Словом, олицетворял собой ходячую неприятность.       Конечно, в нем осталось много от прежнего Малфоя: безупречные манеры, излишняя самоуверенность и огромный счет в Гринготтсе никуда не делись, что, увы, делало его только привлекательнее в глазах женщин.       Великолепный мерзавец, помните?       Когда они выходят на улицу, то синхронно и не сговариваясь достают солнечные очки. У Малфоя они квадратные, подчеркивающие выразительные черты мужского лица, а у Гермионы вытянутые, «кошачьи». Она сдерживается от отсылки к шпионским фильмам и просто идет вперед, к точке аппарации в переулке.       Вскоре Драко ее нагоняет.       — Итак, — говорит он своим тягучим, низким голосом, от которого у нее по спине бегут мурашки. И смотрит при этом так пристально, что может прожечь дыру в ее лице.       — Итак, — повторяет за ним Гермиона, смахивая прядь волос со лба. Она выдерживает его взгляд с достоинством. И сдается лишь в тот момент, когда Малфой облизывает нижнюю губу.       Он сущий дьявол и прекрасно осведомлен об этом.       — Как мы убедим всех в фальсификации воспоминания… — рассуждает он будничным тоном, первым сворачивая в переулок.       Гермиона хочет остановить продолжение мысли и хватается за рукав аврорского плаща. Драко останавливается и расплывается в хищной улыбке.       — Замолчи, — шипит она, толкая его в грудь.       — Будь нежнее.       Гермиона резко выдыхает и вскидывает голову. Их взгляды встречаются сквозь стекла очков, и она готова поспорить, что он репетировал этот вопрос все утро. Ждал подходящего момента, чтобы прижать ее к стенке. Фигурально, слава Мерлину, а не буквально.       Малфой наклоняется, его дыхание нежным ветерком щекочет щеку.       — Так как же мы сделаем это, Грейнджер? — он кладет руку ей на талию и рывком притягивает к себе. Гермионе ничего не остается, как вцепиться в лацканы его плаща, чтобы сохранить равновесие. — Если это самая что ни на есть настоящая, грязная правда?       — Замолчи… — умоляет она. Сердечный ритм пускается в пляс от близости к его твердому телу, а это очень, очень плохо.       — Ну же, Грейнджер, — он спускается ниже, к ее шее. Вдыхает аромат духов и снова выпрямляется. — Я трахал тебя столько месяцев, что рано или поздно это должно было выйти наружу.       Гермиона отпихивает от себя его руку и делает шаг назад.       — Я начинаю думать, что это воспоминание продал Флинту ты.       — Не говори ерунды, — он смеется, поправляя лацканы. — Быть твоим маленьким грязным секретом оскорбительно, но в каком-то смысле пикантно.       — Ты просто придурок, Малфой, — она идет дальше по переулку, не оглядываясь. Желая как можно скорее оказаться далеко-далеко от него и сопутствующих проблем.       — В том воспоминании ты говорила со мной по-другому.       — Я была не в себе.       — Конечно, ведь в тебе был я, — летит ей в спину. — Трудно сохранить рассудок.       — Прекрати! — Гермиона оборачивается и почти утыкается носом в его грудь. — Держи язык за зубами, если не хочешь упасть еще ниже в моих глазах.       Он усмехается, но уже без тени веселья.       — Куда уж ниже.       И аппарирует первым. Ей ничего не остается, кроме как последовать в Лютный переулок за ним.