Rose Garden Dreams

pov: Джехт 

— Твоя скверная «доченька»! — ядовито отрезала дитя Танит, кривя губы и хватаясь крепче за рукоять кинжала. Не пряталось в том и личное пренебрежение. — А правду в большом мире говорят — «яблоко от яблони»..! Ну и куда она делась?! Стоит беспорядку раздумий стихнуть, а беспокойному сердцу затеряться в груди, Джехт поняла, о чём их предупреждала Лилупар. Дурной звук. Шаги людей (людей ли?) вокруг в малой мере достигали ушей, но откуда-то доносилось несильное постукивание, чей-то неразборчивый перебор речи, нечто ударялось о камень... Может, это вовсе происходило у самых вершин города, но эти оттенки человеческой жизни повсюду — сливались в один бессвязный ком, удушая желанную тишину. — Джехт, довольно. — вступился Азарик, претя в холодном спокойствии настроениям своей нерадивой спутницы. — Я и не начинала. — буркнула Джехт, но голос её звучал тише. Взгляд метнулся по сторонам, как у зверя, что чувствовал капкан, но не мог понять, где именно он скрыт. Паймон зависла рядом, притихшая не от усталости — от непонимания. Та редко молчала, но теперь просто вцепилась в воздух рядом с плечом Джехт. Маленькая и блестящая — как одна из тех дорогих побрякушек, что теряются в песке, когда начинается буря. — Они… они исчезли, да? — выдохнула Паймон, и в голосе звучала неподдельная тревога. — Прямо исчезли исчезли… — Их увели. Или впустили туда, где нас быть не должно. — заговорила Лилупар. — Вопрос не в том, где они теперь. Вопрос в том, захотят ли они вернуться. Джехт прищурилась. И что им делать с этим знанием?  — А вот и ты со своими обнадёживающими байками, матушка проклятий. — ответила дитя Танит и пнула носком сапога щебёнку. Та предательски громко отлетела в сторону. Воздух всё ещё пах прелостью и ладаном. И — чем-то неуловимым. Ненастоящим. — Может, ты нам ещё скажешь, что Сирин пригласила их на чай? — Если и пригласила, — заметила Лилупар с безразличием старого духа. — то вряд ли намерена угостить сахаром. — Что теперь? — Паймон тихо фыркнула, но веселья в том не было. — Просто стоим тут и ждём, пока нас тоже кто-нибудь пригласит? — Нет. — сжал кулак Азарик. — Мы найдём их. Или, по крайней мере, след. Даже если придётся пройти по кругу этот проклятый город несколько раз.  — Отлично. — откликнулась Джехт. — Прогулка по древним галлюцинациям — именно то, о чём я мечтала этим прекрасным вечером. Но иного выбора не оставалось. Они зашагали по переулкам, ожидая, что стены снова рассыплются в пыль, как это бывало уже не раз. Но Гюрабад… не рушился. Напротив — казался слишком живым. Лавки вдоль улицы открыты. С витрин сползали ткани, торговцы зазывали прохожих — и, в отличие от прежних миражей, их слова были чёткими. Жар от жаровен кусал кожу, а чьи-то шаги звенели по булыжникам. Пахло виноградной кожицей, горячим металлом и людским потом. — Слишком тихо для города, — пробормотала Джехт, поежившись. — И слишком… не знаю. Правдиво? И тут, совершенно спонтанно, один из прохожих повернул голову в сторону Паймон и заговорил: — Добрая ночь, путники. Вы не потерялись? Джехт застыла. Паймон тоже. — Он… он нас видит?! — пискнула Паймон и сделала пару кругов в воздухе. — Подождите, что?! — Вот это уже новенькое. — медленно выговорила Джехт, кивая, пытаясь убедить саму себя, что ей не чудилось. Сердце тонуло в тяжёлом чувстве, словно бегущее под властью чужой руки, но в самом человеке не сыскать угрозы. Дитя Танит не позволила себе сделать шаг назад. Азарик нахмурился, не сводя глаз с прохожего. Тот пожал плечами и уже собрался уходить, но Лилупар остановила его. — Скажи, добрый человек… — её голос ровен, почти ласков, но в нём дрожала волна древнего могущества. — Кто ныне правит Гюрабадом? — Как кто? — прохожий прищурился. — Сирин, конечно. Благословенная, наша госпожа. Он поклонился и исчез за углом, оставляя после себя только гул собственного голоса. Лилупар молчала. И в её молчании таилась тревога. Губы Джехт поджались от знания об обстоятельствах случившегося. Ни в людских записях, ни в истории Лилупар Сирин не была госпожой Гюрабада. Чёрная бездна поглотила всех раньше.

***

Люмин думала о красоте города в каждый час из проведённых в Гюрабаде. Его образ прекрасен, и она уверена, что до сих пор не увидела всей доли сказочных мест, не узнала сполна о жизни, заключённой в камень. Но Путешественница не сомневалась в гнилой изнанке всего чудесного действа. Сложить детали картины нетрудно, будь настрой Сирин иным, она бы давно показала, где осколок джинна. Правильным будет разузнать все её намерения, планы, расположение стратегически важных отметок, изъяны в системе, вдоволь изучить храм лунной богини. Решение остаться здесь на ночь пришло само собой. Может, получится найти наводки.  — У вас в голосе столько доброты, — заметила Люмин, глядя на Асию, что разжигала благовония в наосе. — но это место не кажется добрым. — Доброе ли — то, что лечит? — с лёгкой улыбкой уточнила та. — Я не обещаю вам чудес. Только — путь вперёд. — Даже когда путь ведёт в бездну? — спросил Чайльд спокойно, оглядывая купол.  — Тогда, быть может, бездна — именно то, что вы ищете. — произнесла Асия и положила на стол связку ключей. Настоящих ли? В ночи Люмин едва ли могла найти покой, когда их разместили в одной из меньших комнат, где ночевали жрицы. Девочка — младшая из служительниц, расправила складки на простынях и мгновенно выпрямилась, учтиво опуская голову и удаляясь из помещений. Она казалась отзывчивой. Доброжелательной в широкой мере. Собственные ступни утопали в непривычной мягкости, что оборачивалась шкурой животного. Если сменить тёмный гладкий камень представлением стен из песчаника, зал обернётся образом скромных комнат в строениях племени Танит. Их освещала заурядная свеча. Огонёк трещал, играючи отражаясь на стенах. — Не спишь? — раздался шёпот Чайльда из темноты, чуть позади. Он улёгся неподалёку, положив руки за голову и глядя в ту же точку, что и Путешественница, будто это договорённый взгляд. — Думаю. — отозвалась Люмин. Хриплый тон оседал в голове и ломался под ворохом дурных мыслей. Путешественница защитит себя сама и побережёт остальных, но мысль о том, чтобы не успеть предвидеть опасность её пугала. Она боялась страданий — страшилась, что кто-то будет страдать из-за того, что сделала недостаточно. — Об осколке? Или о том, что в этом городе всё слишком… хорошо? Путешественница повернулась к нему. В тусклом отблеске камня черты его лица казались мягче. Почти невоенные. — Обо всём сразу. — призналась Люмин. Теперь, когда они разделены с Джехт, Паймон, Азариком и Лилупар, Путешественница боялась собственной слабости, страшилась недосмотреть, дозволить слишком много — потерять контроль. Но за стенами храма лунной богини не полыхал огонь, а его стены не ползли трещинами, грозя обратиться в руины. И всё же собственное сердце оставалось потревоженным от разлуки с остальными. — Гюрабад живёт не по законам воспоминаний. Он живёт по воле. — она замолчала на миг. — Не по своей. Чайльд тихо выдохнул. Не в усталости — в согласии. Вероятно, он понимал то чувство: когда красота места казалась декорацией, а уют — ловушкой. И особенно тогда, когда нет знания, кого придётся защищать, если появится нужда. — Я волновался за тебя. — сказал Тарталья после паузы, почти не меняя интонации. — Когда ты исчезала. Я бежал, не думая. — Я знаю. — собственный голос стал почти неслышным. — Спасибо, что успел. Они замолчали вновь. И тишина не давила, как прежде. Лишь напоминала, что до рассвета — ещё немного. Им следовало выждать, но терзание не стихало. Люмин не искала Предвестника взглядом, когда ступила в главный зал, дабы осмотреться — знала, что он рядом. Как чувство холодного лезвия у спины или мягкого света за спиной — он присутствовал всегда, где бы Путешественница ни была. Порой казалось, будто стоит ей замедлить шаг или сделать вдох иначе, как он отзовётся. Чайльд не нуждался в словах, чтобы понять её движение, как и она — чтобы уловить его тень. Они вписывались друг в друга, как вода в берег, как песок в след. Ни одно из этих тел уже не было по-настоящему отдельно. Путешественница рассматривала храм: колонны, завёрнутые в кручёные узоры, портики, что дрожали под невидимым ветром. Люмин не понимала, к чему этот фарс? Кто требовал эти картины роскоши и благоволения, когда Сирин таила только одно желание — убить их, не дав завладеть осколком. Но та, вероятно, возвышенно улыбалась и наблюдала из тени за тем, как непрошеные гости суетились. Когда Чайльд всё же подошёл — бесшумно, как сама ночь, — Люмин не обернулась. Но быстро нашла себя в том, что сама опиралась на руку Предвестника. Он удерживал её рядом с собой словно проводник, который не давал сгореть в переменчивом видении. Под сводами храма воздух тянулся медленно. В этом течении всё иное — запах благовоний густел, как смола, а каждый шаг отзывался эхом, не совсем совпадающим с ритмом. Будто сам храм прислушивался к их движениям и пробовал подстроиться. — Не боишься, что нас могли бы убить, пока мы разгуливаем по храму? — Не боюсь. — холодным безразличием застыло на губах монстра, выращенного в Бездне. — А Сирин стоило бы.  — Но ты чувствуешь? — тихо спросила Люмин, не размыкая пальцев, которыми невольно коснулась его запястья. — Конечно. — ответил Чайльд, всматриваясь в один из порталов между колоннами. — Храм дышит. — Или ждёт. — Путешественница наклонилась ближе, пытаясь рассмотреть символы, тянущиеся по мозаике. — Здесь есть двери, которые не для всех.  Она прошла мимо колонн, где воздух тоньше, почти звенящий — и ткань, повешенная меж каменных столпов, колыхалась при каждом шаге. Лёгкая, белая, как дыхание перед рассветом, материя не мешала взгляду, но всё равно скрывала. Люмин подняла ладонь и отодвинула её — слишком мягко. И Гюрабад перестал не таким, каким явился днём. Всё в нём пело молчаливым светом. Башни отражались в блестящем камне, и внизу, меж плоских крыш, шевелились огоньки. Где-то вдалеке звенела чья-то музыка — не песня, не мантра, а просто звук, рождённый ветром и камнем. Люмин всматривалась в этот образ, и он казался ей невозможным. Слишком живой, слишком настоящий. Слишком совершенный, чтобы быть воспоминанием. И тогда повисла тишина, в которой ветер играл с белой шторой, загораживающей фигуру Путешественницы. Серебренный лунный свет освещал её тонкий силуэт. На мгновение они просто смотрели. Не в город — в суть. — Он не сон. — сказала она тихо. Заключение пришло подобно прохладной волне в оазисе. — Но и не реальность. Будто мир, ограниченный для понимания большинства. — Люмин вздохнула. — Подумать только, Гюрабад стоял тысячелетиями до своего падения. Был свидетелем взлета и падения империй, смены климата в Тейвате, эволюции целых видов... — Путешественница покачала головой в изумлении, чувствуя себя маленькой, но связанной с чем-то огромным и вечным. — Это ставит всё остальное в перспективу, не так ли? Наши трудности, наши радости и потери... Все они являются частью этого грандиозного, продолжающегося гобелена существования.  — Возможно. — добавил Чайльд, и в его голосе не было страха. Только ясность. Они уже перешли черту. — Если Гюрабад является связующим между силой и властью, что несёт Оазис… То только ли Повелительница Цветов спит там? И тут ночная тишина дрогнула. Люмин ещё всматривалась в город, но линии башен смазались. Камень, что прежде блестел холодным мрамором, потемнел. Огоньки, что шевелились внизу, вдруг замерли — и исчезли. — Ты видел? — её голос прозвучал слишком резко. Она обернулась. Чайльд стоял всё там же, но черты его лица вдруг окрасились в иную тень. Не от луны — от чего-то иного. Он медленно кивнул. — Больше нет свечей внизу. — сказал он, почти шёпотом. — И город… слушает нас. Люмин только моргнуть и успела, как если бы пространство сжалось. Белые ткани, повешенные меж колонн, более не колыхались. Воздух сух, слишком тяжёл. И свет — неестествен. И тогда Путешественница услышала. Пение. Далёкое, многоголосное, неразборчивое. Без слов, но со значением. Оно не приближалось — оно было внутри. В их головах, в мозаике, в узорах колонн. Мир больше не был молчалив. Он шептал. Или её звали. — Сирин. — выдохнула Люмин. — Она здесь. — Не здесь. — Чайльд сделал шаг, и под его ногой отозвался пол — будто пустой. — Она везде. На стенах проступили узоры — изломанные знаки, тексты на забытом языке. Храм не просто дышал — говорил. Всё, что было добрым и мягким теперь стояло, как неподвижная сцена, забывшая свою роль. Ни жриц, ни запаха выпечки, ни света свечей. Только мрамор и резонанс. И в том обнажённом моменте возник голос. — Вам даровано слишком много. Вы ищете то, что не принадлежит вам. Но чем вы готовы заплатить? Голос не был голосом. Это ощущение внутри груди. И Люмин знала — сейчас начиналось истинное испытание. И город дёрнулся. Не звуком, не светом — смыслом. Будто то, что они видели до этого, было не архитектурой, а картиной, мозаикой, приклеенной поверх действительности. Люмин вцепилась в край колонны — не от страха, но чтобы не упасть в отсутствие. Все линии, весь орнамент, блеск зашевелились, как кожа, в которой напряглись мускулы. Стены храма вытянулись, изгибаясь, точно оборачиваясь лицом. Лицом её. — Сирин, — снова произнесла Люмин. На этот раз — не с догадкой, а с признанием. Гюрабад отозвался. Купол храма раскрылся, как раковина, и из него разлился свет — не небесный и не живой. Белый, холодный, бесплотный. Он не грел, не освещал, он проникал. А затем — в воздухе сформировалась фигура. Высокая. Движущаяся, будто в ней текли бурные покои воды. Лицо Сирин нечёткое: каждый миг оно менялось — девушка, птица, женщина в золоте, фигура вуали, слепая госпожа. Она парила над землёй, не касаясь плоти мира, и её волосы текли, как дым, вниз по плечам, обволакивая всё, до чего дотягивались. Вокруг звучал голос, но рот её не шевелился: — Вы вошли в мой город. Вы жаждете силы, которую не создали. — Люмин стояла, не двигаясь. Чайльд инстинктивно шагнул вперёд, дабы заслонить, но остановился — не потому что боялся. Потому что она глядела только на Путешественницу. Сирин не говорила. Сирин знала. — Ты — иная. — её слова звенели, как металл по стеклу. — Тебя нет в счёте песка. Ты — ошибка, что смеет ходить по местам, что были вырезаны из мира для других. Ты хочешь суть моей матушки. Хочешь проникнуть к сердцу моей Повелительницы. Ты не знаешь, что будет, если его коснёшься. Люмин открыла рот, чтобы сказать хоть что-то. Но не было звука. Воздух не слушал. Вместо этого заговорил Чайльд: — Тогда скажи. Что будет? Сирин повернулась. И пространство упало. Не земля, не пол — само ощущение «вверху» и «внизу» перекосилось. Пространство словно наклонилось под её взглядом. Она склонила голову чуть вбок — и мир среагировал: внизу, в Гюрабаде, начали погасать башни. Музыка стихла. Белые ткани, колыхавшиеся меж колонн, начали медленно тлеть, не издавая дыма. — Тогда, дитя чужого света, ты увидишь то, что скрыто. В этом городе нет прошлого. В этом городе — только я. Она подняла руку — и под её жестом город развернулся. Купола ссохлись, улицы потемнели, вода, блестевшая в фонтанах, превратилась в чёрное стекло. Всё, что они видели было покоем трупа. Красота Сирин — остаток, который она не отпускала. Гюрабад медленно гнил, а она пела, чтобы никто не заметил. Сирин исчезла не как тень — как желание, как воспоминание, что насильно стёрли. Воздух снова стал тише, но не чище. И только тогда Люмин почувствовала. Запах. Сначала — тонкий. Будто где-то в углах осталась разлитой несвежая вода. Потом — насыщенный, тяжёлый. Как гнилой фрукт, покрытый мёдом. Как ладан, застывший на крови. — Что это… — прошептала Люмин. Собственная коснулась стены. Мрамор задрожал под пальцами. Структура, напоминавшая плоть, тянулась изнутри, как корни под камнем. Всё, что казалось резьбой оказалось выросшим. Все кессоны купола — сформированы не инструментом, а мутацией. Камень — ох, это был не камень. Это была трансформированная ткань нечто живого. И тогда она поняла. — Чайльд, — голос Люмин дрогнул, — это не храм. Это… тело. — Что? — Предвестник резко обернулся. — Или, нет. Это… оболочка. Пленка. Всё, что мы видели, — всё живое, искажённое. Переделанное. Иллюзия Гюрабада… держится на скверне. И пока мы здесь, — продолжила Люмин, сжимая кулак. — мы часть этого разложения. Люмин стояла, прижав ладонь к стене, чувствовала: иллюзия дрожала. Под напором мысли, под весом воли — как старая завеса, которой не хватило ткани, чтобы спрятать истину. Сирин выткала слишком много. И храм правда дышал. Не как здание — как нечто живое, затаившееся. — Довольно, — сказала Путешественница. Голос был спокоен, но в нём не осталось сомнений. — Если город не хочет показать правду, я заставлю. Она вытянула ладонь вперёд, и вспыхнуло светло-зелёное пламя. Не жаркое, но живое, как пробуждение. В глазах Люмин мелькнул цвет Дендро, и всё вокруг дернулось — словно отвергло её. Камень среагировал, как мясо на скальпель. Силой, вырванной из самой сути Тейвата, Люмин вонзила ладонь в плиту пола. Раздался влажный хруст перегнившей плоти. Всё под ногами лопнуло — не с грохотом, а с затхлым шлепком. Воздух вырвался вверх. — Держись! — крикнула она Чайльду, но было поздно. Пол ушёл из-под ног. Они падали. Свет исчез. Внизу не было дна — только вспышки гниющих мозаик, изломанных рёбер архитектуры, плавящихся лиц, вытянутых в паниках и забвении. Их окружала бездна — не чернота, а живая тьма, полная шепота, рвущегося прямо под кожу.

Неужели ты думала, что это не дышит?

Неужели ты верила, что ты не часть? Смотри. 

Смотри. 

Смотри.

Они ударились о платформу из распадающейся плоти и пепла. Сердце Гюрабада — гигантская полость, в центре которой витал осколок джинна — огромный, как стеклянная комета, разбитая наполовину. Он трепетал, точно живой орган, связанный жилами с городом. И скверна текла чёрной кровью. Мерцающая, сознательная. В потоках жили образы: лица, дома, воспоминания, — и всё разлагалось под тяжестью. Из глубины, из самой тьмы, выступила фигура. Тонкая, величественная, слишком красивая. Платье струилось, как воск. Волосы поднимались, будто в воде. Глаза не светились — смотрели, прожигая. Сирин. Она остановилась на ступенях, выше, над осколком. Улыбка — как у старой знакомой, утомлённой чужими промахами. — Я всё думала… как вам Асия? — её голос был мягким. Но в нём сквозило древнее, хищное спокойствие. — Не слишком ли доверчива? Или всё-таки… достаточно человечна, дабы быть интересной? — Сирин шагнула вниз, медленно. Скверна отступала, расступаясь под её ногами. — Добро пожаловать в правду. Люмин не отвечала, но взгляд её стал жёстче. Сирин тем временем, наслаждаясь моментом, прошлась по краю платформы. Скверна отступала от её ног, словно сама тьма знала свою госпожу. — Моя подруга детства, хоть и была много старше меня. — заговорила она, легко, как если бы речь шла о чём-то постороннем. — Добрейшей души девушка, но в отрочестве Асии приходилось по сердцу изводить своих братьев речами о лекарском деле и мужчине, которому она не обещана. — Сирин тихо усмехнулась. — Если желаете знать, как унизить мужчин Гюрабада, Асия не откажет вам в помощи. Но как я успела отметить, ты и на своё слово щедра. — И твои деяния стоили ей смерти. — Люмин не упустила возможности подчеркнуть. — Ты называешь её подругой, а говоришь о ней, как о сожжённой книге. — Ох, нет. — голос Сирин стал глубже, почти печален. — Во времена правления Кисры, уже после смерти Ормазд-шаха, Лилупар создала для него подобие вечных механизмов — нечто, бесконечно подпитывающее машины энергией, сырьём для создания которого были души джиннов. Богачи, вельможи и сам Кисра ликовали — теперь им не нужна была рабская сила, всю земледельческую, строительную и прочую работу выполняли механизмы. И только Лилупар знала, что отмена рабства стала началом конца. Рабов больше не содержали, у них отняли крошечный шанс на спасение от голода. Ну а раса джиннов угасала на глазах. Асия была одной из немногих, чью душу я порывалась спасти.    Пауза. И в ней — тяжесть мира. Затем Люмин шагнула вперёд. Лицо — сосредоточенное. Взгляд — прямой. Они стояли друг напротив друга, между ними — лишь осколок, сочащийся древней силой. — Хотите осколок? — спросила Сирин, склоны голову. Улыбнулась. Так, как улыбаются боги, не знающие страха. — А ты? Сирин стояла, не сводя глаз с Люмин, и скверна, словно живое существо, заскользила по краям платформы — не агрессивно, а скорее… приветливо. Как щенок, узнавший запах хозяйки. Чайльд шагнул ближе, вставая боком к Люмин, и даже в этой тьме между ними сияла линия света — луны, солнца. Противоположности, не уничтожающие друг друга, но скрепляющие. — Вы ведь и правда — как ночь и день, — сказала Сирин. — Ты, Люмин, с лицом обращённой луны, — та, кто сияет в одиночестве. И ты, Чайльд, с жаром, что сжигает первым, кого коснётся. Как странно… что в вас столько света, но вы спустились туда, где ничто не растёт. — она вздохнула — так, будто сама устала ждать. — А теперь — посмотри. И скверна поднялась. Она не хлестала и не хищничала — нет. Она плыла, нежно, текуче, как шёлк, как песня, как призрачный шёпот той самой Асии в её последний миг. Слышались и злобные проклятия тех, кто принял яд вместе с Омразд-шахом, как те многочисленные наследники погружались в сладкий мертвящий сон без единого сновидения, пока тонули в крови и жире, а из глаз текли кровавые слёзы. Из тьмы всплыли очертания: обломанные руки, застывшие лица, механизмы, питаемые страданием. В самой сердцевине — осколок. Ядро цвета затмения, пульсирующее, живое. Всё гниющее сердце Гюрабада билось в его ритме. — Зовёт же, неумолимо? — Сирин шепнула. — Ведь ты чувствуешь, Люмин. Как будто кто-то взывает изнутри тебя самой. Не джинн. Не машина. Что-то… твоё. — на шагнула ближе, голос стал почти материнским. — Забери его. Я не против. Только… оставь его. — взгляд скользнул к Чайльду. — Солнце ведь сжигает всё, до чего дотянется. А ты уже потеряла брата. Зачем терять ещё одно светило? Тишина. Мерцающая бездна вокруг будто затаила дыхание. — Давай я скажу, как бывает: ты получаешь силу. — Сирин на мгновение замерла, а затем лениво потянулась. Монеты лунного двора на её запястьях и лодыжках невольно зазвенели, будто седоки потревоженные тряским ходом вьючих яков. — Спасаешь всех, кого хочешь. Но за это — не оборачиваешься. Смотришь только вперёд. Только на цель. Разве не так ты уже живёшь? Тишина после этих слов казалась осязаемой. Как ледяная вода на коже, как то, что не отмывается. Люмин шагнула ближе к краю. Скверна под ней заворочалась, вздрогнула — от предвкушения. Легчайшие струи, как пыль, тянулись к ней, ласково касаясь сапог, запястий, пшеничных локонов. В самой глубине, как отражение в треснувшем зеркале, зашевелилась некая тень — её, но чужая. Что-то древнее, узнающее. — «Она» смотрела таким же взглядом… — шепнула тьма.  Монстр не станет поучать её тому, что есть хорошо, и что есть плохо. Жизнь сама её научит... Люмин развернулась, делая несколько шагов. Скверна следовала за ней по пятам чёрными лентами, но не накрывала. Послушная. Ручная. Смотрящая. Слушающая. Она ждала, когда её примут. Не как врага, но как часть пути. И вдруг Люмин поняла — чувство, что пробегало по коже, зов, что откликался в крови… она уже знала его. В иной форме. В иной битве. В Инадзуме, в Мондштаде, в пустыне — нет. В Ли Юэ. Золотая палата... Чайльд, покрытый вихрями тёмной энергии, глаза — бездна, тело — иной облик. Тогда она думала, что это лишь отголосок глубин, лишь малейшее из еретических учений Бездны. Но сейчас… сейчас скверна отзывалась так же. С тем же пульсом. С той же глубиной. Одно и то же семя, взращённое в разных телах. — Я спрошу ещё раз. — голос Путешественницы в этот час мог порезать всё живое. Почти скалился подобно чудовищам в глубинах мира. Дрожь бежала по спине, когда Люмин заметила, что Тарталья более не разглядывает непокорную дочь джинна. Его одаривающий океанской глубиной взгляд прикован только к своему извечному противовесу. Только к ней, пока ей сродни быть крылатым насекомым, а ему — погребальным костром, пробуждающимся адом и изнурителем богов. — Ты ведь тоже видишь это… Как тьма смотрит в ответ? — Да. — сквозь зубы ответил Чайльд.  И Люмин пронесёт тот ответ в вечность вместе с чернью на сердце, которую не способен выжечь даже самый чистый свет. Вдруг думалось, она всё ещё оставалась девочкой из сказки — той, что заперта в высокой башне под кронами города Сумеру и охранялась чудовищами. Но их не боится. Она всеми монстрами повелевает.  Так кто её боится? Кто боится её, бедняжку? Ведь это искушение — желание властвовать над тем, что гранью понимания, видеть за пределы, одно из самых сладостных, что ныне связывалось в груди.  Где-то в памяти возникло чувство — не образ, а отголосок: дыхание ветра, горячее биение раненного дракона и прозрачная, как лёд, слеза. Слеза Двалина. Тоже испорченная. Тоже зовущая. Тоже умоляющая. И тогда она не отвела глаза, не отвернулась. Коснулась этой боли — и вынесла её, не позволив стать частью себя. Она ведь могла очистить. Скверна, казалось, замерла, обволакивая вороньими перьями, но не проникая. Она кружилась у ног, кралась вдоль запястий, вглядывалась в зрачки, но всё ещё не владела. Иммунитет, что остался с первых дней её странствий, жил глубоко в теле. Как память. Как защита. Как выбор. Люмин протянула руку — когда-то. Когда — не сказать. Может, не здесь. Может, не в этой жизни. Может, не она. И всё же, пальцы дрогнули, будто одинокая тень луны когда-то уже взяла то, что не стоило брать. Словно Повелительница Цветов в старые века, отдавшая нечто слишком великое в чужие руки. Словно кто-то, кто возжелал слишком много. Но в этот раз — нет. Люмин глубоко вдохнула, закрывая глаза, и потянулась не к тьме, но к самому сердцу лесов, что всё ещё звучал в ней, как родная кровь. И вдруг… По каменному основанию, где растекалась скверна, медленно пополз зелёный узор. Тонкий. Светящийся. Чистый. Дендро. Взмах ладони — и потоки, что вязали стены в гниль, вспыхнули, словно их полил дождь в жаркий день. Шипы лопались, исчезали, оставляя после себя пепел. Скверна пыталась уцепиться, но скользила, не находя трещин. Люмин стояла в эпицентре, и её взгляд был спокоен. Не гнев. Не страх. Решимость. — Я слышу тебя. — произнесла Люмин наконец. — Но не слушаюсь. И тот отказ сильнее любого крика. Скверна зашевелилась вновь. Задрожала. Взвывала — в предчувствии утраты. Она хотела её. Люмин. Как сосуд. Как носителя. Как продолжение. Но Путешественница шагнула вперёд, и каждый её шаг оставлял за собой узоры света — отголоски Дендро, тянущиеся по полу, как корни в поисках истины. Она не боролась. Она очищала. С каждым движением ладони вздымались ростки, обвивающие выползающие из глубин щупальца. Стебли — сильные, наполненные жизнью, разрывали в клочья тень, не позволяя ей утвердиться. Там, где раньше копошились чернильные пятна, распускались цветы. Не яркие. Простые. Упрямые. Живые. Скверна вилась, как зверь в капкане. Кричала — не звуком, а рвущимся изнутри давлением. Пыталась сорваться с неё, цеплялась за запястья, за глаза, за грудную клетку. Но всё тщетно. Где-то сбоку, в полумраке, Тарталья уже разрывал в клочья порождение глубин. Его клинки не отличали свет от тьмы — только движение. Только угрозу. Он был машиной в крови и хищником в душе, и всё, что кидалось вперёд, падало к его ногам в комках смолы и дыма. — Не останавливайся! — бросил он, пронзая очередного твари в сердце. Чернота шипела, исчезая, словно боясь его больше, чем света. Люмин не ответила. Ей не нужно было. Одна за другой, волны скверны рушились. Словно само сердце этого места не выдерживало её решения — жить. Не как часть. Не как сосуд. А как свет в трещине тьмы. Словно однажды кто-то уже выбрал иначе. Но она — нет. И в это мгновение казалось, что даже сама Сирин наблюдала издали. Не в страхе — в удивлении. Что ты делаешь, Путешественница? Почему ты не поддалась? Почему, несмотря на всё… ты всё ещё с собой? Люмин шагнула к Сирин без спешки, сдержанно. В глазах ни гнева, ни страха. Только та самая ясность, что приходила перед решающим выбором. — Мой путь иной, Сирин. — Путешественница подняла ладонь, и в ней собрался небольшой сгусток Дендро — живой, светящийся, пульсирующий, как самое первое семя истины. Рука опустилась прямо на грудь Сирин. Не в гневе, а касание — нежное, но безвозвратное. Дочь Лилупар вздрогнула. Скверна затрещала, словно стекло. Сирин отшатнулась и упала на колени, цепляясь пальцами за выцветший мрамор. А Гюрабад рассыпался. Один за другим рушились его идеальные образы: колонны — в пыль, башни — в руины, ткань иллюзий — в обугленные лоскуты. Прошлое рассеивалось, словно дым после пожара. Город обнажился в истинной своей сути: в трещинах, мраке и пустоте. И они появились снова: Джехт с изогнутыми клинками в руках, измазанная песком, но целая. Азарик, напряжённый, но живой. Паймон — испуганная и трепещущая, взлетевшая сразу к плечу Люмин. И Лилупар — тихая, горькая, словно всё уже знала. Сирин подняла взгляд. В нём была уже не сила, а опустошение. — Я так много молилась Повелительнице в начале. Чтобы она избавила меня от этого кошмара. Сила и уверенность приходила к Путешественнице сплошным неудержимым потоком. Дендро норовил не то залечь ко дну, не то воспылать, играя. Она опустила ладонь к земле. Сначала — лёгкое свечение. Потом — трещины. Из них, как в легендах, вырвались ростки. Они росли и множились, покрывая камни, зал и разбитые фронтоны зеленью, свежей, как дыхание после дождя. И повсюду стали цвести падисары — робко, но повсеместно. Пыльца — как слёзы, но тёплая. С ветром, что больше не был иллюзией. — Спасибо… за эти грёзы. Чтобы в своих мечтаниях я вкусила чистую радость перед концом. Знаешь ли ты, что означает имя «Шируе»?

Может… «нелепый, презренный человек?»

В нашем племени «Шируе» — позорное имя, которое клеймом выжигают на лбах у сосланных вождей. Его произносят только с проклятиями или же насмешками. А потом погасли шёпоты. И осталась только тишина. Настоящая. Живая. — Ты сделала это… — Паймон первой нарушила тишину, перелетая ближе, оглядываясь кругом с растерянной надеждой. — Ты и правда сделала это! Ты цела! — Мы ещё живы? — Джехт, вся в царапинах и пыли, едва не засмеялась. — Я думала, это точно конец. Прям вот… окончательный. — Снова этот взгляд. — пробормотал Азарик, подходя ближе к Путешественнице. — Когда будто всё рушится — и вдруг расцветает. С тобой всегда так? Сначала подорвать всё, а потом всё равно упрямо продолжать идти вперед.  Люмин молчала. Она опустила руки, чувствуя, как дыхание земли стало ровнее. Скверна больше не поднималась, не шептала. Отошла. Осела. Ушла в корни. И вдруг воздух дрогнул. Тонкий, почти незаметный импульс пронёсся по сухой земле. Там, где лежал последний осколок, некогда испорченный и замутнённый, теперь он пульсировал мягким светом. Зелёно-золотой, чистый. Сосуд Лилупар дрогнул, и из неё вырвался едва слышный, хрустальный звон. — Он идёт домой. — тихо сказала она. Когда сверкающий осколок слился с бутылкой Лилупар, Люмин ощутила, как с ним уходила часть её собственной силы. Глазами джинна она видела голодного пастуха и ярко-красный гранат. Багровый сок струился, точно вино тиранов, страсть влюблённых и свежая кровь невинных. Видно, как гранат опустился в руки пастуху. А затем поднялся вихрь разложения и предательства… Дух Победы впал в безумие из-за тёмного перстня. Средь череды трагедий из-под рук Сирин вышла беда цвета мёда, и безумие поглотило её. Народы обратились друг против друга, и джинны рассеялись по землям. Их разбитые души стали топливом для исполинской машины, а бездумные потомки чудесной девы превратились в рабов безграничной силы. Наступила безжалостная эпоха Духа Победы. Безумный король и вельможи ликовали, ощущая своё превосходство.  Но никто так и не узнал, что всё происходящее в Гюрабаде — результат коварства Матери джиннов. Той, что родилась на листе лотоса, окруженная каплями душистой росы… Одни говорили, что повелитель аль-Ахмар поймал Сирин и заключил её в прекрасный серебряный сосуд. Другое говорили, будто она до сих пор бродила средь руин Гюрабада, преследуя зазнавшихся искателей приключений, и неустанно искала своё родное дитя, навсегда потерянное в тёмном мире.  Но как бы оно не было, за пределами иллюзий и древних воспоминаний высоко в небе поднялась луна. В далёкие времена, когда пустыня ещё не была пустыней, в этот самый час жрицы совершали свои обряды во славу Повелительницы Цветов…