Записки бесцветного игрока

      Николь покосилась на пачку из личных дел, угрожающе висящую на столе и рискующую в любой момент развалиться.       Вот чёрт.       Быстро сбегав к Накагаве (который, как главнейший и «наипа-а-ачтеннейшшший» из сотрудников ФБР заслуженно обладал собственным чайником) и заварив кофе, она всё-таки, пусть и через зубовный скрежет, начала проверять скинутую ей макулатуру.       Вообще-то Николь работала здесь лет так семь. Перспективы карьерного роста для следователей по образованию были неплохими, но даже тут ей досталась роль белой вороны в костюме горничной: крайне редко ей отдавали какие-то действительно интересные дела. Девяносто процентов времени она усердно копалась в макулатуре и попутно развивала кофеиновую зависимость — потому что тащить пакетики чая на работу запарно, а кофе откуда-то брался сам и всегда был на столе.       Конечно, интересно, кто это так мило за ней втихушку ухаживал, но это дело Николь решила приберечь на тот случай, если однажды от скуки сойдет с ума.       Химия. Химическая аналитика и криминалистика в одном флаконе — вот зачем она оказалась тут. Приходилось твердить это как мантру, особенно при появлении в базе дел с убийствами огнестрельным оружием.       Как просто. Бах — и ты убил человека, в аду тебе уготовлен отдельный котел. Даже не приходится думать, от чего эта жертва умерла, вариантов всего два — повреждение жизненно важных органов и кровопотеря. Ну или что-то совсем уж хитровыкрученное.       Три года назад Николь дали дело о серийных убийствах больных кардиопатологиями людей. Она чуть не заплясала от счастья, когда сама в аналитической лаборатории диктовала для отчёта заключение о смерти жертв из-за передозировки сердечных гликозидов.       Теперь эти несчастные старушки, умершие от собственных лекарств, казались сном из прошлой жизни.       Как они, наверное, были счастливы узнать, что умирают не благодаря банальному расстрелу, а в ходе спланированного отравления.       В кабинете у Николь на мониторе компьютера с тех пор висел обрывок бумаги, наклеенный на скотч, с повторённой двадцать шесть раз надписью «я люблю свою работу». Дома было отвергнутое продолжение этого текста: столько же раз было выведено «а значит, я люблю своих коллег, сочувствую жертвам и…». Эта часть висела на холодильнике по соседству с сувенирным магнитом из Калифорнии.       Была и третья часть, но она тогда сразу перекочевала в мусорное ведро.       Сейчас у Николь потребность повторять «я люблю свою работу» появлялась с интервалом в одну секунду. Работу-то любить легко, но не когда ты патологически ненавидишь думать о людях, убитых от огнестрельного оружия. От пистолетов, которые, мать их, причина чуть ли не всех смертей, которые бюро запихало в долгий ящик.       Мафия.       Они существовали и они оказывали ФБР очень приятную услугу, постоянно устраивая беспредел. То вырезая за ночь городские банды, то грабя банки, то ещё… что угодно, сама Николь от злости бы на них повесила и повышение цен на квартиры поближе к работе.       А сейчас они оказывали услугу Николь, маяча своими лицами на страницах личных дел.       Выйдя из своего кабинета в коридор и дойдя до тесной и приевшейся уже конторки стажёров, она окликнула сидящего прямо у двери:       — Вонг! Во-о-онг!       Вонг вышел, явив на свет вечно недоумевающую физиономию и волосы, завитые в причёску «воронье гнездо».       — Вонг, что натворила мафия? Или мы так, ностальгируем по нашему главному врагу, потому что целый месяц не происходило никаких финтов с их стороны?       Поморгав, собеседник ответил:       — Ничего они не натворили. Это спецназ с ними будет творить в ближайшее время при поддержке нашего отдела. Хотя я не знаю.       — Ну-ка поясни.       — Это всё, конечно, муть да слухи, но у них сейчас организация рушится. Босс умер.       Николь потребовалось переварить эту информацию.       — Это как он умер? Переворот против него устроили? Или у него просто случился инфаркт? Вот черт, а мы ведь так и не установили его личность…       — Да что там, мне откуда знать? Я сижу и роюсь в базе данных, ищу, кто умер за последнюю неделю. Может и узнаем, кто тут покойный король беспредела.       — Почему, — собеседница фыркнула, — даже у тебя работа интереснее, чем у меня?       — А что ты делаешь? Роешься в личных делах тех, кто подозревается в мафиозной деятельности?       — Хватит тянуть резину и забрасывать меня фундаментальными словесными конструкциями.       — А у кого я этому научился?       Секунда молчания — и вот они оба засмеялись.       Научиться Вонг мог и впрямь лишь у Николь: так уж вышло, что она, чересчур поздно оказавшись в сфере образования «легальных Шерлоков Холмсов», стала куратором для нескольких студентов. Для Вонга в том числе. И, пусть у него было имя, по привычке Николь им не пользовалась.       Зато, впадая в психическую нестабильность от вечной привычки этого парня задавать сплошные вопросы, навязала ему привычку говорить очень распространенными полными предложениями. На свою голову.       — А теперь серьезно, — Николь первой перестала хихикать, — мы что, планируем глобальную атаку на мафию?       — Я рядовой стажёр и я ничего не знаю, — Вонг, если отнёкивался, то отнёкивался с упорством стада баранов. — Может, конечно, если босс мафии действительно помер, сейчас они ослаблены. Это неплохая возможность, но воспользуется ли ей наш отдел?       Николь очень не хотелось это признавать, но да. Был риск того, что, даже если Нью-Йорк превратится в поле битвы мафии и ФБР, вот эти вот двое недомерков, Николь Джонсон и её приёмный сын с вечно вопрошающим взглядом, останутся в стороне.       Потому что… ничего. Потому что Николь любит свою работу.       Пусть эта работа с открытым презрением коллег, их ничем не подтверждённой уверенности в её тупости и слабости, эта работа с вечным перебиранием макулатуры под кофе, эта работа…       … эта работа её уже бесила до чёртиков. ***       Риккардо передумал насчёт того, что Вару может быть ангелочком, едва ли не через сутки после того, как этот ребёнок вообще оказался в его квартире.       Нет, внешне-то он очень даже мог напоминать ангелочка — причёсывайся он чуть чаще и под нос матерись чуть меньше.       Но в результате выяснилось, что Вару тот ещё любитель демонстрировать всем ту сторону, которую Риккардо бы очень не хотелось видеть.       Спустя двенадцать лет он уже и забыл имя человека, который отправился с ним передавать деньги на отмыв и умер спустя пять минут с конца встречи. Но, стоило Вару хлопнуть дверью у него под ухом или постучать пальцами о любую поверхность, Риккардо панически ожидал, что сейчас грянет выстрел.       История о том, что было после семейных посиделок с бутербродами, заслуживала больше места и в памяти, и в целом, но в результате забылась почти совсем.       Спустя три дня Риккардо, придя в отдел полиции с фальшивыми документами, сообщил, что нашёл пропавшего ребёнка. Покрутившись туда-сюда, его вместе с Вару отправили в тот приют с белыми стенами и вёдрами краски под деревьями.       Когда они выходили из машины полицейских, Вару, больно вцепившись в его руку ногтями, шепнул:       — Если ты сейчас затащишь меня туда навсегда, я вернусь к твоему дому и убью тебя первым, что попадётся под руку.       Риккардо тогда отмахнулся и, сказав нечто вроде «спасибо, но ты думаешь обо мне слишком хорошо», отнял руку и пошёл ко входу в здание, где их ждала заведующая приютом. (спустя годы он иногда смотрел на руку и видел, что следы от ногтей с того дня так и остались. три глубокие бороздки и две неглубоких, почти незаметных)       Ещё одна круговерть — и Риккардо сидит у неё в кабинете, обсуждает поведение Вару и выслушивает увещевания:       — Этот мальчик — сущая напасть! Он дразнит всех детей подряд, ни с кем не находит общий язык, портит наше имущество. Список его грехов очень длинный. Мы даже не уверены, что когда-то он заслужит прощение свыше. (спустя годы он узнал, что тот приют был благотворительно-католическим)       Тем было неприятнее вспоминать лицо этой заведующей, когда она услышала, что он хочет взять Вару под опеку. Оно так явственно искривилось от радости.       «Сущая напасть», пока они опять ехали на полицейской машине — уже домой, — сидел и молча пялился в одну точку на спинке водительского кресла, стоящего спереди.       После он проторчал дома в одиночестве (ну, как в одиночестве — в компании кастрюли непрогретых спагетти, которые Риккардо-таки научился варить) часов пять, пока его ещё неофициальный опекун оформлял в органах опеки все документы.       После консультации от Джокера, который с чего-то вдруг оказался юристом по образованию, Риккардо узнал, что за «опеку» ему будут платить, но также будут регулярно ходить проверять жильё на благоустроенность. Так что он решил не мучать ни себя, ни людей из органов опеки (которые вполне могли наткнуться на ружьё в его шкафу) и указал, что ребёнка он желает усыновить.       Заведующая приютом, приехавшая для передачи полномочий в Нью-Йорк, улыбалась как человек, которому спустя десять лет на воде и хлебе предложили на славу поесть в богатом ресторане. (как сволочь она улыбалась)       После Риккардо, вспотевший, усталый и нагруженный документами, лезущими из всех щелей, зашёл в квартиру и обнаружил Вару, с любопытством рассматривавшего то самое ружьё из шкафа.       Пропустив тот момент, что последние часы ребёнок потратил на обыск его жилища, Риккардо с пафосом объявил:       — Поздравляю! Отныне это — твоя официальная конура.       «Официальной конурой» для Вару квартира Риккардо прослужила лет семь. Потом сам Риккардо съехал жить в основную базу мафии, практически под крылышко босса (постоянно при этом повторяя, что это никому нахрен не сдалось и вообще неудобно).       Теперь «официальная конура» Вару была его собственностью на все сто процентов. Теперь это была квартира Вару, а не квартира Риккардо.       С самого своего счастливого усыновления Вару был из-под пинка отправлен в школу. Хотя вот как раз со школой особых проблем не возникло, потому что и Риккардо, и принимающий в воспитании ребёнка живое участие Джокер вбили в него этакий этический кодекс: бей, только если поймешь, что тебя хотят побить, оскорбляй сколько и кого хочешь, но в рамках не-обсценной лексики, вандализмом не занимайся и домашку делай хотя бы ради плюсиков, которые за нее ставят. Словами Джокера почти всё это выразилось в ёмкой фразе «просто не веди себя как мудила».       Весело было на этапе подбора фамилии.       Риккардо честно пытался узнать, почему вообще это чудо природы зовут Вару. Японец? Или просто это какой-нибудь язык древних ацтеков? Но имя было не суть важно, важно было отсутствие фамилии.       Когда разговор зашёл об этом — Риккардо по каждому вопросу интересовался мнением Вару и просто делал по-своему, если тот не мог сказать ничего внятного, — оба чувствовали себя неловко.       — «Вару де Карли» звучит как очень плохое название дуэта стриптизёрш.       — У меня нет идей для фамилий и я уже тебе об этом сказал. Мне всё равно.       — Если всё равно, — Риккардо чуть не взвыл от отчаяния, — скажи мне что угодно. Твои документы оформлены на имя Вару Марлена. Вару помрачнел мгновенно. Предсказуемо.       — Я не хочу носить фамилию этой овцы из приюта.       — Предложи любую другую. Только помни, что менять её ты не будешь… да хоть бы до конца школы.       Риккардо мог бы, конечно, сказать, что им всем придётся менять документы и лица вкупе с местом жительства, если деятельность мафии вдруг накроется. Но не стал. Он был не настолько оптимистичен.       Вару обещал подумать и спустя десять минут пришёл.       — Гринграсс. Как те салфетки со стола.       Риккардо не выдержал и завыл в голос.       — Салфетки? Салфетки, чёрт, серьёзно?!       — А почему нет? Это же просто «зелёная трава»? Чем идиллически-тупее, тем лучше. И я люблю зелёный, — последнее, очевидно, должно было стать прямо-таки железобетонным аргументом.       Риккардо решил плюнуть и указать в документах фамилию Гринграсс якобы в честь покойной бабули Вару.       Счастливый обладатель салфеточной фамилии теперь шёл в школу. Очевидно, рвать образовательную индустрию.       … и всё это было уже очень давно.       Вару сросся с Риккардо и Джокером, как будто их всех скотчем друг к другу примотало. Это меньше всего на свете напоминало союз ребёнка и родителей — хотя бы потому что Джокер вёл себя как психически нестабильная няня с приступами актёрского драматизма. Потому что Риккардо не мог понять, в чём разница между тем, как вести себя с ровесниками и с кем-то помладше. И потому что Вару всегда предпочитал демонстрировать, что он умнее и хитрее всех на свете, умаляя свои очки типичного ребёнка.       Они чисто физически не могли срастись в какое-то полноценное объединение, но продолжали держать контакт и вполне комфортно общались.       На почве общей втянутости в дела мафии, в основном.       Криминальная деятельность Риккардо никогда не скрывалась от Вару. Не потому что Риккардо хотел втянуть его.       Совсем нет.       Джокер мог обломаться, потому что Вару мог ещё раз взять оружие в руки только через труп Риккардо — а по его скромному уверению, у Вару бы не хватило силёнок забить опекуна незаряженным ружьем или ещё чем-то тяжёлым. Стрелять из того же ружья нельзя, учитывая, что магазин пуст.       Если верить мисс Марлен (она же «овца из приюта»), Вару родился семнадцатого мая тысяча девятьсот девяносто шестого года. То есть — ага, ему было неполных семь на момент встречи с Риккардо.       Сейчас уже был две тысячи одиннадцатый год. ***       Габриэль, когда шёл на следователя, думал явно не головой.       Он вообще-то подавал документы много куда, но именно на следовательский подавал с подачи Николь. Николь, которая была его куратором, была на семь лет старше и все еще звала его по фамилии.       И Николь, которая твердила, что любит свою работу, но при этом постоянно через улыбку скрежетала зубами.       Габри видел. И постоянно пытался спросить, но получал только «говори распространенными повествовательными предложениями».       И это было тоже довольно-таки больно.       Хоть и не так больно, как если бы он лучше чувствовал, как неприятно Николь ходить на свою работу и заниматься своим делом.       В некотором смысле это было не так уж плохо. Но Габри хотелось бы помочь.       Чем-нибудь.       В результате вышло так, что за этот же самый день он, с точки зрения руководства, выполнил более полезную работу, чем разбор старых личных дел: составил список подозреваемых на роль бывшего босса мафии.       Вообще-то им мог быть кто угодно: старик, молодой, женщина или мужчина, даже инвалиды попадали под подозрение. Эта информация играла роль чисто для закрытия дела «кто создал местную мафию?», но, помимо прочего, имело значение для планов союза следователей, боевых спецназовцев и полиции разобраться с мафией раз и навсегда.       План зрел долго — но действительно созрел, как помнил Габри, только после становления Накагавы старшим следователем. После того, как тот приложил все усилия для привлечения к делу мафии наибольшего числа людей.       А теперь босс мафии, если верить агентам и уличным слухам, мёртв, и все отчего-то уверены, что по этому поводу в организации разруха.       Габри не понимал, как это работает.       Тем не менее, всем отделом они поставили на двух кандидатов: Фёдора Нечитайло (на чьём имени запинались абсолютно все) и Дэйва Лангтри.       Фёдор Нечитайло был русским магнатом, приехавшим в Америку «на заработки». Какие заработки — чёрт знает, но умер он, оставив за спиной многомиллионное состояние.       Дэйва Лангтри же на самом деле не существовало. Это имя было взято с чека, которым расплачивался умерший — никаких других данных на него не было, и труп его никто не опознал. Никто даже не знал, откуда он взялся.       Фёдор Нечитайло умер у себя в возрасте сорока четырёх лет от отравления цианистым калием, добавленным в бутылку вина.       Дэйв Лангтри умер от внезапной остановки сердца прямо на улице, на глазах у множества прохожих, проходивших по центру Манхэттена в час пик. Выглядел как нищий в возрасте приблизительно сорока-сорока пяти лет.       Между этими двумя была огромная разница в социальном статусе и при этом никакой разницы в таинственности обстоятельств их смертей.       Да и почему бы боссу мафии не умереть анонимно?       Поэтому Габри ставил на Лангтри.       В результате его сейчас отправили на передачу документов из их стажёрского отдела в полицию. Взвалив на плечи огромную сумку с папками по мертвецам из морга, он пошёл к выходу из здания.       Может, он сможет помочь Николь, если разъяснит это дело хоть отчасти.       Вариант, в котором он сам на полном серьёзе совершает жестокое серьёзное убийство по химической кафедре, уже был отвергнут. Хотя это бы точно помогло. Пусть и на время.       Дойдя до выхода, Габри подошёл к машине и, положив на переднее пассажирское кресло свой груз, сел за руль и приготовился ехать.       Расстояние составляло километра два, не больше — ехать, правда, пришлось в час пик, так что был высокий риск встрять в пробку.       Габри дёрнул за рычаг и глубоко вздохнул.       Он сделает всё, что потребуется. В конце концов, никто не говорил, что это будет так сложно, так ведь?