Двое

      Матвей громко позвал его. Антон, который уже почти успел завершить вечерний ритуал, замер с зубной щеткой во рту и покосился в сторону коридора. Стоило показаться на пороге, как Дикий тут же хлопнул по кровати рядом с собой.       — Садись, разговор есть.       Он сидел на краю, вытянув больную ногу. Махровый халат темного синего оттенка, хвала небесам, был плотно запахнут. В ответ на Тохины видимые колебания Матвей закатил глаза.       — Да не ссы, садись, — грубовато предложил он, — просто поговорим.       Антон нахмурился, но с достоинством опустился на предложенное место.       Матвей был не так уж и далек от истины. Антоха не то чтобы ссал, но интенсивность их общения явно пошла на убыль. Тохе было стыдно, да, но и неприятно, что его заподозрили в чем-то настолько неказистом. Все-таки он надеялся… Надеялся. На что именно и сам не знал, но уж точно не на механическую возню под одеялом в угоду чьим-то размытым домыслам.       Он не избегал Матвея намеренно, это получалось само собой. С рабочими делами стал уходить в свободную комнату, за завтраком предпочитал уткнуться в свежие новости. Старался отсесть подальше, чтобы лишний раз не провоцировать крамольности, которые ему приписывал Дикий. Иногда он ловил на себе его долгие внимательные взгляды, но вероломно отворачивался, делая вид, что не замечает. Не нуждайся Матвей в помощи по дому, Антон бы, скорее всего, малодушно сбежал. Даже находиться рядом теперь было неловко. Благо, хотя бы прикасаться больше не было необходимости.       Дело оставалось за малым — на завтра назначили операцию по удалению штифтов. Антон уже собрал вещи себе и Матвею. Сумка с рюкзаком ждали в коридоре своего часа. И значит, что совсем скоро у него не останется ни одной рациональной причины быть здесь.       О том, что отведенное им двоим время, заканчивается, Тоха старался не думать. Дикий своим поступком будто вскрыл и выставил Антона напоказ. Да еще и содержимое умудрился подать так, что с правдой оно не имело ничего общего.       Антон эффектно сцепил руки в замок и закинул ногу на ногу, глядя перед собой. Дискомфорт можно было черпать ложкой. Матвей молчал так долго, что пришлось прокашляться, чтобы хоть чем-то разбавить вязкую тишину. Как только их взгляды встретились, Дикий нарушил затянувшуюся паузу:       — Я хочу извиниться, — начал он, — это было некрасиво. Ты ничего такого не сделал, чтобы я… Это не твоя вина. Проблема не в тебе, понимаешь?       Антон и понимал, и нет. Он приподнял бровь, вопросительно уставившись на Матвея, который буравил его решительным взглядом. Тот вдруг потер лицо рукой и враз сделался очень уставшим.       — Каждый раз, когда я пытаюсь разглядеть в людях что-то хорошее, получается откровенное дерьмо, — глухо проговорил Дикий, — постоянно выбираю не тех. Или не те выбирают меня, я не знаю. Просто какое-то наказание. И поэтому я… У меня…       — Проблемы с доверием, — закончил за него Антон, — я понял.       Матвей выдохнул так, будто до этого задерживал дыхание. А Тоху словно усадили на электрический стул, потому что на коленку ни с того ни с сего легла чужая непозволительно горячая ладонь. Опять двадцать пять!       — Ты хороший человек, Антоха, — заключил Матвей, пожимая его ногу, — и всегда таким был.       Антон уставился на руку Матвея, боясь лишний раз шевельнуться. Губы пересохли, но показательно облизываться сейчас совсем не улыбалось. Пришлось снова кашлянуть, чтобы не перейти на фальцет.       — Да? — глупо переспросил он, стараясь игнорировать совсем не дружеские поглаживания.       — Ты меня почти не помнишь, — продолжал Матвей, игнорируя его вопрос, — но я помню тебя очень хорошо. О да, я был тем еще сталкером.       Антон заморгал, оторопев. А Дикий вдруг рассмеялся, словно услышал добротную шутку.       — Когда тебе было тринадцать, отец отдал тебя на бокс, чтобы укрепить характер. Ты бросил, как только закончил школу. На самом деле ты всегда мечтал о профессиональном футболе, но к этому моменту было уже поздно что-то менять.       Тоха открыл рот, да так и замер с отвисшей челюстью. Вдобавок рука на его колене принялась чертить какие-то непонятные узоры, повергая его в состояние шока и ужаса одновременно — тело отреагировало моментально.       — Твой отец все потерял в начале девяностых, но быстро наверстал. Тебя любили, но не баловали. Он считал, что мальчики должны взрослеть в спартанских условиях, — продолжал Матвей, — в старших классах вы переехали в частный дом в хорошем районе. Там даже были камеры по периметру. Ты продолжил ходить в обычную школу, хотя приходилось добираться на двух автобусах. И первый плеер ты купил себе сам, проработав лето на овощной базе.       Тоха провел языком по сухим губам, подыскивая слова, и взгляд Матвея упал на его рот. Происходящее не укладывалось в голове.       — Откуда…       Дикий не дал ему договорить, продолжил:       — Ты сбежал с выпускного. Уехал с мужиком на красном мопеде, который ждал тебя на параллельной улице, — его рука вдруг поползла вверх, по бедру, — он был на семнадцать лет старше и работал на твоего отца. Потом ему пришлось уволиться.       Матвей взялся за край его футболки и потянул вверх. Антон позволил. Поднял руки, облегчая задачу. Все это казалось каким-то сном, выдумкой. В голове роились десятки вопросов, и он собирался их задать. Правда, собирался. Но Матвей вдруг провел рукой по его торсу.       — Какой же ты красивый, собака, — беззлобно улыбнулся он, бесстыдно разглядывая голый Антонов живот и грудь, и плечи, тут и там проходясь кончиками пальцев.       Тоха перехватил его запястье.       — Ты делаешь это не потому, что опять напридумывал себе черт-те чего, верно? — серьезно спросил он, строго глядя Матвею в глаза.       Только тот не дал задний ход. Свободную руку уложил Антону на щеку и неловко, насколько позволяла негнущаяся нога, придвинулся ближе.       — Я говорил себе, что ты наверняка изменился, — не к месту ответил он, — что стал таким же, как остальные. Не мог не стать, жизнь не могла и по тебе не проехаться.       Он гладил Антона по щеке и говорил загадками. Все сказанное казалось кусочками мозаики, которую кто-то перемешал и разом высыпал Тохе на голову. И как он мог проанализировать хоть что-нибудь, когда Матвей был так близко?       — Мне казалось, что я раскусил тебя, — продолжал тот.       Теперь они сидели, почти касаясь друг друга носами. Антон чувствовал его дыхание на своем лице, и, кажется, у него кружилась голова.       — Сначала в больнице. Потом здесь. Но я ошибся. И знаешь, что?       Антоха вопросительно замычал — единственное, на что он был способен, млея от нежданной близости.       — Ты очень правильный. Настоящий. Только дальше своего носа ни хера не видишь. И никогда не видел.       — Никогда? — ясности сознания хватило на то, чтобы опешить.       — Никогда, — подтвердил Матвей, касаясь его губ сначала легко, пробуя, а потом все настойчивее и тверже, утягивая за собой.       Он откинулся на кровать, потянув Антона на себя, и тот едва успел выставить руки, чтобы не рухнуть сверху. А потом его мир схлопнулся до одной комнаты и одного человека.       Матвей был везде, его было много, но все равно недостаточно. Полы халата разъехались, открывая доступ к бесконечной и голой коже. Хотелось слопать его целиком. Антон осторожничал, чудом помня и о чувствительных шрамах, и о фиксаторе. Только это как будто лишь сильнее распаляло Дикого. Он схватил Антоху за загривок, оттягивая волосы.       — Тебе повезло, что у меня на колене эта хрень, — сбивчиво зашептал он, — а то бы я на тебе живого места не оставил.       Антон навис над ним на вытянутых руках, зажав между бедер здоровую ногу. Он мотнул головой, стряхивая с затылка цепкие пальцы. Потянулся к Матвею, а когда тот подался навстречу, целясь в губы, увернулся.       — Нет, это тебе повезло, — горячо заверил Тоха, назидательно прикусывая его то за подбородок, то за тонкие раскрасневшиеся губы, — это я бы на тебе не оставил, понял?       Матвей даже не улыбнулся — оскалился, издав тихий смешливый звук. Антон проглотил насмешку в буквальном смысле, затыкая его рот языком.       Он не любил ни откровенно доминирующих партнеров, которые принимали его сдержанность за слабость, ни тех, кто манерно хлопал ресницами, бесконечно ожидая активных действий от него. Тоху заводило неоспоримое равенство, добровольное и осознанное равновесие. Баланс.       И Матвей чудесным образом сочетал в себе это все и даже больше. Их общение постоянно напоминало перетягивание каната, и даже сейчас Дикий откуда-то знал, когда нужно поднажать, а когда — дать поднажать Антону. Он перестал вести, уступая и отдаваясь, и Тоха не остался в долгу. Сползал все ниже и ниже, целовал шершавый кадык и выступающие косточки, посасывал твердые бусинки сосков, зализывал родинки, вдыхал молочный запах кожи и геля для душа, и чего-то еще. Наслаждался восхитительно напряженным телом под собой, смакуя каждый сантиметр. А Матвей нетерпеливо ерзал, вскидывая бедра и пытаясь потереться об него. И у Антона голова шла кругом, когда под его губами то каменел, то ходил ходуном и без того впалый живот.       — Ну же, Антоша-а… — почти захныкал Матвей, настойчиво спихивая его еще ниже, — давай, ну…       Нутро скрутило в сладкий узел — он и не знал, что Дикий может звучать вот так. В паху стало так тяжело, что он едва мог воспринимать что-то кроме этого голоса, и этих слов, и этого мужчины.       И Антоша дал. Потянул резинку трусов и разом заглотил как есть. Скользко и солено, и совсем не красуясь. Играть не хотелось, он мог только брать и давать, и порядок уже не имел значения. Матвей схватил его за голову, сжимая тисками и задавая желаемый темп. Тоха и не пытался вывернуться, послушно скользя ртом. И старался опуститься пониже, взять поглубже, лишь бы все сделать правильно — так, как хотелось Матвею, и вдруг стало очень нужно ему самому.       Глаза слезились, подбородок взмок от слюны, воздуха не хватало. Только подумалось, что долго он так не протянет, как Матвей начал сбиваться с ритма, глухо и коротко замычал, и Антон ощутил характерный горячий вкус.       Наконец он смог вдохнуть полной грудью, утирая набежавшие слезы и глядя вверх, на лицо Дикого. И рассмеялся. Тот, тяжело дыша, раскинул руки и лежал с таким блаженным видом, что посоревноваться с ним могли бы только заядлые опиоманы. Услышав хихиканье, он приоткрыл глаза.       — Что ты ржешь? — добродушно спросил он, ероша Антону и без того торчащие во все стороны волосы. — Ты вообще знаешь, сколько я этого ждал?       — Двенадцать лет? В Азкабане? — весело морознул Тоха, подбираясь поближе.       Он сжал сквозь тонкий трикотаж ни разу не опавшую, а уже болезненную эрекцию, и Матвей отследил этот жест цепким взглядом.       — Ничего ты не знаешь, Джон Сноу, — в тон ответил Дикий, заваливая его набок и забираясь рукой сразу в белье.       Они неловко и кособоко сплелись, прижавшись друг к другу. Из-за ограниченной Матвеевой подвижности изобразить что-то ортодоксальное не удавалось, но сейчас это никого не волновало. Антон судорожно двигал кулаком, а Матвей то принимался поощрять его, обдавая горячим шепотом, и тискал круглую задницу, то оглаживал ложбинку меж ягодиц, щедро сопровождая это такими обещаниями, что от предвкушения поджимались даже яйца. А когда сладкоголосый мерзавец вздумал дразниться, забираясь пальцами все дальше, Тоха увидел звезды и на пике едва не прокусил Матвею губу.       Тишину нарушал только стук собственного сердца и свое же сбившееся дыхание. Матвей теребил волосы на Тохином затылке, а сам Антон уткнулся ему в бритую подмышку и хекал, хватая ртом воздух. Молча офигевая от того, какой гигантский шаг они только что сделали. Казалось бы, всего несколько недель назад он мечтал во сне и наяву о своем неприступном друге, и вот только что уже ублажал его ртом. Недолго, но все же.       — Подумать только… — Тоха театрально вздохнул, не открывая глаз и не меняя положения.       — Что такое?       — …мужчина из моих грез оказался скорострелом.       Дикий затрясся от смеха, сложив руки на животе и выгоняя Антона из его укрытия.       — Не поверишь. Та же тема, — хихикая, сообщил ему Матвей. — И двух минут не продержался!       Тоха вытянулся на боку, подперев голову кулаком.       — Ну, положим, было больше, чем две, — возмутился он.       — …даже уговаривать не пришлось!       — А сам-то? А тебя-то! Как накинулся!       — …показал, так сказать, бесплатное превью… — продолжал гоготать Матвей.       Антон решил, что комедию пора заканчивать.       — Иди в задницу, — рубанул он.       Дикий замолчал, замерев, и захохотал еще громче. Тоха закатил глаза, но и сам не отставал. Въехал лбом ему в плечо и трясся от беззвучного смеха. И вдруг спохватился, резко вскинув голову.       — Матвеич? Ты как? — внимательно оглядел вытянутую на матрасе ногу, ища признаки дискомфорта или боли. — Как себя чувствуешь?       — Жить буду, — кивнул тот, потирая бедро.       — Хочешь чего-нибудь?       Дикий по-хозяйски закинул руки за голову и устроился поудобнее.       — Чаю хочу горячего. С сахаром.       Антон молча принял к сведению, лениво потягиваясь. Вылезать из теплого логова не хотелось, но его никто не тянул за язык.       — И чтобы два пакетика, — продолжал давать указания бесстыдник.       Тоха скривился:       — Сколько можно эту бурду лакать? Я же принес нормальную заварку. Сейчас сделаю все как надо, и не бухти мне тут, — заранее пресек он любые возражения.       С чаем он возился недолго, но когда вернулся в спальню, Матвей уже дрых. Прямо как есть: в распахнутом халате, со съехавшими вниз трусами. И с подсохшими Тохиными художествами на белеющем в полумраке животе. Ядовитую ремарку про типичного мужика пришлось проглотить — аудитория уже видела третий сон и оценить явно не могла.       Он не проснулся, ни когда Антон вытирал его влажным полотенцем, ни когда поправлял простыни и одеяло. Ни даже когда Тоха умостился рядом, поколебавшись. Их с Матвеем отношения совершили крутой вираж, закрутившись в еще более непонятный узел. Одни после таких мероприятий уже планируют совместный отпуск, а другие вежливо интересуются, вызвал ли ты такси.       По всему выходило, что Матвей не был так уж индифферентен к нему ни сейчас, ни тогда, в юности. Нереализованное увлечение футболом Антоха вспоминать не любил. Про то, что отец был не самым последним человеком — старался лишний раз не говорить. А про интрижку с Виталиком и подавно. Тому действительно пришлось уйти из фирмы. Начальник охраны, соблазнивший несовершеннолетнего сына собственного босса, не вписывался в общие представления о порядочности и мужской чести. Отец, кажется, так и винил бывшего подчиненного за то, что Тоха был совсем не по девочкам.       Матвей, получается, знал все это, а может, и куда больше. Каким-то образом стал сторонним наблюдателем Антохиных местечковых драм. И все равно просто взял и исчез после выпускного, так и не сказав ни слова. А при случайной встрече много лет спустя, сделал морду кирпичом.       Еще больше вопросов.       Антон придвинулся поближе, глазея на ровный профиль спящего, и даже погладил пальцами спинку его носа. Обхватил поперек живота. Так сон его и сморил.

***

      Морально он был готов ко всему. Проснуться от томного шепота и нежного поцелуя. Наткнуться на виноватый, полный неловкости и сожаления взгляд. Воображение не скупилось на вероятные сценарии, но ни один из них не подразумевал пробуждения от побоев.       Матвей шуранул его прямиком в солнечное сплетение, и Антон дернулся, едва не улетев на пол. Резкая боль и тянущий вакуум чуть повыше живота как нельзя лучше привели его в чувство. Он вскинулся, щурясь от яркого света, — вчера они забыли закрыть шторы.       — Антоха, будильник где? — фурией прошипел Матвей, снова целясь ему под дых, — ты будильник поставил? Сколько времени? Мы проспали? Проспали!       Он был заспанный, с красным отпечатком на щеке, в расхристанном халате. Донельзя уютный и по-домашнему уязвимый. Но буравил Антона таким взглядом, что сентиментальные поползновения явно следовало оставить до лучших времен.       Антон принялся шарить рукой под подушкой, затем по тумбочке в поисках телефона.       — Ты зверь, Матвеич, — жалобно простонал он, потирая глаза, — натуральный зверь.       Матвей не ответил. Уже успел подняться с кровати и делал попытки метаться по комнате. Вернее, нервно дергался из стороны в сторону в пределах нескольких квадратных метров, грохоча костылями.       — Су-ука… — с чувством протянул Дикий, глядя на экран, — одиннадцатый час… Сказали же, к восьми прийти!       Он уставился на Антона, а тот открыл рот, имитируя немую рыбину.       — Мы… Я… — пробормотал Тоха, садясь на кровати и зачем-то прикрываясь одеялом, — совсем из головы вчера вылетело…       Он оценил убитый Матвеев взгляд, нервно закушенную губу и попытался воззвать к голосу разума:       — Ну не оставят же тебя с этой штукой, правильно?       Дикий не ответил, но, кажется, побледнел.       — Собирайся, — коротко велел он, бросая в Антона его вчерашнюю футболку.       И торопливо пошкандыбал прочь из комнаты.       Матвей, очевидно, драматизировал и умудрился завести даже не склонного к бесполезной нервотрепке Антона. Глядя, как Дикий, обжигаясь, глотает раскаленный кофе, Тоха чуть было сам не обварился кипятком.       — Давай рассуждать логически, — уверенно произнес он, — наверняка поставят в конец очереди на сегодня. Смертельно? Нет. А может, вообще другое время выдадут…       — Ты хочешь, чтобы я еще неделю с этим «испанским сапогом» таскался? Вот уж спаси… — Матвей вдруг осекся, так и не договорив. И с ужасом уставился на чашку. — Мне же сказали, ни пить, ни есть… А я… А наркоз?..       Посуда громыхнула по пустой раковине, а сам Матвей трагически схватился за голову.       — Ну что ты? — сочувственно протянул Антон, трогая его за руку, — не убивайся так, Матюша…       Матюша в ответ так сверкнул глазами, что Антон поспешил ретироваться в ванную. Взъелся ли Дикий конкретно на него за уменьшительно-ласкательное или переживал из-за обстоятельств в целом — предстояло уточнить. Но и в ванной покоя Антону не было. Бытовой садист нагрянул следом и застал его за попыткой уложить пенкой волосы.       — У нас нет на это времени, — процедил он, бесцеремонно выключая свет и выкуривая Тоху, с мокрой от укладочного средства головой, в коридор.       О необходимости погладить брюки, Антоха решил даже не заикаться. Рявкнул бы на нервного индивида, но вид у того был настолько несчастный, что добивать страдальца не поднималась рука.       В машине Матвей расположился на своем привычном месте на заднем сиденье, вытянув ногу, и с какой-то неотвратимой тщательностью и сосредоточенностью провожал взглядом каждый светофор и поворот. Антон вел внутренний монолог о возможном развитии событий, и по всему выходило, что ничего непоправимого и правда не произошло. Но настроение Матвея передалось и ему, так что к больнице подъехали, накрутив себя до чертиков.       И тут Антона ждал очередной неприятный сюрприз. С Матвеем его не пустили.       — На двери у нас что написано? — скучающе поинтересовался двухметровый медбрат, вальяжно почесывая бороду.       — Что? — отвлеченно брякнул Антоха, глядя, как санитарка дальше по коридору, активно жестикулируя, пытается усадить Матвея в кресло-каталку.       Тоха чуть не поперхнулся. Дикий же ненавидит медицинские приблуды, которые ставят под сомнение его самостоятельность. Он даже костыли на дух не переносит!       — …а там написано: с пятнадцати тридцати до девятнадцати ноль-ноль в будние дни, — беспощадно вещал страж порядка, — и с одиннадцати до девятнадцати по выходным.       Он поднял глаза на здоровенного детину, с ужасом осознавая, что его поблажки в местном распорядке, кажется, обнулились. И еще то, что оборону, в лице этого амбала и бойкой бабки с каталкой, ему не пробить.       — Я мог бы помочь… — он кивнул на оказывающего достойное сопротивление Матвея.       Тот опирался на костыли и что-то живо объяснял санитарке, потряхивая головой.       — Разберемся, — философски отозвался медбрат.       — А вещи? — упавшим голосом спросил Антон, указывая на сумку.       Великан молча забрал немногочисленные пожитки, и Тоха, заламывая руки, переводил взгляд с него на Матвея, который семенил прочь в сопровождении все той же бабульки.       — А как же теперь… — растерянно начал Антон. — Мы ведь опоздали, пропустили время. Как теперь с операцией?       — Разберемся, — повторил медбрат и был таков.       Тоха потоптался возле лифта, рассеянно глядя вслед удаляющейся троице. С самого утра все складывалось сумбурно и совсем не так, как он планировал. Они даже не успели попрощаться! Много недель Матвей был неоспоримой константой его жизни. Работа, распорядок дня, быт — все было подстроено под его нужды и процедуры. А теперь Антон остался один посреди коридора и… Не знал, как ему быть.       Возвращаться в квартиру без ее хозяина казалось неправильным.       На работе его никто не ждал, он сам выпросил удаленку до конца месяца.       По всему выходило, что пора идти к себе домой. Там в шкафах хранятся только его вещи. Холодильник не заполнен едой на двоих. В ванной на полочке нет чужих бритвенных принадлежностей.       Антон нажал кнопку лифта.       Жизнь, кажется, стремительно возвращалась в привычное русло. Только это совсем не радовало.

***

      Антоха зевнул. Разговоры о чужих родственниках навевали на него скуку, но Леха все не унимался.       — Нет, ты представляешь? — бушевал он, размахивая руками и норовя отправить в импровизированный полет сложенные в аккуратные стопки черные и красные фишки. — Это моя, говорит, жизнь, и ты мне не указ! О как!       Сергей крякнул.       — Нет, а чего ты хотел? — он взмахнул рукой, сверкая массивными кольцами. — Ты ж парня затюкал окончательно. Продыху ему не даешь, как будто он… эта…       — Он мой брат! — пробасил Леха.       Серега пощелкал пальцами в поисках аналогии.       — …принцесса на горошине, — выдал он.       Антон вымученно вздохнул и потянулся к нераспечатанной бутылке с янтарным содержимым.       — Стаканы забыли, — пробормотал, поднимаясь с места.       Очень уж хотелось свалить подальше от препирающейся парочки. Леха вообще никогда заткнуться не мог, а Сергей в его присутствии из штанов вон лез, лишь бы перетянуть одеяло на себя и продемонстрировать первенство.       В коридоре он проверил телефон. Ни звонков, ни сообщений. Вчера Матвея все-таки прооперировали, но в палату Антона не пустили — Дикий тяжело отходил от наркоза. Тоха дал себе слово, что завтра прорвется к нему, чего бы это ни стоило.       Грустно попялился в зеркало, поправляя стрижку. Одно радовало: двое в гостиной горланили так, что на него никто не обращал внимания. А он ведь весь извелся. И это было даже смешно: Матвей не ребенок, а вполне себе взрослый человек. И не абы где, и не абы с кем. За ним наблюдают, вокруг полно специалистов.       Только все бесполезно. Тоха ободрал себе всю кутикулу и, как одержимый, каждые пять минут таращился на телефон.       Еще один участник их дружеского сабантуя и по совместительству нынешний Лехин интерес нашелся на кухне.       — Стаканы, — пояснил Антон, облокачиваясь о дверной косяк и наблюдая, как ладный блондин возится с закусками.       Если верить Сергею, этот волоокий красавец в прошлом то ли бухал по-черному, то ли вообще кололся. Вполне себе в Лехином духе — каждая новая пассия оказывалась несчастнее предыдущей. И непременно с трагической судьбой. Он словно нарочно собирал коллекцию сирых и убогих.       Антон не осуждал, но уж точно не понимал такого подхода.       Мимо прошмыгнул сам Леха, немаленькой массой оттеснив Антона прочь из дверного проема в коридор. Он что-то шепнул своему блондинчику, и тот улыбнулся, расставляя на подносе обещанные стаканы.       — Льда принесите! — рвал глотку Сергей, не выходя из гостиной.       Тоха озадаченно потер затылок. Он всегда тяготел к успешным и видным мужчинам, которыми и увлечься не стыдно. А сейчас… А теперь? Обхаживал парня, забинтованного по самую шею. У которого впереди не финансовые и карьерные подвиги, а много месяцев лечебной гимнастики или бог знает чего еще. Совсем не Антонов типаж. И все равно он запал на Матвея. Да так, что ни спать, ни есть. Еще и сны эти дурацкие, фантазии романтические, как у влюбленной школьницы.       Мысль эта прогремела над его головой майским громом и, взорвавшись шаровой молнией, разделила день на «до» и «после». Одновременно простая и логичная, но при этом настолько сложная, что ни разу даже не приходила ему в голову.       Пораженный, он не видел ни шушукающуюся парочку перед собой, ни подобравшегося сзади Сереги.       — Прием, как слышно? — кто-то хлопнул его по спине. — Задумался о чем?       Антон часто-часто заморгал, рассматривая поднос с закусками, который почему-то держал. Он даже не заметил, как и кто его всучил.       — Скорее, о ком, — масленым тоном вдруг протянул Сергей, по-матерински приобнимая его за плечи, — у нашего Тошеньки новый жеребчик. Немного стреноженный… А так очень даже.       Леха хохотнул.       В дверь зазвонили. Наконец объявился последний участник сегодняшней карточной встречи, а Антон так и стоял, словно пришибленный. Мужчины загалдели в прихожей. Хлопнула дверь. И Тоха молча потащил свою ношу в комнату.       Враз стало не до Сергеевых подтруниваний. Наконец ему вручили необходимый кусочек головоломки, и все стало на свои места. Сделанное открытие едва умещалось в груди и норовило соскочить с языка. Тоха улыбался — хотелось поделиться этим чувством со всем миром!       Но главное, конечно, с Матвеем.       Телефон пиликнул, и Антон дернулся, едва не наскочив на угол стола и чудом не вывернув поднос.       «Живой, — писал Дикий, — если хочешь, завтра в 11».       Всегда — с Матвеем.

***

      Он не пытался впечатлить Дикого. Вовсе нет. Просто на кой-то ляд влез в брюки, которые так обтягивали все самое важное, что фантазировать уже было некуда. И с самого утра рванул к знакомому барберу: приводить в порядок непослушный хайр. И теперь стоял во всей красе, благоухал одеколоном и сиял свежевыбритыми височками, чувствуя себя сентиментальным идиотом. Потому что когда их взгляды наконец встретились, воздуха стало катастрофически мало.       Палата ничем не отличалась от предыдущей. За исключением разве что количества занятых коек и копошащихся родственников. Антон только сейчас понял, как же им повезло в прошлый раз — он и не знал, что в часы посещений может быть такой аншлаг.       Матвей полулежал на дальней кровати и внимательно отслеживал Антоновы перемещения. Скользнул взглядом и по свежей стрижке, и по тщательно подобранному аутфиту. Только не сказал ничего, мерзавец. Тоха присел на краешек табуретки, неловко сгрудив типичные витаминные гостинцы на коленях.       — Ты пришел, — просто констатировал Матвей.       — Пришел, — Антон кашлянул, — как ты устроился? Как нога?       Они обменивались типичными для ситуации репликами, соблюдая целомудренную дистанцию. Не было и следа привычной нетелесной близости. Как будто вместе с новым визитом в больницу обнулились не только выданные персоналом бонусы, но и что-то между ними.       Хотелось протянуть руку, дотронуться. Вспомнить, каково это, касаться этих тонких губ. И рассказать самое главное.       Но вокруг толпилась куча народу, кто-то надрывно кашлял в коридоре, шуршали пакеты, отдаленно играло радио. И Антон понял, что разговор, который он столько раз проигрывал в голове, откладывается на неопределенный срок. Единственное, что позволил себе — незаметно сжать ладонь Матвея в своей, когда отдавал пакет с фруктами.       Но тот даже не успел ответить на этот маленький, интимный жест. Откуда-то прямо к койке телепортировалась знакомая по прошлому стационару медсестра и велела садиться.       Она учила Дикого нарочито медленно сгибать и разгибать колено, поддерживая под голень. Антон коршуном отслеживал каждое движение.       — Секунд на десять задержите, — решительно распорядилась девушка, — больно быть не должно. Терпеть не надо. И обратно. А теперь заново. Пока не устанете, понятно?       Матвей сосредоточенно выполнял нехитрые упражнения, которые для здорового человека выглядели пародией на физическую нагрузку. Но на висках у него выступила испарина. И Тоха поймал себя на том, что начинает дергаться на ровном месте.       — А когда он сможет ходить? — спросил он, больше для того, чтобы отвлечься.       Медсестра смерила его строгим взглядом.       — Это вам врач расскажет, — серьезно пояснила она, — но обычно полноценную нагрузку на конечность разрешают не менее чем через два месяца. Давайте-ка посмотрим, есть ли отек под повязкой…       Поймав Тохин паникующий взгляд, поспешила успокоить:       — Это нормально, — уже мягче проговорила она, возясь с бинтами, — через пару недель все сойдет. Ну что, еще один подход? Или хотите передохнуть?       Матвей упрямо мотнул головой. Медсестра вдруг посмотрела прямо на Антона.       — А вы что стоите? Помогайте, ну?       — Я? — от неожиданности вытаращился Антон.       — А кому я это все объясняла? Вы зачем еще родственником назвались? — прямолинейно поинтересовалась она. — Домой его кто повезет? Я, что ли?       Она, не церемонясь, ухватила Тоху за запястье и уложила его ладонь Дикому на голень.       — Нет, я, конечно, могу. Не каждый день такие пациенты симпатичные у нас бывают, — она продолжила давать нехитрые инструкции, — а вторую под колено. И поддерживайте. Давить нельзя, он должен сам. Вот так, видите? Ничего сложного. Если будут вопросы, вы их запоминайте. После обеда к вам физиотерапевт зайдет, он уже подробнее объяснит.       Удовлетворенно понаблюдав за действиями Антона, который держал чужую ногу, как хрустальную вазу и даже боялся неверно вздохнуть, медсестра улыбнулась Дикому. А тот взял да подмигнул ей, игриво сверкнув глазами.       Благо челюсть у Антона была своя, не вставная, а не то непременно бы выпала из раскрытого от удивления рта. Он не знал, что поразило его больше. То, что Матвей в принципе умеет флиртовать, или то, что он занят этим прямо сейчас.       — Вижу, ты идешь на поправку, — медленно проговорил Тоха, раскорячившись на полу у кровати и продолжая поддерживать перевязанное колено, — и настрой у тебя боевой, да?       — А чего мне грустить? — ухмыльнулся Матвей. — Красивые девушки мне комплименты делают. Брат вон какой обязательный, навещает. Ногу согнуть могу наконец-то. Не жизнь — малина.       — Малина, да уж, — буркнул Антоха, глядя на очередной обмен кокетливыми улыбочками.       Вот тебе и Матюша, черт лукавый! Об этой его ипостаси Тоха и не подозревал. И все равно рассмеялся. Смотреть на ожившего после удаления штифтов Дикого он мог бесконечно.

***

      Время до выписки тянулось как резина. Десять дней казались десятью неделями, а то и месяцами. Матвей бойко сражался с собственным телом, отвоевывая утраченную на время самостоятельность. Тохина помощь стала ему не нужна, и их встречи носили скорее болтологический характер.       Антон несколько раз пытался поднять волнительную тему, но ему откровенно не везло. То общительный сосед по палате лез со своими сентенциями, то Дикого забирали на лечебную гимнастику. Один раз он попытался поговорить с ним, вытащив в курилку. И даже успел подсесть поближе и, волнуясь как пятиклассница, заглянуть в глаза.       — Матвей… — начал было Антон.       И хоть голос его звучал твердо, колено почему-то дрожало. Но в этот самый момент в отведенный под табачные нужды закуток нагрянул шаркающий тапками дед.       Тоха не сдержался. Зажал пальцами переносицу и с чувством прошептал:       — Вот дерьмо…       Дикий заржал. Как будто их только что не обломали самым жестоким образом. Такому безупречному спокойствию можно было только позавидовать.       Антон медленно отнял руку от лица. Внутри все похолодело.       А что, если… Что, если его хваленый дзен никак не связан с уверенностью в себе и Антоне? Что, если он просто… Как это говорится по-научному? Закрыл гештальт. Потискал бывшего одноклассника, разобрался с детскими травмами, перевернул страницу. И все. Adios, amigo, не поминайте лихом!       Тоха покосился на Матвея, который вертел в руках электронную сигарету и листал на телефоне какую-то мутотень. Так ведь и не поймешь, что думает. Скрытный, зараза, и себе на уме. А стоит оказаться поблизости кому чужому, так вообще закрывается на десять замков, хрен достучишься.       Той ночью Тоха отпустил себя. Не боялся быть уязвимым, порывистым и даже смешным. И Матвей, кажется, тоже. Ближе и честнее него у Антона никогда и никого не было. А сейчас, глядя на задраившего все ментальные люки товарища, он думал, не привиделось ли ему все это?

***

      Дикий уже успел проковылять дальше по коридору, тяжело опираясь на медицинскую трость, а другой рукой о стену. Антон замер, топчась на пороге, но все-таки шагнул следом. Он нес большую спортивную сумку с вещами Матвея, а еще зачем-то прихватил рюкзак с собственными пожитками, который так и возил в машине с тех пор, как ему не позволили остаться в больнице.       Сейчас он снова чувствовал себя гостем. Чужаком на пограничной территории. Как будто не было тех недель вместе и того неловкого разговора в ночь перед операцией, который оставил больше вопросов, чем дал ответов. И того, что случилось после.       Необходимость расставить все точки над и, прояснить вдоль и поперек и по всем фронтам, улеглась поперек спины тяжелым грузом. Давно стоило сказать Матвею все как есть. Три слова, которые прожигали дыру в воображаемом кармане. Он не особо помнил, говорил ли это кому-нибудь раньше. Скорее да, чем нет. Невозможно дожить до тридцати трех, ни разу не признавшись в любви. Наверное.       Просто три слова. Как оторвать пластырь с болячки, раз и все. А дальше… Что бы ни случилось потом, все лучше, чем мучиться неведением.       Он остановился, опустил сумку на пол. И не стал разуваться или снимать пиджак. Матвей обернулся, оценив ситуацию. Грузно облокотился о стену, глядя на Антона без вызова или обиды. Спокойно. Нейтрально.       — Не зайдешь? — так же ровно поинтересовался он.       Антон, кажется, даже не дышал.       То, что они встретились столько лет спустя, уже во взрослой жизни, было каким-то чудом. Еще невероятнее казались обстоятельства этой встречи и все то, что случилось после. Антон не мог его потерять. Не сейчас, не после всего.       Он попытался сглотнуть, только горло почему-то свело.       — Я… — Антоха потер грудь, борясь с косноязычием, которое свалилось на него в одно мгновение как снег на голову, — я…       Матвей вопросительно приподнял брови, терпеливо ожидая.       — Ты уже все можешь сам. Без меня, — с горем пополам выдавил из себя Тоха.       Правда. Только не та, что Антон собирался сказать.       — И ты решил, что пора валить? — все так же спокойно отреагировал Матвей.       Антону казалось, что он уже угодил в преисподнюю, и рогатые паскудники режут его на части. Ни сами чувства, ни разговоры о них не были его сильной стороной. Он и не думал, что это может быть… Вот так.       Его потряхивало.       — Я не хочу уходить, — как на духу выдал он.       Матвею не понадобилось даже секунды, чтобы ответить.       — Так оставайся, — легко предложил он.       — На сегодня? — прошелестел Антон,       Дикий смерил его долгим взглядом, а потом тяжело вздохнул и поднял глаза к потолку, как будто там находился незримый источник мудрости и познания. Он привалился к стене, упираясь в нее головой. От его характерного взгляда тело пробирал электрический импульс, а пальцы на ногах поджимались. Дикий смотрел на него и смотрел, и смотрел. Разглядывал как диковинку в витрине или, может, заковыристый экспонат на модернистской выставке.       — Сколько нам было? Шестнадцать? Семнадцать? — медленно выдал он, рассуждая вслух. — Что вообще я тогда понимал? Что знал? Просто возраст такой, когда пора. И все.       Он протянул Антону руку, и тот сделал пару шагов навстречу. Матвей тронул его плечо, провел вниз, сжимая запястье, а потом переплел их пальцы.       — Ты не представляешь, сколько раз я пытался выкинуть тебя из головы, — доверительно понизив голос, сообщил он, — и сколько раз я пугался, что мне это действительно удалось.       Дикий поднес их руки к своему лицу и прижался шершавой щекой.       — А потом ты вдруг оказался у моей кровати. Как Мать Тереза, с этой своей помощью. Весь из себя правильный, — он тихо хохотнул, не отнимая ладоней от лица, — а я в таком нелестном положении. Сплошной облом. И позорище. Хотел, чтобы ты ушел.       Антон втянул носом воздух, чтобы как-то унять пульс, который радостно зашкаливал. Не помогло. Он наклонился, прижимаясь своим лбом ко лбу Матвея. Оба, не сговариваясь, перешли на шепот.       — Нельзя сказать, что ты приложил для этого мало усилий, — подколол Тоха.       Дикий зубасто ухмыльнулся. Отросший ежик на голове топорщился по бокам и вдоль рубцов. Трехдневная щетина не добавляла образу свежести, а мешковатая футболка, в которой Матвей вернулся из больницы, и подавно.       Антон не мог перестать смотреть на него. Казалось, что во всем мире ему не отыскать кого-то и близко похожего на этого человека.       — Значит, я остаюсь?.. — полувопросительно сказал он, потираясь кончиком носа о Матвееву переносицу.       Тот снова засмеялся.       — О, Антонио, святая наивность, — Дикий назидательно цокнул языком, — неужели ты думаешь, что у тебя есть другие варианты? Что я снова самоустранюсь еще на десять с лишним лет?       — Даже не думай так делать, — просто сказал Тоха, больше не сдерживаясь и улыбаясь вовсю.       Матвей критически хмыкнул.       — Ну не зна-аю, — нарочито вяло протянул он, — как-то я ожидал от тебя большего энтузиазма…       — А как тебе такой аргумент? — Антон наклонился к нему и шепнул на ухо: — Матвеич, я втрескался в тебя по самые уши.       Он прихватил Дикого зубами за мочку, и тот не стушевался. Тут же схватил за пояс, прижимая к себе. Пальцы, без промедления, поползли под пояс брюк, пробираясь к незагорелым частям тела.       — Э, нет, дорогуша, — запротестовал Антон, — ты мне обещал, что будем меняться. Так что давай-ка готовься подавать пример.       Рука на его заднице замерла.       — Да? — искренне удивился Матвей. — Когда это я успел?       — Это был сон, — улыбнулся Антон, — но очень реалистичный. Так что…       Он поиграл бровями под скептическое Матвеево фырканье и подался вперед, когда тот потянулся к нему. Их губы встретились, и это было самое правильное, что случалось в Тохиной жизни.       Теперь он точно знал, что у них будет все. И разговоры, и походы, и долгая реабилитация, через которую они обязательно пройдут вместе, и вечера вдвоем, и ночи, и завтраки. Все будет поделено на двоих.       Но это все потом. Потом.       Он прижался теснее, потираясь об очень явное свидетельство ответного желания.       — Только если в качестве жеста доброй воли, — прошептал Матвей, ловя ртом тихий стон, который Антон не сумел сдержать.       А сейчас…