Двое

      Антон скользнул рассеянным взглядом по фотографии с черной лентой, прикрученной к столбу на пешеходном переходе. Он проезжал мимо этого места каждый день. Кажется, иногда здесь даже появлялись свежие цветы.       Тоха зевнул, прикрываясь кулаком и, мигнув поворотником, перестроился вправо.       Салон маленькой Киа благоухал клубникой. Сладкий ягодный аромат забивался в нос и почти ощущался на языке. Антон воровато покосился на ящичек клубники, предусмотрительно пристегнутый на пассажирском. Прищурился, играя в гляделки с бокастыми искусителями. Вздохнул. Где-то уже светило солнце, зрели ягоды и наверняка пели птицы. За окном же люди кутались в плащи и куртки. Снег, хоть и давно сошел, но весна вступала в свои права преступно медленно.       Антон цапнул из ящика немытую ягоду и как есть сунул в рот. Язык окутала клубничная феерия.       Загорелся зеленый, и сзади почти сразу просигналили. На его малолитражке, экономичной, но вполне сравнимой с консервной банкой, особо не погазуешь. Выбоины на асфальте опять решили не заделывать, а просто залили смолой да засыпали гранитной крошкой. Она хрустела под колесами, отскакивала в стороны и тарабанила по брюху машины. Далеко уехать он не успел. Слева мелькнуло синее — мотоцикл пошел на обгон, встроился прямо перед ним и, не сбавляя скорости, начал входить в поворот. Пронеслась мысль, что каждый сезон одно и то же, гоняют, не глядя, как будто…       Додумать он не успел. Все произошло очень быстро, и только нога, повинуясь какому-то первобытному инстинкту, сама дала по тормозам.       Что-то зашуршало, заскрежетало, завыло, мотоцикл впереди круто и неестественно вильнул, опасно накренился вправо, и водитель вылетел из него, как будто невидимая рука дернула его за ниточку и потянула к обочине. Перевернула, протащила и оставила лежать у основания фонарного столба бесчувственной кучей.       В голове Антона включился автопилот. Словно кто-то более опытный и собранный взял на себя управление и умело заглушил ненужные в моменте трепыхания и страхи. Тело двигалось само. Быстро, четко, грамотно. Он крутанул руль, съезжая к обочине. Включил аварийку. Убедился, что дорога пуста и выскочил из машины, на ходу доставая телефон. На все ушло всего ничего, считаные секунды. Как он называл адрес, описывал место, как отвечал на вопросы оператора — не вспомнил бы и под дулом пистолета.       Автоматом глянув по сторонам, Антон ринулся поперек дороги.       Человек лежал на спине, раскинув руки под странным углом. Нижняя половина тела была вывернута и отведена в сторону, как будто кто-то неумело свернул ее гаечным ключом. Пострадавший был одет в комбинезон того же небесно-синего цвета, что и злосчастный мотоцикл, на голове — шлем.       Все явки и пароли были сданы, и Антону оставалось только ждать. И вот теперь, когда он больше ничего не мог сделать, мозг взорвался мириадами мыслей и чувств, а тело налилось свинцом. Тоха почему-то рухнул на колени и на карачках подполз к человеку. Мужчине. Окошко шлема треснуло, но лица все равно не было видно. В ушах грохотал пульс, заглушая все остальное. Руки тряслись. Сердце колотилось так, словно пыталось пробить грудную клетку насквозь.       Он провел по волосам грязной дрожащей рукой. Отчаянно хотелось помочь, но единственное, что осталось в памяти, это данный железным тоном совет с курсов по первой помощи. Не знаешь — не лезь. Вызови скорую, жди. Не мешай. Не вреди.       Антон подполз ближе, нависая над телом, нет, над человеком. Дотронулся до руки, запрятанной в плотную перчатку со щитками. Пошарил взглядом по груди и животу, ища хоть что-нибудь, хоть какие-то признаки жизни. Трясущимися пальцами, особо не соображая, зачем он это делает, Антон потянулся к ремешку под подбородком и попытался аккуратно ослабить его. Пальцы мазнули по голой коже. Он не убрал руку, силясь почувствовать пульс. Понять, жив ли?.. В голове всплыл дурацкий совет про зеркальце, которое нужно поднести ко рту.       Грохот в ушах сменился вакуумом, словно их заткнули ватой. Сердце колотилось, рот сох.       Он так и стоял на коленях, держа руку на шее мотоциклиста и ошалело озираясь по сторонам. Почему-то казалось жизненно важным касаться этого человека, делиться своим теплом, пульсом, жизнью. Как будто его, Антона, сердце может вытянуть их обоих. Как будто от него сейчас вообще хоть что-нибудь зависит.       Мимо проезжали машины, а Тоха не мог понять, куда они едут. Почему? На земле, в пыли, лежит человек. Он ранен, он сломан, он, может быть, едва… Едва. А они едут. Едут мимо них, мимо фонаря, мимо кусков обшивки и пластика, мимо лужи, которая натекла из красивой синей Ямахи, разбитой всмятку под таким же столбом на противоположной стороне дороги.       Ему казалось, что время тянется как резина или не движется вовсе. Что скорой все нет и нет, и сколько же можно! Ведь здесь человек! И ему нужна помощь!       Антона самого словно поставили на паузу. С бухающим сердцем, трясущимися губами и рукой, которая ощущала и не ощущала тепло чужого тела. Он отмер, только когда услышал сирену.       И все завертелось. Водоворот цветных жилетов и мигалок, какие-то люди, какие-то крики, его, кажется, самого прощупали и оттеснили в сторону. Он застыл за спинами людей в униформе, не в состоянии разобрать ни единого слова. Они говорили на его родном языке, и Тоха не мог не понимать, но услышанное никак не осмыслялось. Ему в уши заливали поток тарабарщины, а он ничего не мог сделать и стоял истуканом.       Его тронули за плечо, что-то спросили. Он мотнул головой, топчась на месте, пытаясь разглядеть происходящее. С мужчины сняли шлем и почему-то разрезали комбинезон вдоль ног и груди. Единственное, о чем Антон мог думать, — носилки, не пакет. Пожалуйста, пусть будут носилки. Не пакет.       Когда из фургона скорой, громыхая железками, стали доставать металлическую раму с синей тканью, Антон провел рукой по лицу. И вдруг оказалось, что оно мокрое.       — К-куда его? — прохрипел он, доковыляв до женщины-медика.       Она смерила его острым взглядом и коротко бросила:       — В центральную.       Тоха смотрел, как захлопываются двери фургона, как уносится, сверкая огнями и гудя сиреной, машина. Он хотел… Нет, должен. Это была его обязанность — убедиться. Знать, что этот человек выжил. Что он жив и будет жить.

***

      Полиция промариновала его на месте аварии битый час как единственного свидетеля. Он отвечал на вопросы, часто одни и те же и по кругу. Ждал, пока обработают и просмотрят записи с камер, пока заполнят бумаги. Тупо глядел, как дорожные работники посыпают асфальт песком и чистят пятна. Как принесли и растянули черный брезент, на который кинули оторванный от мотоцикла кусок синего пластика и какую-то трубу.       — Русская рулетка, — полицейский задумчиво почесал бороду.       — Чего? — не понял Антон.       Мужчина стал объяснять, указывая рукой. По обеим сторонам дороги был насыпан почти двухметровый земляной вал. С одной стороны он отгораживал железнодорожные пути, с другой — бетонную стену подземного перехода-туннеля.       Оба, и мотоцикл, и его владелец, имели более высокие шансы врезаться в насыпь, а не в редкие фонари. Но им, действительно, не повезло.       — Судьба-злодейка, — как-то неуместно и пафосно подвел итог полицейский, — все там будем.       Пропиликал эвакуатор. Рабочие грузили на него то, что осталось от некогда красивого спортивного байка.       Когда Антона наконец отпустили, уже стемнело. Машина безбожно пропахла клубникой. Тоху замутило. Цвет и вкус, и запах — теперь все кричало не о залитых солнцем лугах, а о скрежете тормозов, синем пятне и человеке, который лежал на дороге. Антон не выдержал, притормозил на остановке и вывернул ящик с ягодами в ближайшую помойку.       Блаженное отупение, которое сковало его после отъезда скорой помощи, уступило место не истерике, но чему-то похожему. Домой вернулся уже затемно. Хотел налить рюмку коньяка, а в итоге нахлебался прямо из горла, да так и уснул.

***

      Разлепив глаза, Тоха долго смотрел в потолок, а потом — в окно, на кусочек серого утреннего неба. Он чувствовал себя слегка помятым, но едва ли от коньяка. Рука машинально потянулась к телефону. Антон перекатился, распластавшись на животе поперек кровати.       Открыл сводку городских новостей, ища информацию о вчерашней аварии. В короткой заметке писали про то, что будет расследование, что пострадавшего в тяжелом состоянии увезли в больницу. Что по предварительным данным он не справился с управлением.       Как он мог не справиться? Почему? Тоха полез в комментарии, но после первого же скривился и закрыл всю ветку к чертям.       Как водитель он не любил мотоциклистов. Заметить их в силу компактных габаритов было сложно. Частенько они как будто вырастали из-под земли прямо сбоку от тебя или, того хуже, спереди. Многие плевали на скоростной режим и безопасность — свою и чужую. Но что бы ни делали эти люди, как бы ни вели себя на дороге, Антон не мог представить себя, пишущего «одним меньше» и пеняющего на «недремлющую карму».       Соцсети тоже не молчали. В местных группах, где кучковались любители байков, случившееся обсуждали в куда более нейтральных выражениях, но информации было тоже катастрофически мало.       Антон чувствовал какой-то непонятный стыд, продолжая листать страницы. Словно он — интернетный сталкер, который одержимо пытается нарыть хоть что-нибудь о чужом ему человеке. Когда Тоха наткнулся на видео, снятое кем-то из проезжавших мимо, его прошиб самый настоящий холодный пот. Он не мог понять чьего-то желания снимать разбитый мотоцикл и покалеченного человека и показывать это в соцсетях. А потом увидел на этом видео себя.       Вот он, перепачканный в какой-то грязи, таращит глаза и хватается за незнакомого дядьку, как за родного. И выглядит полнейшим имбецилом, беззвучно разевая рот и чуть не плача.       Антон перевернул телефон экраном вниз. Ему стало не просто некомфортно. Неловкость граничила с желанием провалиться под землю. Никто из полицейских и рабочих не хватался за голову. Не дрожал как осиновый лист, скорбно закатывая глаза. Люди принимали факт аварии и ехали дальше. Соболезновали в комментариях, оставляя грустный смайлик, и занимались своими делами. Откуда в нем столько ненужной и излишней сентиментальности к чистейшей воды незнакомцу?       Он выбрался из кровати и поплелся в душ. Утро было окрашено оттенками сюра, а поездка в больницу больше не казалась такой уж хорошей идеей.

***

      — Так ты решил не идти, или что? — в дверь кабинета просунулась белобрысая голова.       Антон не донес чашку до рта, уставившись на улыбчивое лицо коллеги. Что? Откуда?..       — Куда? — осторожно спросил он.       Напарник состроил ему скучающую мину.       — Перерыв-то скоро того. В столовку пойдешь или нет?       Тоха выдохнул и приложился к чашке, делая большой глоток. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь нашел вчерашнее видео и начал стонать в уши, требуя подробностей.       Вместо обеда хрустел яблоком, забурившись в столбики цифр и свеженькие отчеты. Работа действительно здорово отвлекала, но время от времени взгляд, будто притянутый магнитом, сам собой находил телефон.       Он никогда не умел притворяться и не считал нужным это делать. Собственные желания предпочитал осмыслить, а потом уже действовать по обстоятельствам. У него достаточно выдержки, чтобы не потакать иррациональным глупостям.       Неспособность выкинуть случившееся из головы, навязчивое стремление узнать о судьбе мотоциклиста — стали неожиданностью для самого Антона. Смерти чужих безымянных людей мало его волновали. Но вчера он сам был там. Был с этим мужчиной. Держал его за руку, дышал вместе с ним. Вместе с ним ждал помощи, считая минуты.       Тоха кинул огрызок в мусорку под столом и протер руки влажной салфеткой.       Жизнь была к нему благосклонна. Его близкие не болели ничем неизлечимым, друзья цвели и здравствовали. Он не сталкивался с раком или диабетом, инсультами, пороками сердца и далее по списку. Все это были общие слова, которые лично к Антону не имели никакого отношения. Со смертью он имел дело всего один раз, да и то в таком нежном возрасте, что воспоминаний о том дне почти не осталось.       Похороны какого-то далекого родственника Тоха толком не помнил. Вроде бы стоял тогда у закрытого гроба, оплакивая не лежавшего в нем человека, а больше завывал вместе со всеми, поддавшись атмосфере скорби и горя. Как мог не заплакать ребенок, окруженный стенающими тетушками?       Может быть, поэтому распластанное на проезжей части тело произвело на него такое впечатление? В его тихую, лишенную потрясений и страданий жизнь, ворвался человек на синем мотоцикле, привнеся их вместе с собой. Только этим Антон мог объяснить внезапно проснувшееся чувство ответственности по отношению к чужаку.       Поиск по соцсетям новой информации не дал. Жизнь продолжалась, пестря новыми событиями и происшествиями, и про мотоциклиста никто больше не писал и не говорил.       В конце концов, он ведь хочет просто убедиться.       В пять часов вечера Антон закрыл за собой дверь кабинета. В машине он сначала ослабил узел галстука, а потом и вовсе стянул его через голову. И отправился в центральную больницу.

***

      Если и существовала какая-то высшая сила, то она явно вознамерилась хорошенько помотать Тохе нервы. Сначала он, с колотящимся сердцем, пытался выяснить, жив ли вчерашний незнакомец, потом воевал с каждой медсестрой, техничкой и санитаркой, что вырастали перед ним словно грибы после дождя.       Он знал всего ничего: марку мотика и время аварии. Ни имени, ни фамилии мотоциклиста. Никаких личных данных, номеров, адресов — хоть чего-нибудь, что как-то могло легитимизировать его попытки прорваться к пострадавшему.       В интенсив пускали только близких родственников, и то не всегда, и женщина за стойкой продолжала упрямо сжимать губы.       — Я не могу вас пропустить, — снова повторила она. Медленно, словно Антон демонстрировал все признаки умственной неполноценности. — Ждите, когда переведут на этаж ниже, там посещения с одиннадцати до…       Тоха уловил в ее голосе слабенькие, но сочувственные нотки, и ринулся на амбразуру.       — Девушка, умоляю, — напирал Антон, потрясая стандартным набором навещающего: букетом и пакетом с фруктами, — всего на минутку! Мне вот, только передать…       — Ну какое «передать»? — судя по выражению лица и тону, сочувствие начинало перетекать в раздражение, — здесь вам не санаторий.       Тоха прибег к последнему средству.       — Это мой брат! — чуть ли не взвыл он, страдальчески хватаясь за сердце.       Жизнью он уже был научен, что женщины в большинстве своем существа жалостливые. Особенно по отношению к мужчинам приятной наружности.       — Брат? — покосилась на него медсестра, отрываясь от монитора, но продолжая стучать по клавиатуре, — странно, мы пытались связаться с родственниками…       — Сводный, — горячо перебил ее Тоха и продолжил заливать так, словно на кону судьба мира, — у нас разные отцы. Мы сто лет не общались! Я его еле нашел! Прилетел, представляете, а он…       Он закусил кулак для пущего эффекта и даже покачал головой. Становилось неловко за этот вынужденный фарс, но отступать Антон не собирался.       — Галя! — зычно пробасили из подсобки, — что там у тебя?       Галя бросила на Тоху недобрый взгляд и вполоборота сообщила в приоткрытую дверь:       — К Дикому пришли, — и, подумав, добавила, — говорит, что брат. Сводный. Что вчера узнал.       Антон нахмурился. Он когда-то уже знал одного Дикого — такую фамилию сложно забыть.       — Ну так пусти, — решил все тот же мужской голос, — хоть блажить перестанет, сил уже нет никаких…       Галя со вздохом смерила застывшего Тоху нечитаемым взглядом.       — Ну смотрите, — сказала она ему тоном, каким обычно отчитывают провинившихся детей, — Матвей Дикий. Ваш? Уверены?       Антоха беззвучно открыл и закрыл рот. Каковы шансы?..       — Какого года? — тихо уточнил он.       — Восемьдесят девятого.       Он несколько раз моргнул перед тем, как слабо кивнуть.       Город у них был не так, чтобы очень большой. Не миллионник уж точно. Возможно ли встретить второго человека с таким именем и фамилией и подходящим годом рождения?       Матвей Дикий — неразговорчивый одиночка, вечный обитатель задних парт. Они не виделись с выпускного, если это и впрямь был он.       Антона провели в палату. У входа умывальник и мусорное ведро. Дальше — шесть коек, отгороженных друг от друга синими клеенчатыми шторами. Вот и все убранство.       Дикий лежал на дальней, возле окна. И был в сознании.       По крайней мере, Тохе показалось так сначала. Вокруг его кровати стояли какие-то аппараты, монитор с диаграммами и скачущими кривыми, торчали трубки и провода. Сам Матвей лежал с открытыми глазами. Руки его были в гипсе, ноги укрыты покрывалом. Вчера Антон не видел ни капли крови и думал, что хотя бы шлем надежно защищает от травм. Сегодня на опухшем лице откуда-то взялись гематомы, а голова и вовсе была перевязана.       Антон замер. Ноги внезапно потяжелели, каждый шаг давался с трудом. Их взгляды встретились.       Сам Антон бывшего одноклассника помнил слабо. Когда-то это был худой темноволосый пацан с тяжелым взглядом исподлобья. Глаза у него были такие темные, что иногда казались почти черными и добавляли образу Дикого еще больше суровой непреклонности.       Сейчас на Антона смотрели мутные от лекарств и, скорее всего, боли, едва живые, но тем не менее, те самые глаза.       Антону повезло с классом. Школа была обычная, районная, но класс подобрался очень спокойный. У их ребят не было в анамнезе пьющих родителей, никто не садился в колонии для несовершеннолетних, не занимался наркотой. Плохие оценки и тихое «козел», брошенное трудовику в спину, были пиком бунтарства.       А потом к ним в класс пришел Матвей. Сначала про него говорили, что он детдомовский, потом, что живет с другими детьми в какой-то временной семье.       На фоне серьезного и немногословного новенького и сам Антон, и его одноклассники казались кучкой галдящих мартышек, которые выставлялись друг перед другом, меряясь силой, ловкостью, крутостью кассетных плееров и умением сигать на скейте. Драки тоже иногда случались, но только до первой крови, а чаще вообще без нее.       Поэтому, когда Дикий набросился на своего обидчика прямо возле кабинета, эффект был молниеносный и пробивной.       Кто-то подобрался к Матвею сзади и сдернул ему штаны — идиотская, но безобидная шутка. Класс загоготал, издавая те дивные звуки, какие умеют воспроизводить только подростки, собираясь в ораву.       В ту же секунду костлявый задохлик Матвей прыгнул на шутника, оправдывая свою фамилию. В коридоре стало очень тихо. Он мутузил противника с неожиданной для тщедушного тельца силой и яростью. В ход шло все — руки, ноги, ногти и зубы. Когда его наконец отодрали от скрючившегося у батареи одноклассника, обнаружилось и исцарапанное в кровь лицо, и оторванные рукава, и ссадины, и синяки.       Кто-то из взрослых оттащил Матвея в сторону, а тот продолжал колотить и пинать воздух, как одичавший котенок, которого за шкирку выудили из какой-нибудь дыры.       После этого случая фамилия Дикого превратилась еще и в прозвище. Его сторонились, но свое место в юношеской иерархии он отвоевал в прямом смысле этого слова.       Тоха разлепил сухие губы. Язык ворочался почему-то с большим трудом.       — Здравствуй, Матвей. Это я, — по-дурацки представился он, чуть подаваясь вперед, — Антон. Никифоров. Ты не помнишь меня, наверное. «А» класс, мы учились вместе.       Он подождал непонятно чего. Какой-то реакции, наверное. Матвей не шевельнулся. Он даже не моргал.       Антоха беспомощно глянул на медсестру, которая возилась с капельницей.       — Он понимает меня?       Она смерила его таким взглядом, что он почувствовал себя еще большим идиотом и поспешно отвернулся, рассматривая сложные пиликающие приборы.       Тоха пробыл в палате всего несколько минут, а показалось, что целую вечность.       — Кто-нибудь еще приходил к нему? — тихо спросил он у уже знакомой Гали за стойкой регистрации.       — Никого, — устало ответила она.       Дикий был детдомовским, но прошло столько времени. К их возрасту большинство обзаводилось если и не семьями, то хотя бы вторыми половинами.       — Жена? — не сдавался Антон, — может, не официальная? Девушка?       Галя отрицательно покачала головой, не отрываясь от компьютера. Тоха уставился на цветы и пакет, которые на какой-то ляд припер с собой и бросил, не донеся до палаты. Сейчас его дневные трепыхания: идти не идти, стыдно не стыдно — все казалось такой ерундой.       Антон не пытался лукавить с самим собой: решение было принято.       — Я приду завтра, — кивнул он медсестре.