Rose Garden Dreams

pov: Люмин 

Путешественница не могла найти название чувству, что завладело её сердцем, когда воздух подземелий неожиданно стал легче, прокатываясь свежим бризом, а песок под подошвами сменился мягкой землёй. В груди перевернулось, а по животу разливался необъяснимый трепет, от которого Люмин крепче пыталась устоять. И нос по ветру она задрала выше, всматриваясь в просторы, освещаемые фонарями и огнями на смотровых башнях. Совсем вдалеке заблестели золотые купола некого дворца, чьи стены из белого кварца подсвечивал холодный лунный свет, меж которого… — Звёзды? — тихо выдохнула Люмин. Темнота, что окружала их в подземелье, где ныне похоронен некогда славный Гюрабад, сменилась густым ночным небом. Над головой простирался бездонный свод, усеянный мерцающими огнями, хоть секунду назад над ними была только давящая каменная громада. Вокруг раскинулись высокие деревья, в воздухе пахло тёплым, пряным — смесью смолы, свежих трав и апельсинового цвета. Но более остального сбивало с толку другое. Одежда. Люмин почувствовала, как тонкие, лёгкие ткани нежно касались кожи, приласкивая, серебрянные браслеты мелодично звякали на запястьях, когда она двигала рукой, обрекаясь обернуться к остальным. И, казалось, они не замечали перемен. Быть может, просто иллюзия? Но когда Люмин перевела взгляд на Лилупар, нечто внутри подсказало: нет. — О, госпожа. — в тоне джинна скользнула улыбка с оттенком чего-то, похожего на сожаление. — Ты уже видишь, не так ли? Люмин не ответила сразу. Сделала шаг вперёд, чувствуя, как прохладная земля под босыми ступнями поддавалась мягко, будто после тёплого летнего дождя. Ткань ниспадающих белых одеяний скользила по коже, и на миг это ощущение показалось слишком естественным. Но стоило снова посмотреть на спутников, как реальность дрогнула. Джехт всё ещё шла рядом, но на ней был не привычный пустынный наряд, а длинное, воздушное платье, расшитое лиловыми нитями. Азарик тоже выглядел иначе — его массивные плечи теперь покрывал драпированный хитон, а на поясе висел кинжал с замысловатым узором. Тарталья… Люмин замерла, когда её взгляд нашёл его среди деревьев. Он тоже изменился. Теперь на нём не было привычных одеяний Предвестника, вместо этого он облачён в тунику, застёгнутую на правом плече золотой фибулой. Волосы казались чуть длиннее, отливая алыми бликами, а кожа — смуглее, как у тех, кто провёл годы под палящим солнцем пустыни. И эта осанка... Будто он был здесь всегда. — Что за… — пробормотал Тарталья, наконец осознавая перемены. И тогда другие тоже начали замечать. Паймон взвизгнула, хватаясь за край своей неожиданно появившейся накидки. Джехт резко развернулась, застыв в растерянности, а Азарик скривился, машинально касаясь кинжала на поясе. — Это что ещё за морок? — выдохнула Джехт, дёргая ворот незнакомого наряда. Её спина пряма, а плечи гордо расправлены, пусть и глаза выведены нескрываемыми чувствами, словно очередное движение джинна могло нести в себе гибель.  — Не морок, дитя. — голос Лилупар прозвучал как шелест листвы на ветру. — Это память. — Память? — переспросила Люмин, переводя взгляд на джинна. Выдох тяжёлый, точно вся тяжесть в одно мгновение легла на хрупкие плечи. Стоило ныне внимательнее смотреть себе за спину. — Осколки прошлого. Ты чувствуешь, не так ли? Здесь нет песка, но пустыня всё ещё дышит. Люмин не ответила. Что за игра такая? Она действительно ощущала нечто… живое. Воздух напоён ароматом цитрусовых и смолистым терпким запахом деревьев. Где-то вдалеке журчала вода, и ветер нёс приглушённые звуки — музыку? Голоса? — Нас затянуло в чью-то иллюзию? — Тарталья шагнул ближе, оглядываясь с напряжённым выражением. — Нет. — Лилупар улыбнулась, но в этой улыбке не было насмешки. Только странная, ледяная усталость. — Иллюзия — это ложь, сотканная для нескончаемого обмана. А это… Это отражение того, что было. — Прошлое, значит. — Азарик пробежался взглядом по окружающему пространству, нахмурившись. — Тогда почему оно выглядит так, будто до гибели Гюрабада ещё тысячи лет? — Потому что для кого-то этот город никогда не умирал. И тут же всё дрогнуло. Воздух стал гуще, тяжелее. Пространство вокруг изменилось вновь — деревья остались, но меж ними теперь мелькали фигуры. Люди. Мужчины и женщины в невиданных одеждах, с украшениями на шеях и запястьях, с улыбками на губах. Они шли, переговаривались, смеялись. Кто-то нес корзины с фруктами, кто-то склонился над источником, набирая воду. Люмин моргнула. Картины сотрясавших город расправ не переставали настигать раздумья, но она заставляла себя смотреть на людей — и те не замечали их. Будто и впрямь были всего лишь отблесками прошлого.  — Они нас не видят… — шёпотом произнесла Паймон, вцепившись Люмин в плечо. — Конечно. — Лилупар говорила спокойно, но что-то в её голосе было… неестественно ровным. — Они давным-давно исчезли. — Так это призраки? —Тарталья нахмурился. — Нет… — Джехт, до этого молчавшая, вдруг шагнула вперёд, будто зачарованная. — Это похоже на… на сон. Она подошла к мужчине, что сидел на ступенях, раскладывая перед собой свитки. И прошла сквозь него, словно через воздух. — Отголоски… — пробормотал Азарик, осматриваясь. — Но отголоски чего? — Паймон поёжилась. — Почему нам это показывают? — Потому что прошлое не умирает. — объяснила Лилупар одной из простейших и понятных истин. — Оно просто ждёт, когда его кто-то вспомнит. Люмин посмотрела на неё. — Ты знала, что это произойдёт. — Догадывалась. — подтвердила Лилупар. — Гюрабад был велик. Его народ пировал в тени садов и возносил хвалы своим богам. — Так вот как там… после смерти… — единственное, что далее удалось изречь Джехт. — Без огня вечных страданий, страшных мук?  — Правда тебя разочарует, дитя. — усмехнулась Лилупар.  Но ещё раньше, чем джинн заговорила вновь, Люмин нашла истину в связи. Ничего. Здесь ничего нет. Один на один с собой и прожитой жизнью. Вот почему Лилупар протягивала руку даже сама смерть. Джинну есть, о чём с ней поговорить. — Не понять нам вас — нетленных. — Чайльд правде только усмехнулся, уже стуча подошвами о ступеньки помоста. Приходилось верить, и смерти в лицо он тоже усмехнётся. И под стать тому тени под его ногами подёргивались. Люмин шагнула следом — и остановилась. На нижней площадке, прямо перед ними, разливалась тёмная гладь воды. Неглубокий резервуар, некогда бывший частью внутренних садов Гюрабада, каким-то чудом сохранил влагу. Он выглядел неестественно — ни ряби, ни движения, зеркало, запертое в каменной раме. — Вода? Здесь? — тихо выдохнула Джехт. — Иллюзия. — Азарик присел, черпнул жидкость ладонью… и тут же дёрнул руку назад, резко отпрянув. Люмин только и мельком увидела, как нечто тёмное обвилось вокруг его пальцев. Вода двигалась. Отражение… шевельнулось. Ныне они смотрели в чёрную, мерцающую глубину, когда из отражения на них посмотрели глаза. Люмин осознала первой. Глаза не принадлежали никому из них. — Грешники. — голос коснулся её, словно прохладный ветер в знойную ночь. — Вам позволили войти, но позволят ли уйти? И из воды поднялась тень. Шаг назад вышел дёрганым, но поверхность осталась ровной, будто её не тревожило чужое присутствие. И всё же очертания становились чётче, некто поднимался из глубины не торопясь, наслаждаясь каждым мгновением. Фигура оказалась высокой — выше Люмин и Джехт. Укутан в лёгкие ткани, напоминавшие старинные росписи, а кожу покрывал узор из золотой пыли, под стать следам былой роскоши. Однако черты лица оставались размытыми, словно даже этот образ был для неё лишь маской. — Имена ваши затерялись средь песков, а всё же шёпот времени принём вас сюда. — голос вновь коснулся их, мягкий, затягивающий. — Что вы ищете в доме, который давно перестал быть домом? — Кто ты? — спросил Чайльд, сдвигая брови. Его пальцы чуть дрогнули, словно инстинктивно тянулись к оружию. — О, дитя войны, ты всегда готов сражаться? — легкий смешок, холодный, как вода под землёй. — Я та, кто помнит. Та, чья песня не стихла даже в пустоте. Люмин почувствовала, как за спиной шевельнулась Лилупар. — Сирин. — джинн произнесла имя, и в этом звуке смешались и насмешка, и горечь. Тень в воде улыбнулась, но глаза её пусты, подобны черной бездне. — Ах, матушка… — Сирин склонила голову набок, разглядывая Лилупар. — Ты всё ещё играешь в мудрость? — И ты всё ещё прячешь своё истинное лицо. Как и прежде, в день, когда ты предала свой народ. — Предала? — Сирин издала низкий смех, и волны на воде дрогнули в такт её голосу. Да уж, эта семейка не рождена для того, чтобы устраивать проставления, но они делали это лучше прочих. — Ты говоришь так, словно не ты шептала нам всем на ушко. Ты открыла мне глаза на судьбу, уготованную мне моим же отцом. — Ты сделала выбор сама. — Конечно, мама. — другим показалось бы, что в этом слове насмешка, но то не так. Сирин просто произносила его, как и всё прочее — спокойно, почти устало. Чужой взгляд исполнен присматривающейся манерой, стоило тени чуть склонить голову. Путешественница с лёгкостью могла утвердить, что Сирин до смерти была лишь немногим старше её, но рассудить о подлинном возрасте тяжело. — Как и ты когда-то. — Постойте! — Джехт шагнула вперёд, вскидывая руки. — Вы обе говорите загадками, а нам нужно совсем другое. Мы ищем… — Последний осколок, что удерживает двери Оазиса закрытыми. — закончила за неё Сирин, и взгляд её мерцающих глаз устремился прямо на Люмин. И улыбнулась вдруг, словно приветствуя старого друга. — Вы хотите пройти туда, где время не властно. Что ж… — она вытянула руку. Вода заволновалась, и на её ладони возникло нечто похожее на осколок тёмного стекла, мерцающий в слабом свете. — Я могла бы отдать его вам… но разве можно просто так раздавать судьбу? Люмин почувствовала, как похолодело в груди. Это не угроза. Это приглашение в игру, чьи правила знала только Сирин. Но Путешественница не спешила перечить, сколь бы ни были велики тревоги. Пока их представления о дочери Лилупар смутны. И с теми мыслями земля дрогнула — раз, второй… Мир колыхнулся меж снами и явью. Пришлось моргнуть — и на мгновение Гюрабад снова предстал в его величии: чистые улицы, покрытые узорчатой мозаикой, арки с причудливой резьбой, ветерок играл лепестками цветов, а смех разносился по площадям. Люмин моргнула снова, и перед глазами предстал другой Гюрабад. Пустой. Обугленный. Разрушенный. Вместе с тем собственные мысли вдруг стали походить на бесконечный поток чужих речей, криков боли и страданий. Веки снова опустились, но это не принесло облегчения. — Ты видишь это? — спросила Люмин вполголоса. — Вижу что? — Джехт нахмурилась. — Всё… меняется. Джехт настороженно осмотрелась, но, казалось, не видела ничего странного. Люмин перевела взгляд на Паймон, но та только прижалась поближе, озираясь. Но Чайльд... Он стоял рядом, сдвинув брови, и Люмин поняла: он тоже видел. Гюрабад дрожал, а затем снова стал прежним — или, по крайней мере, тем, каким они его видели с момента входа. — Испугались? Вам ли бояться отражений? — весело проворковала Сирин, сложив руки за спиной. — Хотите прогуляться? Тень в воде исчезла, уступая место отражению звёздного неба. Сирин сделала шаг — и оно распалось кругами. Они зашагали следом, сквозь город, что жив и нет. Люмин поднимала взгляд на окна — и казалось, там мелькали тени, двигались силуэты, слышались шёпоты. Но всякий раз, когда она поворачивала голову, там оставалась только пустота. Фрукты на деревьях висели тяжёлыми, спелыми гроздьями. На мгновение они сделались гнилыми, истекающими тёмным соком, но стоило Люмин моргнуть — и перед ней вновь расстилались сочные, свежие плоды. Джехт обернулась на внезапный шорох за спиной. Но там не было никого — лишь её собственная тень вытянулась по мостовой, неестественно длинная. Лилупар молчала. — Ах, если бы вы видели, как Гюрабад горел… — вдруг будничным тоном произнесла Сирин. — Вы знаете, как пахнет город, когда он умирает? Люмин замерла, а затем вздрогнула. И не могла вынести, с каким трепетом тяжёлая рука Тартальи сомкнулась на неё локте, точно отводя от угрозы. Джехт шла следом, и от её грозящих тревогой настроений, виделось, пошатывались городские купола. — Твой народ умер с твоим городом, а ты всё ещё здесь. — выдохнула Люмин, подходя немногим ближе. Ведомая невидимыми нитями, что переплетались в ладонях. Всё в женщине спреди точно лишено цвета. Завитки волос и взгляд. Картина настолько неестественна, что в лучах от горящих факелов могло показаться, будто чужой облик светился, являя нечеловеческий, но прекрасный облик. Но в тот же час не сбежать от знания, что женщина перед ней вполне равнялась возрастом с некоторыми из Архонтов. И человек ли вовсе? — Ты была всего молода, когда всё случилось… Ты не заслужила такой судьбы. — Ах, дитя лунного света… — Сирин обернулась. Её улыбка была мягкой. — Как ты добра. Люмин вдруг стало холодно. И тогда заговорила Лилупар. — Ты по-прежнему думаешь, госпожа, что именно мой шёпот убил Гюрабад? Люмин посмотрела на неё. — Разве нет? — смелее выговорила Путешественница. Серый, заточённый в вечности взгляд Сирин остановился на ней. — Что ж, хочешь ли ты познать те истины, что я нашептала моей дорогой дочери? — усмехнулась Лилупар. Люмин нашла силу вскинуть голову, чтобы со звенящим вопросом взглянуть к свету, что заточён меж стеклянных стенок бутылки. Тёмное чувство обернулось в клубки страха. И тогда Лилупар без утайки поведала историю, что произошла после того, как та взрастила из пастуха правителя… Джинн любила Ормазд-шаха, но со временем он становился всё более тщеславным, и её любовь превратилась в жгучую ненависть. Ничего не было забыто Омразд-шахом, чтобы сделать своё существование всеобъемлющим. По вечерам он находил полное падение. На те пиры привозилось все то, что Сумеру и другие королевства могли предложить наиболее редкого и экзотического. Вина и ликеры лились в невиданном изобилии. Фрукты всех сезонов подавались даже в неурожайные месяцы. Поговаривали, стол первых богов этой земли не полнился такой роскошью и великолепием. В течение шести часов на таких вечерах появлялось до ста проституток — не все они возвращались обратно. И особая «утонченность» шаха относилась к деталям, о которых Лилупар не стала упоминать. Ещё былой правитель любил проводить вечера в компании молодых девушек. Многим не было и пятнадцати. Обязательным было очаровательное личико и гарантия невинности. Она должна была быть подлинной. Впрочем, он не стремился сорвать все цветы, да и как бы он это сделал, если девочек всегда было двадцать? И тогда Лилупар прокляла его, подарив ему свои пророчества-предупреждения, одно из которых гласило: после замужества дочери ни в коем случае не пируй с ней за одним столом.  — При том инициатива убийства была именно на Сирин, по её приказу рабы подмешали в мускусный мёд яд скорпиона и поднесли этот напиток Ормазд-шаху и трёмстам его наследникам. — уточнила Лилупар. — В ту кровавую ночь снами смогла насладиться только Сирин, а уже по утру новый король Кисра казнил рабов-убийц.    В скором времени у них родился сын по имени Шируе, которого впоследствии Кисра изгнал из королевства. Всё из-за того же предсказания Лилупар: «потомки нашей дочери навлекут на королевство бедствие».  На несколько долгих секунд в воздухе повисло молчание. А потом заговорила Сирин… — Я была так зла на мужа, что решила мстить. — усмехнулась она. — Отыскала сына, переоделась в божественную принцессу храма лунной богини и, собственно, начала настраивать против изгнавшего его отца, мотивируя устроить государственный переворот. Пока Шируе колебался в нерешительности, порыв ночного ветра сорвал вуаль, закрывавшую моё лицо. Его охватил ужас, а меня... смех, мягкий, словно звон колокольчиков. Позже по Гюрабаду разнеслись слухи, что Шируе собирает армию, претендуя на трон отца. Кисра был зол на сына, но долго ли он мог гневаться? Ведь вскоре он встретил свою кончину в постели от ножа собственного сына. — многовековые бедствия сквозили в словах Сирин явлением леденящей циничности. Должно быть, это легче — говорить о потерях как о разумеющемся, как о погрешностях в планах и упущении стратегий. Но Люмин противна эта лёгкость, сколь бы ни было тяжело бремя чужих мук. — В траурных песнях духов поётся так: «Измену страшную свершив, Шируе в слезах во всём признался матушке своей. Упрёка нет, объятия лишь, та изгнания маску сняла и даровала нежный благословляющий поцелуй». Взойдя на престол, Шируе стал мучиться от ночных кошмаров. Пока, наконец, в одну из безумных ночей странствий он не упал в глубокую чёрную пропасть, и больше его никто не видел. После из той пропасти хлынула страшная чума. — О, но ты забыла самое главное, дорогая дочь. — хмыкнула Лилупар. — Именно ты в итоге заманила своего сына в бездну, вызвав бедствие. Мечтающая единолично править Гюрабадом, ты обрела истинную свободу в царстве, разорённом местью.   — Не тебе проникать в законы природы, матушка, не тебе решать, что более необходимо: порок или добродетель. — голос Сирин обёрнут рокотанием и роящимся воем тварей скверны. Не следовало и ожидать от неё доброго спроса. — Ведь именно твои принципы помогли мне понять пустоту и ничтожность добродетели. Я её ненавижу и никогда к ней не вернусь. — Где последний осколок джинна, Сирин? — сожаления нет в собственном голосе, пусть Люмин и не спешила растрачивать злость. Горечь оседала на языке. От истины чужого естества тошно. — Вы слабы. — слова Сирин коротки. Знамёна Гюрабада за её спиной покачивались с поднявшимся ветром. — Мы практичны и хороши собой. — раскинул Чайльд плечами. — Иногда этого достаточно.  — Осколок, осколок… — протянула Сирин с ленивым удовольствием. — Вы пришли сюда, думая, что ответы ждут вас, едва вы пересечёте порог. Но знаете, что ждёт каждого, кто хочет прикасаться к забытому? — она подняла ладонь в гордом жесте. — Воспоминания. Воздух дрогнул. Ветер взвыл, песок поднялся сплошной стеной, пока мир терял свои очертания. Люмин почувствовала, как собственные ноги теряли опору, как нечто затягивало её в пустоту. Воздух исчез, звук исказился. Перед глазами мелькнули обрывки света и тени — Гюрабад в его расцвете, слёзы, крик… Путешественница потянулась вперёд, но пространство уже разваливалось на осколки. И тут её резко дёрнуло назад. Тепло. Пальцы сжались на её запястье. Она обернулась — и успела увидеть, как Чайльд пробился сквозь бурю, вытянув к ней руку. Знакомые голубые глаза встретились с её взглядом. А потом их обоих выдернуло из реальности. Следующим было падение. Земля резко встретила их — тёплая, пахнущая специями и чем-то сладким. Люмин ударилась об нечто твёрдое, но не больно. Она открыла глаза и обнаружила, что лежала на Чайльде. Воздух ещё дрожал от переноса. Вокруг — шумный, живой Гюрабад. И никого из их спутников. Только они двое. И Люмин знала, кинься она к смерти, все монстры и твари бросятся за ней, не пожелают отпускать. Предвестник есть её мрак. Он же есть единственная тьма, которую она когда-либо будет знать. И ныне они лежали в пыльной тени одной из арок. Мир вокруг кипел жизнью, но всё это — чужое, не их, не сейчас. Люмин медленно поднялась, пока земля всё ещё дрожала под ладонями, хрупко держалось под ногами настоящее. Где-то дальше звучали голоса, хлопали ставни, пахло вином, специями и теплом разогретого камня. Гюрабад жил — и в этом была его страшная суть. Он помнил. То было и щедрой оплеухой, и славной красоты напоминанием от Сирин. Чтобы они не забывали, сколь могущественному древнему льнущему ко власти существу противостояли. Чтобы сомневались, опасались и от мнимого страха посматривали себе за плечи. Потому что по этой проклятой земле ходило нечто, что не боялось тьмы. Та, кто осмелилась использовать скверну в своих целях, бросить собственного ребёнка на растерзание запретным знаниям, а пережитые века разделяли бремя знаний и понимания окружающего. Люмин кляла Сирин всеми придуманными среди людей злыми словами. Но иное знание яснее прочих. Надо найти последний осколок джинна, пока их время не иссякло. 

***

Солнце постепенно стихало, пока они ступали по улицам, гуляя и стремясь разыскать хоть малейшую подсказку. Мужчины таскали воду к вечерним баням, от которых в небо поднимались струйки дыма, женщины закрывали лавки на рынке. Люмин невольно подметила, как некий старик разгонял дворовых ребят, что пинатли чумазого мальчишку. По бокам ютились южные сосны с их светло-зелёной хвоей. Её нотками полнился воздух, который вскоре перебил смолистый аромат жжёных дров, а к тому примешивался сильный запах яств, что, думалось, разогревали на печи. Тянуло свежесваренной картошкой и жаренным мясом. Особенно ярко ощущалось то, что напоминало масляную выпечку. В животе заурчало от одного лишь аромата. — Там. — в один момент проговорил Чайльд, указывая куда-то дальше вверх. Выше всех прочих строений, возвышалось белокаменное здание — тонкое, почти эфемерное, выточенное из света и пыли. Рельефный фронтон отражал угасающий солнечный свет, и резная перистиль с капителями тянулась ввысь, стремясь коснуться уже поднимающейся луны. Люмин вновь Тарталью осмотрела. Ей интересно послушать, что с горящими идеями глазами Предвестник ей предложит. — Помнишь, что сказала Сирин? Она переоделась в божественную принцессу храма лунной богини. — Думаешь, она могла перепрятать осколок в храме? — закономерно спросила Люмин. — Стоит проверить. — ответил Чайльд, всё ещё не отводя взгляда. — Если бы я был древним существом с полным набором секретов, я бы спрятал важное именно туда. Высоко. Подальше от глаз. — И поближе к небу. — шепнула Путешественница. Храм изнутри выглядел много шире и просторнее, чем представал снаружи. В стенах камень пластичен и тягуч, точно движущийся шелк — то выгнется, то вогнётся, пока терракотовый купол кессонированный, украшен геометрической решёткой, при том свет попадал внутрь сверху. И всё точно ненастоящее — нетронутое людской рукой. В качестве верховной жрицы Чайльд и Люмин ожидали встретить старуху, которой должно осмотрительно взглянуть на них уставшим взором. Но вместо того Путешественница увидела женщину в зрелых годах с большими добрыми глазами и волосами цвета краснее, чем представало дерево, но темнее, нежели была кровь. На её лёгких одеждах повязаны лоскуты тусклого лилового цвета, на чьей ткани не найти ни одного масляного пятнышка. Жрица звалась Асией.  — Дозвольте спросить… — Люмин рассматривала множественные склянки и коробочки, которыми заставлены каменные столы, тянущиеся по бокам от алтаря. — Вы травница? — Травница, пекарь, целительница. — жрица грузно пожала плечами. — У кого роды приму, кому с голодным ребёнком помогу. Что от ушедшей Повелительницы дано, тем и живу. Помогаю пропащим и другим, кого жизнь обидела, если сама силой не обделена. Храм лунной богини — занятное место.  — Не страшитесь такими словами гневить Повелителей пустыни? — уточнила Путешественница, ступая ближе к алтарю. — Великое дело. Алого Короля из века в век заботят дела собственные больше, чем Гюрабада. — Асия несерьёзно грозящей родительской мере покачала головой. — И что тебе дело до одинокой женщины? Неужто еда и тепло немилы? — Люмин едва не зашлась кашлем от столь дурной мысли.  — Доверитесь чужакам? — вдруг хмыкнул Чайльд, с неподдельным интересом покачивая головой. — Странники разными бывают. Как только рассмотрю, обязательно поведаю, кто предо мной. — утвердила жрица, обмывая руки в травах и разогретой воде. — Ешьте вдоволь и грейтесь, раз собираетесь идти дальше. Не сомневаюсь, дорога вас предстоит ещё долгая. А, впрочем... Далеко ли путь держите? — А далеко ли заводит поиск истин, что не связаны с этим миром либо лежат в его основе? — Люмин с интересом склонила голову на бок, как могла бы говорить с хорошей подругой. Но надлежало помнить, всё вокруг есть воспоминание. Лишь тени прошлого составят ей с Чайльдом компанию среди ночи и дня. — На путь Дешрета и Пушпаватики. — говорила Асия речью, что оборачивалась видными предупреждениями. Наставлениями. Может, они говорили друг с другом разными представлениями, но отчего-то Люмин думала, что в то мгновение образ нечеловеческой силы в их мыслях схож.