Круги на воде

      Ждать и любить. Не обладать.       И ты знаешь, Ли, в этой квартире-музее-библиотеке (интересно, ты когда-нибудь так думала?) не остается места мне. Я всегда думал, представлял, мечтал, надеялся, слушая тебя, смех, голос, что он поселится здесь навсегда, но ты всегда ускользала, оставляя короткое "потом", "дети вырастут", "увидимся в..." и называла то ли день, то ли месяц; кажется, я терялся, исчезал, растворялся в сиреневых закатах, россыпи цветов, птиц, бабочек, живущих в моем сердце и твоих глазах.       Я мог бы рассказать всю историю ошибок, что понял, осознал, только, когда...       Но ведь ты хочешь знать, что было, когда был я?       Что я, затравленный, испуганный: "чертов трус, иди и сделай что-нибудь!", просто ждал и надеялся, ловя моменты, секунды, минуты, что ты была рядом: блестела, сияла, жаловалась, рассказывала мне о том, что происходит не позволяя вмешаться. Ты застываешь, — я много раз это подмечал, — высушенной осенней кошкой, хранящей запах солнца, теплоту прошлого и огненность души, но уже медленно, степенно, теряющую былую смелость и яркость, хоть я и продолжаю...вдохновляться, жить, дышать тобой.       И мир, растворенный, пыльный, зарытый в ритме города, зашифрованный в резкую кардиограмму движений, ставит точку приговаривающим диагнозом. Ведь я знаю, веришь, знаю, что так и не успею услышать твой голос, так и не узнаю, как ты на самом деле относишься ко мне, нужен ли я тебе? Да и плевать, веришь? Плевать, как ты относишься ко мне, если я люблю тебя до последнего, вспоминая тебя еще той совсем юной, худой, смешной, такой чертовски самоуверенной, фырчащей, обидчивой и... безусловно красивой. И приближение зимы каждый раз студит, холодит этими чертовыми норд-остовскими ветрами, — вернись, побудь со мной немножко, можешь ничего не говорить, совсем ничего, мне достаточно, что ты просто рядом, — выкуриваю одну за другой, словно это действительно успокоит вытянутые, расшатанные, разболтанные нервы-веревки. А увижу, услышу тебя и внутри цветочной пыльцой рассыпается, распыляется что-то нежное, слегка сладковатое, чуть приправленное только что выкуренным горьким табаком; и мне бы не курить одну за одной после звонка, разговора с тобой, а поехать, забрать, да только... Это кажется вычурным, неправильным, словно я не уважаю тебя и твой выбор, твои решения; и что...Я просто мечусь, травлюсь, как ты, наверное, думаешь, чертовым табаком, сигаретным дымом, иногда алкоголем (прости, если ты не знала, но я совсем не так хорош, как пытался рисоваться); обстоятельства — шипастый куст, неудавшийся кактус, что мы так иронично и радостно таскаем за собой, прикрывая им то ли нерешимость, то ли...безграничный страх.       Никогда и ни к кому я не чувствовал, не испытывал нечто подобное. Всегда, черт, всегда, когда я мог смотреть на тебя, в твои глаза, нацеленные дулом прямо в мои, яркие, вспыхивающие (а я не верил!), ослепляющие, я задыхался от восторга, счастья, бешеных ритмов, стай разноцветных (они вообще бывают?) колибри, нежных, осторожных и безусловно любящих, до жадного исступления, разлитой вокруг горячей лавы, твердеющей яркими звездами внутри; и мне бы подарить их тебе, раскрыть, показать, вычертить созвездия, рассказать судьбы каждой, — все они, непременно, связаны с тобой.       И я не ожидаю, знаю, но пытаюсь, смиренно договориться, выторговать еще чуть-чуть, уговорить небеса, богов, богинь, высших существ, чтобы дали мне еще чуть-чуть, чтобы понять, узнать и показать тебе, как много ты для меня значишь. Но я не успеваю совсем ничего: не сказать, не узнать, не сделать, так и ссыпаюсь в этой самой квартире-музее-библиотеке; ведь я, кажется, даже уже не встаю, как я, черт, перемещаюсь по этой холодной пустой квартире? И почему тебя, твоих слов, губ, глаз, рук нет рядом?! И кулаки стискиваются, складываются, хрустят, может уже даже ломают, сухие, длинные пальцы, цепляются, царапаются потрескавшимися сломанными ногтями о простыни, одеяла и подушки, разбросанные, — или мне уже кажется? — растерзанные, убогие.       Ли...       Подари мне свой свет, всего на миг, скажи: хоть немного ты...       ... любишь меня?       А ведь знаешь: мне все равно. Любишь или не любишь, я взрываюсь, разрываюсь глубинной бомбой, чертовым боеприпасом, — тебя я люблю. Всегда, безусловно, вечно. И мне говорить, целовать твои руки, просить, умолять быть рядом, но я знаю — ты не можешь, я мирюсь и хочу, чтобы ты точно знала — я всегда с тобой, всегда тебе помогу, если тебе моя помощь...       Стерильная, выкипяченная, отутюженная тишина рвет, дерет, уничтожает пустоту, взрывает, вспарывает, гремит горнами, барабанами, кастрюлями, еще какой-то чертовщиной, разрывая, раздирая, потроша меня, мой ментальный план, чувства, планы, идеи, слова, что невысказанными навсегда зависают в лимбе, — ни ко мне вернуться, ни к тебе прилететь. И я мечусь, ищу пути, не знаю, не понимаю; оказывается, когда умираешь ничего не понимаешь, ты цепляешься, ищешь ходы, людей, существ, свет, темноту, да что угодно, что передаст, расскажет, только бы...       ...снять ту зацикленность, страх, понимание, что ты ни-чер-та не сделал. Здесь вокруг какое-то безумие красок, беззубых, аллегорических существ, отблесков, света, цветов, осколков былых жизней.       Я никогда не хотел, не мог, не желал обладать тобой.       Я всегда хотел, чтобы ты была счастлива всегда.       И ни-чер-та так и не сделал, да?