Двое

      Антон сунул ноги в пушистые тапочки и едва не прослезился от неприкрытого кайфа. День у него выдался — сплошная нервотрепка. Сначала на работе гоняли с этажа на этаж, потом пришлось полбольницы оббегать в поисках лечащего врача, да еще несколько часов его прождать.       К самому Матвею не пустили, мол, спит, беспокоить нельзя. Тоха, не особо опытный в таких делах, задергался. Чего это он все время то в отрубе, то глядит в одну точку? Отыскал врача, а тот, выслушав нервного «родственника», деловито кивнул:       — Значит, смотрите, — начал он, попутно кивая кому-то проходящему мимо, — правая ключица выдержала, но швы наложить пришлось. Потом лучи… Переломы на обеих лучевых, тут тоже ничего криминального. Теперь самое сложное: правая нога.       Он сделал короткую паузу, во время которой Тоха беззвучно таращил глаза. По его дилетантскому мнению все услышанное уже тянуло на «самое сложное».       — На месте успели сделать фасциотомию, то есть разрезы по ноге. И выровняли давление и кровоток. Поблагодарите бригаду скорой, без этого ногу бы не спасли.       Тоха обмер.       Услышанное никоим образом не вязалось с его беззаботной картиной мира. Атмосфера комфорта не добавляла. Запах, который невозможно забыть, если хоть раз имел несчастье с ним столкнуться. Шаркающие по коридорам люди, белые халаты, чей-то грудной кашель вдалеке. Антона замутило. Он принялся шарить по шее, силясь ослабить узел галстука.       — Да не бледнейте вы так, ну, — попытался успокоить его врач, — я же сказал, все обошлось. Предстоит много работы, но будет бегать ваш Дикий, через год и не вспомнит.       Глотка пересохла, и сглотнуть не особо получилось. Тоха дергано закивал.       — Много работы, вы сказали… — пролепетал он, готовясь к новым мучительным подробностям.       Доктор кивнул.       — Нога в нижней части сломана в девяти местах, колено раскололось пополам, — он говорил быстро, отрывисто, явно торопясь, — дважды мы уже оперировали, но придется еще. Сколько именно, сказать сложно, думаю, еще столько же. На колено поставим внешний фиксатор. Конструкция неудобная, придется потерпеть. И поделать массаж, растяжки, физкультурку… Ну, до этого дожить еще надо.       Антон переступил с ноги на ногу.       — Сколько… — голос внезапно подвел, и пришлось прокашляться в кулак, — сколько времени это займет? Все, что вы сказали… Операции и… Колено…       Врач потер подбородок.       — Трудно сказать. Многое зависит от самого пациента, — подытожил он, — так, навскидку, недель пять. Может, меньше. Потом реабилитация, конечно же… Дикий ваш в рубашке родился, это я вам точно говорю.       Антон топтался на месте и думал о том, что, как же «в рубашке»? Перед глазами стояла кровать с неподвижным Матвеем. И он сам: весь ободранный, перебинтованной. Еле живой. Какое же тут везение?       Спохватился Тоха только когда врач, кивнув напоследок, уже двинулся дальше по коридору. Антон припустил за ним следом.       — А почему он ни на что не реагирует? Какой-то заторможенный… И голова, — Тоха сделал несколько круговых движений рукой, изображая бинты, — контузии у него нет?       — Контузии нет, — ответил врач, не сбавляя шага, — но в нескольких местах кожа была рассечена, пришлось шить. А заторможенный, вы говорите, так это седативный эффект от капельницы. Назначили довольно сильные препараты, как только отменят, он будет поактивнее.       После этого Тоха снова сунулся к Матвею, но медсестра опять его не пустила. Пытался просочиться за ней, когда пошла менять капельницу, но максимум, что ему далось, так это увидеть синюю шторку.       Накануне он нашел-таки через бывших одноклассников профиль Дикого в соцсетях. С фотографий на него смотрел молодой мужчина, спортивный и загорелый. С практичной, но хорошо подобранной короткой стрижкой. На одном фото он сдержанно улыбался на фоне Лондонского знаменитого моста, на другом — стоял, облокотившись на знакомый Антону злосчастный мотоцикл. И хоть они не виделись больше десяти лет, в нем по-прежнему было что-то от того чернявого, смурного школьника, которого помнил Антон.       Соотнести крепкого, полного жизни парня с пациентом на больничной койке — не получалось.       По дороге домой он пытался вспомнить все, что может понадобиться, когда Дикий придет в себя и начнет вставать. Дурацкие букеты Тоха уж точно больше не собирался таскать, кому они там нужны? А вот тапочки, мыльно-рыльный набор и, может, пижама? И зарядка для телефона, без него там вообще крыша поедет со скуки.       Он привалился к стене в прихожей, наслаждаясь желанной свободой от уличной обуви.       Еще неделю назад бесновался, что сапожник задерживает любимые ботинки, и приходится носить броги, которые плоховато сочетаются с рабочим костюмом. А теперь такие мелочи казались ничего не значащей шлабуденью. Антон как будто попал в параллельную от своей жизни реальность, где происходит что-то большое и по-настоящему важное, где люди мучаются, страдают, идут на поправку. Или не идут.       Дикий стал мостиком в новый, совсем не дивный, а очень даже пугающий мир.       Переломы, какие-то фиксаторы, гимнастики. Антон ведь так безбожно далек от всего этого, что другого такого еще надо поискать.       Он как будто стоял перед дверью.       По одну ее сторону оставалась привычная жизнь на чиле. С работой, бытовухой, пятничным вылазками и посиделками у друзей.       С другой начиналось что-то неизвестное и далеко не беззаботное.       Сейчас он еще мог сделать вид, что ничего не было. Ни аварии, ни больницы, ни самого Матвея. Дикий, скорее всего, его даже не вспомнит. Инциденты случаются, никто от несчастья не застрахован. Не Антон его сажал на тот мотоцикл, верно?       Додумать он не успел. Звонок разразился докучливой трелью, нарушая благословенную тишину.       На пороге оказался улыбчивый Сергей с большой квадратной коробкой наперевес, из которой преступно вкусно пахло сыром и томатами.       — Вот ты где, — вместо приветствия припечатал Серега, без церемоний минуя хозяина и протискиваясь в коридор, — отыскался, батенька.       — Я и не терялся, — слабенько возразил Антон.       Сил препираться у него не было.       Сергей, скинув ботинки в коридоре, уже вовсю хозяйничал, гремя тарой и стаканами.       — На звонки не отвечаешь, сообщения не читаешь, в карты вчера не пришел играть, — перешел он к обвинениям, стоило Антону переступить порог кухни, — ни с кем на связь не выходишь. Куда подевался-то?       Тоха откинул крышку и подцепил из коробки здоровый кусок тоненькой итальянской пиццы, игнорируя тарелку и приборы. Прямо так, в рубашке и при галстуке. Только пиджак скинул, да рукава закатал.       — На моих глазах человек попал в аварию, — прожевав, начал рассказывать он, умостившись на краешке стола, — мотоциклист. Вылетел на повороте и прямо в столб. Мотик вдребезги.       Сергей вскинул аккуратные брови и глянул на него поверх очков.       — И этот жмур тебя так впечатлил, что ты решил прокатить нас с покером?       Антон поморщился. Друг никогда не отличался щепетильностью, но раньше его цинизм воспринимался как-то иначе.       — Он выжил, — возразил Тоха, — я был в больнице.       Серега издал неопределенный звук, поддел металлическое колечко на банке. Кола зашипела.       — Это мой одноклассник, Матвей, — продолжал сознаваться Антон, глядя, как друг увлеченно жует, — я говорил с его лечащим врачом. У него травмы, ушибы. Швы. Переломы. Будет несколько операций… Он сейчас в реанимации, а к нему даже никто не пришел. Он совсем один.       Антон замолчал. Серега вытер губы салфеткой, прожевал и спустя несколько секунд пристального разглядывания вынес вердикт:       — Безногая собачка.       Антона перекосило. Эта история стояла костью в горле. И потому, что она обернулась для него сплошным геморроем, и из-за подхихикивающих над ним друзей.       Он возвращался с маминой дачи, когда заметил у обочины сбитую животину. То ли он был так уж правильно воспитан, то ли кто-то на небесах проклял его не дающим осечек моральным компасом, но проехать мимо даже не пришло в голову. Псина оказалась жива.       Тоха искренне надеялся, что его дело будет сделано, когда он транспортирует доходягу в местную клинику при приюте, но не тут-то было. Спустя время ему выдали оздоровившегося собакена обратно вместе с внушительным чеком. И без одной ноги, которую пришлось ампутировать.       Трехлапый волколак размером с маленького теленка терроризировал его квартиру целый месяц.       Домашние животные не были противны Антону по своей сути, но его образ жизни мало вязался с мохнатыми сожителями. Он допоздна засиживался на работе, по выходным любил подольше поспать, мог срулить отдыхать душой и телом и вовсе не вернуться на ночь домой. Не говоря уже об отпусках, поездках за город и иже с ними. Он вел обычную холостяцкую жизнь, и звери в нее не вписывались. Да и потребности в них у него не было.       С горем пополам через пятые-десятые руки чьих-то извечных друзей и знакомых псину удалось пристроить на хутор, гонять гусей. Антон тогда заказал профессиональную чистку дивана и вздохнул с облегчением.       — Знаешь, что меня поражает? — нарушил тишину Сергей, чокаясь своим стаканом с нетронутым Тохиным.       — Ну, — подыграл Антон.       — Твоя способность быть прожженным моралистом, — рассуждал Серега, помахивая корочкой от пиццы, — учитывая, что на людей тебе, в общем-то, насрать.       Тоха кисло хмыкнул. Технически он был прав. Его не умиляли чужие дети, котята с глазками-бусинками, не волновали пожары, наводнения и голодающие люди в странах третьего мира.       Когда секретарша свербела про то, что у начальника техотдела большая радость — супруга родила близнецов, Антохе хотелось зевать. Когда перед планеркой все обсуждали несчастный случай, который произошел с соседом чьих-то соседей, и в ужасе закатывали глаза, Тоха раскладывал в телефоне пасьянс «косынку».       Его волновал очень узкий круг людей, а остальные шли лесом. На в общем-то социально одобряемые действия он предпочитал не размениваться. Не лепил на аватарки свечки, не корчил грустную мину, слушая про чей-то развод. Даже от корпоративной рассылки про дни рождения Антон отписался и не ел халявный торт вместе с коллегами.       Были те, кто считал его среднестатистической равнодушной сволотой, друзья же в шутку просто дразнили сухарем. Сам себя Антон относил к честным и прямолинейным людям.       — Кто тебе тот одноклассник, а? — развивал тему Сергей, — ну, учились вместе когда-то. Ну, попал человек в ДТП. Ну так и что? Ты ведь сам всегда говоришь, что усложнять себе жизнь не надо.       Антон выслушал отповедь, не меняя позы и почти не подавая признаков жизни. Сергей смерил его долгим взглядом, цыкнул зубом.       — А ты ведь уже все решил, да? — беззлобно поинтересовался он, кидая корочку обратно в коробку.       Тоха тихонько отхлебнул газировку. Кивнул.       Может быть решение пришло к нему еще на дороге, когда он пытался нащупать пульс у потерявшего сознание мужчины. Или когда увидел его в больнице. Или когда понял, что перед ним не незнакомец, а человек из прошлого.       Просто есть вещи, которые должны быть сделаны. И не важно, хочешь ли или нравится ли тебе такое. Но что-то ведь должно отличать человека от зверя, верно? Вот и весь секрет.       — Ох, Тошенька, мамочка может тобой гордиться, — хлопнул в ладони Серега и потянулся за следующим куском, — и как ты там только не мерзнешь? На вершине своих моральных устоев.       Сергей так-то был нормальным мужиком, но звук собственного голоса уж очень любил.       — Сам в шоке, — несмешно съязвил Антон и попытался изменить направление беседы, — как игра? Какие вообще новости?       Серега застыл, а потом его лицо осветил сатанинский оскал.       — Ты не поверишь, — объявил он тоном нагнетающего атмосферу конферансье.       Антон закатил глаза, борясь с улыбкой. Действительно, куда уж ему.

***

      — Мой «светленький брат», — сказал Матвей вместо приветствия, когда Антон приблизился к его кровати.       Тоха штурмовал отделение несколько дней, но к Дикому пускать перестали. «Увезли в операционную» — «Спит» — «Не беспокоить» — «Приходите завтра». И так день за днем. «Завтра, завтра, завтра».       Когда его перевели в травму, Антон наконец сумел увидеть бывшего одноклассника.       — Нет, я симпатичный брат, — попытался пошутить он, — а светленький потом придет.       Матвей не улыбнулся. Внимательно оглядел Тоху тем цепким взглядом, что тот помнил по школе.       Антон неловко переступил с ноги на ногу.       — Я вот… Принес тебе, — он показал бумажный пакет, — футболка, носки. Штаны спортивные. Если с размером не угадал, говори, не стесняйся, дело поправимое. Щетка, паста…       Он тараторил, чувствуя на себе все тот же внимательный Матвеев прищур, и раскладывал принесенное по ящикам тумбочки.       — Шампунь, ну и так, по мелочи, — Антон потер затылок, озадаченно глядя то на тапочки в прозрачном целлофановом пакетике, то на загипсованную ногу Матвея, которая виднелась из-под одеяла, — ну и это… Пригодятся. Когда вставать начнешь, да?       Он перевел взгляд на Дикого. Тот молчал.       — Если что нужно, ты говори, — еще раз попытался наладить диалог Антоха, — о, по поводу зарядки для телефона. Ты скажи, какая нужна, а я…       — Антон, — прервал его Дикий, — зачем ты здесь?       Тоха придвинул к койке пластиковый стульчик.       Матвей собирался выяснить то, в чем Антон и сам-то не был до конца уверен. Сначала ему казалось, что он здесь больше ради себя самого и своих «высокоморальных устоев», говоря словами Сереги. Но после того как он неделю караулил под дверью отделения, атаковал медперсонал и приставал с расспросами к докторам, Дикий уже не воспринимался как посторонний.       — Я был там, когда ты упал. — Он присел на краешек стула и наклонился немного вперед. — Серебристая Киа. Ты вылетел прямо передо мной.       Матвей откинулся на подушку.       — А, — бесцветно сказал он, не глядя на Антона, — слоупок на светофоре.       Антон, может быть, уже и не считал Матвея чужим, но последний явно ответных чувств к нему не питал. Это напоминание было очень кстати и даже как-то отрезвило.       — Да, — медленно проговорил он, — слоупок на светофоре. Это я.       Матвей не смотрел на него. В палату входили-выходили какие-то люди, по коридору все время кто-то шатался. После стерильной тишины реанимации контраст был разительным.       Шторок между кроватями здесь не было, шесть коек стояли прямо так. Матвею снова досталась та, что у окна. Тумбочки, стулья и раковина-шкаф с помойным ведром — не сильно скрашивали скупую казенную обстановку.       — Ты ничего мне не должен, — вдруг очень тихо, но твердо произнес Матвей, повернувшись, — вина целиком и полностью лежит на мне. Тебе тут делать нечего.       Антон открыл было рот, но вдруг за его спиной начали звякать приборы и тарелки — больным раздавали подносы. Настало время обеда.       Тоха со смесью любопытства и неприязни оглядел больничную еду. Пахла она сносно, выглядела чуть хуже. Желтоватый бульон с плавающими в нем овощами, размазанное по тарелке белесое пюре с жидкой подливой, пара кусочков хлеба и ядерно-розовый компот. Такой себе пир.       — Позвать санитарку? — поинтересовалась у Матвея полноватая женщина в форме с фартуком.       Матвеев взгляд метнулся от нее к Антону и обратно. Лицо окаменело, челюсть, как будто стала еще квадратнее.       — Спасибо, не надо, — процедил он, — я сам.       Она поглядела на него без признаков обиды или дискомфорта. Защита от хамов и мудаков входила в базовую комплектацию любого работника госучреждения. Пожала плечами и оставила их наедине с подносом.       Матвей сначала буравил взглядом клятые тарелки, потом переключился на самого Антона. Того снова накрыло мощное дежавю из школьных лет.       — Ну, — нарушил тишину Тоха, — ты есть-то будешь, или как?       Дикий ничего не ответил. Снова уставился на тарелку с приборами. Антону очень захотелось пошутить про Нео и ложку, но он сдержался. Когда Матвей наконец высвободил из-под одеяла руки, до Тохи дошло, что именно здесь происходит. На левой руке гипс закрывал все предплечье, запястье и указательный со средним пальцем. На правой виднелся вообще лишь один большой.       Дикий не мог есть сам, а принимать помощь то ли не позволяла гордость, то ли еще что. Глупо, учитывая обстоятельства, но едва ли у Антона было право его судить.       Тоха вздохнул и потянулся за ложкой. Матвей застыл как изваяние. Если бы взглядом можно было испепелять, полыхать бы Тошке на костре святой инквизиции. На мгновение ему показалось, что Дикий попросту отправит поднос ему прямо в морду.       — Не будешь есть, не поправишься, — философски изрек Антон, — не поправишься, не сможешь есть сам.       Матвей проигнорировал ложку с супом и попробовал подцепить кусочек хлеба большим пальцем.       — Болит? — спросил Антон, глядя на его тщетные попытки.       Дикий скупо мотнул головой.       — Как чужое все. Не слушается.       — А шевелить можешь? Шевелить надо, чтобы отеков не было, — блеснул знаниями Антоха.       — Ты подготовился, — мрачно отозвался Матвей.       — Ну так. Гарантия качества.       Дикий, поколебавшись, все же наклонился ниже, и Тоха поднес ложку к его рту. Больше Матвей не сказал ему ни слова. Когда унесли пустые тарелки, он уставился в окно, на серые тучи, и просто молчал.       Антон проверил телефон, ответил на письма, полистал ленту. Когда поднял взгляд, увидел, что Дикий смотрит на него.       — Мой телефон разбился, — сообщил тот. И выглядел при этом так, словно за каждое сказанное Антону слово его пыряли ножом. — Мне принесли личные вещи. Его даже не включить, но симка целая.       — Понял. Завтра в обед сгоняю за новым, после работы занесу, идет?       Матвей кивнул.       — Я все верну, — пообещал он.       Антоха пожал плечами. Замолчали. По Матвею было видно, что он хочет спросить что-то еще. Тоха вопросительно приподнял брови.       — Почему не на работе? Обеденный перерыв давно кончился.       — Я отпросился, — отчитался Антон, — взял отгул на весь день.       — Какая честь, — фыркнул Матвей.       Долго препираться им не дали. Молоденькая медсестра велела вставать.       — Вы помните, что вам утром врач сказал? — не рассусоливая, она потянула одеяло, которым был укрыт Дикий. — Пора начинать двигаться. С тазом у вас все в порядке, с позвоночником тоже. Сегодня встаем и делаем несколько шагов с опорой. Вам ходунки или костыли принести?       Лицо Матвея снова приняло то ледяное выражение, каким он отреагировал на предложение помочь в первый раз.       Антон, не дожидаясь, поспешил вмешаться.       — Нам ничего не надо, девушка, — бодро объявил он, — мы так справимся.       — Без опоры нельзя, — строго отрезала она.       — А я на что? — имитируя легкость, какой совсем не чувствовал, заявил Тоха, — буду вместо костылей, можно так сделать?       — А вы удержите?       — Конечно, — притворно оскорбился Антон.       Медсестра так придирчиво оглядела его, что Тоха собрался уже обидеться по-настоящему. Он, может, и не Джейсон Момоа, или как его там, но и не щуплик какой.       — Я буду смотреть, — предупредила она, — давайте, сначала возле кровати. Держитесь вот тут, здесь поручень есть.       Вставать пытался Матвей, а Тохе казалось, что пытают его самого. Он никогда не думал, что первые шаги после травм выглядят вот так.       Только сейчас рассмотрел конструкцию — фиксатор, как назвал его врач, — на колене Матвея. Штуковина с металлическими шипами и спицами, которые по кругу входили прямо в кость и не давали суставу сгибаться. Выглядело криповато, а как ощущалось, Антон старался даже не думать.       После недели в постели и четырех марафонских операций Матвей даже близко не был похож на парня с фотографий. Раньше он был подтянутым молодцом с широкими плечами и красивой осанкой, теперь же сильно похудел, даже высох. Ссутулился, как будто мышцы отказывались держать тело ровно. Плечи завернулись внутрь. Лицо заострилось, вокруг глаз залегли тени. Гематомы и синяки хоть и побледнели, но полностью не сошли.       Он цеплялся за поручень и за Антона. Потел, дышал шумно, а в какой-то момент тихо зарычал. Тоха поддерживал его за пояс, закинув вторую руку себе на шею. Они сделали всего несколько шагов, а казалось, что пробежали марафон.       После упражнений Матвей рухнул на кровать, обливаясь по́том.       — Я буду ходить. Сам, — твердо сказал он, как будто даже больше себе, а не Антону.       — Через год бегать будешь, — процитировал Тоха врача, — а про это и не вспомнишь.       По одному взгляду Дикого было понятно, куда Антон может засунуть свой бодренький тон вместе со словами.       Он попросил телефон — написать несколько писем и позвонить на работу. И пока Матвей тарабанил пальцами по экрану, Тоха думал, что отгулом здесь не обойдешься. Что ему самому нужно договориться об отпуске. В январе он летал на Средиземку, но, кажется, несколько неотгулянных дней еще оставалось.       — Полседьмого, — Антон глянул на часы, — здесь посещения до семи, потом меня попрут. Если что надо, говори сейчас.       Матвей поколебался, а потом вдруг посмотрел на него в упор и сказал с каким-то непонятным вызовом:       — Отлить.       Антон заморгал, прикидывая, не послышалось ли ему.       — Не понял, — медленно протянул он.       Дикий мгновенно набычился, как будто готовился идти в атаку.       — Они… Если я не смогу сам, то… — он цедил это сквозь зубы, в час по чайной ложке, как будто каждое слово давалось с большим трудом, — памперсы. Или судно. Как в интенсиве.       — Понял, — коротко бросил Антон, стараясь не показать своего ахуя, — дай мне минуту. Гляну, куда идти тут.       Он потрусил на сестринский пост, стараясь переварить услышанное. Тоха думал, что удивить его больше нечем. Что больничный уклад он уже прочувствовал в полной мере, таская на себе взрослого мужика и подавая ему ложку с супом.       Каково было самому Матвею, представлять даже не хотелось.       — Они предложили на коляске, — поделился он, когда вернулся в палату, — я сказал, что мы сами, правильно? Или не надо было?       Дикий вместо ответа медленно начал садиться и взялся за поручень.       По Тохиным ощущениям до туалета тащились целую вечность. Матвей пытался шкандыбать здоровой ногой, почти полностью висел на Антоне, сжимал зубы и тяжело дышал.       Тоха поглядел, как он неловко усаживается на унитаз, пытаясь пристроить негнущуюся в фиксаторе ногу и собрать на коленях то, что походило на ночную рубашку, притворил дверцу и замер у зеркала.       — Нужно тебе переодеться, — он видел в отражении, как Матвей пытается вытянуть загипсованную ногу под дверь кабинки. — Я там штаны принес. Штанину разрежем, на эту твою штуку налезет. А то в платье, конечно, очень приятно, обдувает там все, но как-то не комильфо, согласен?       Он подождал, но ответа не последовало. Тоха насторожился.       — Матвей? — позвал он.       Тишина.       Антон подошел к кабинке и аккуратно заглянул внутрь. Матвей сидел на унитазе, затолкав в рот подол ночнушки и прикрывшись загипсованной рукой. Плечи подрагивали.       Тоха помнил еще по школе, что Дикий был не человек, а настоящий кремень. Тот самый пресловутый мужик, который не плачет, может все и всегда, и любой ценой. А теперь у него тряслись ноги после десяти шагов по палате.       Ему захотелось как-то поддержать, помочь. Заверить, что все будет хорошо. Ведь сказали же, что через год и не вспомнит!       Матвей почувствовал, что на него смотрят, отнял руку, и лицо вмиг скривила неприязненная гримаса.       — Что, Никифоров, жопу мне пришел подтирать? — выплюнул он. — Не надоело еще?       Вся жалость улетучилась в ту же секунду. Нет, Антон все понимал. Обстоятельства, ситуация. Но и он ведь не железный, правильно? Всю неделю, можно сказать, дежурил у дверей. С работы отпросился. Скакал вокруг него весь день, подай-принеси, и ради чего? Ради вот этого?       Тоха глубоко вдохнул и выдохнул. Не помогло.       — Хули ты такой гондон, а, Матвей? — не постеснялся выяснить он. — Ты ж раньше нормальным был. Или башкой так приложился, что и шлем не спас?       Дикий снова уставился на него уже знакомым ледяным взглядом, но теперь кроме раздражения это ничего не вызывало.       Антон вальяжно переплел на груди руки.       — Что-то я не вижу здесь очереди из желающих обхаживать твой драгоценный зад, — он театрально поглядел по сторонам в поисках конкурентов, — так что, будь добр, заткнись и терпи. И хотя бы сымитируй благодарность. Спроси у кого-нибудь из своих подружек, они подскажут, как это делается.       Тоха закончил свою тираду и ждал, что в ответ на него спустят всех собак, но Матвей вдруг хмыкнул, а потом и вовсе заржал. Немного нервно, но все же.       — Да, в платье, и правда, не очень, — ухмыляясь, признался Матвей, утирая глаза краем подола, — но зато вентиляция.       — Так и знал, что ты в восторге. Просто шифруешься, — поддакнул Антон. — Попроси домой забрать при выписке.       Дикий улыбнулся ему, кажется, в первый раз с момента встречи. В уголках глаз у него появились маленькие лучики.       — Раскусил меня, — посетовал Матвей.       Тоха в ответ клацнул зубами. Засмеялись.       Их смех и голоса гулко отдавались от покрытых кафелем стен, жужжала лампа. Из открытого под потолком окна тянуло сквозняком. Пахло, нет, воняло хлоркой. Это было очень странное место и время для того, чтобы наконец найти общий язык. Но у них получилось.