Удары по костям

***

Он плакал о беспомощности своей, о своем ужасном одиночестве, о жестокости людей, о жестокости бога, об отсутствии бога. Л. Н. Толстой «Смерть Ивана Ильича»

      Графу Александру Леонтьеву не было и тридцати лет, но он уже чувствовал себя глубоким стариком, потерявшим хоть какой-то вкус к жизни. Она сделалась до невыносимости пресной, отчего переваривать её было тяжко и больно. Жизнь теперь не приносила удовольствия и превратилась в бесконечную рутину с отчаянными попытками улучшить положение дел.       Они шли из рук вон плохо: старший граф Леонтьев, умерев, оставил после себя огромный карточный долг, который пришлось выплачивать сыну. Тот потерял возможность нормально провести юность, насладиться соблазнами, набить шишек и набраться опыта. Юный граф Леонтьев был вынужден бросить привычные вещи и сразу повзрослеть, взвалив на свои плечи слишком большой груз.       Он давил на спину, угрожая в любой момент сломать её. Иногда графу Леонтьеву казалось, будто он слышал, как громко хрустят и скрипят его кости из-за ноши, что на нём лежала. Было чувство, что совсем-совсем скоро спина просто-напросто не выдержит и сломается, и всё станет ещё хуже. Нельзя было этого допустить, поэтому юный граф Леонтьев стискивал зубы, морщился, но упорно продолжал нести своё бремя, веря, что со дня на день долг уменьшится, и дышать будет проще.       Долг был огромным. Продать пришлось многое, в том числе и некоторые фамильные вещи, передаваемые из поколения в поколение. Юный граф Леонтьев убеждал себя в том, что рано или поздно он обязательно выкупит всё, что когда-то продал. Правда, совесть не унималась и бушевала, разрушая надежды. Она продолжала грызть и съедать изнутри, как червяк спелое яблоко.       Старший граф Леонтьев никогда не говорил сыну о долгах, поэтому они стали для юного графа Леонтьева неприятной неожиданностью. Обычно отцы оставляют своим детям в качестве наследства имение, крепостных и какие-то деньги. А юному графу Леонтьеву банально не повезло оказаться сыном заядлого игрока в карты. Вообще, подобного стоило ожидать, учитывая бурную молодость умершего. Однако юный граф искренне верил, что его отец завязал.       Верить можно во многое и многим, но проверять всё равно стоит. Нельзя было отдаваться порывам искренней наивности. А юный граф просто слишком сильно любил отца и хотел видеть в нём лучшего человека, кем он никогда и не был, о чём знали все, в том числе и юный граф Леонтьев. Он же отрицал гниль в родителе и до последнего продолжал обелять его.       Правда, в сердце юного графа Леонтьева уже успели развиться зачатки искренней ненависти к отцу, посмевшему на старости лет проявить слабоволие и вернуться к юношеским страстям. Это молодой граф Леонтьев должен был безбожно проигрывать состояния и просить у него помощи.       В реальности пришлось же бросить различные развлечения, убедить себя в том, что всё можно наверстать, но чуть позже, и окунуться в бесконечную работу. Она совершенно не нравилась юному графу. Он мечтал не бумаги разбирать, а изучать науки, общаться с девушками и отдаваться развлечениям, «дегустируя» алкоголь и познавая мир плотской любви.       Об упущенных возможностях он старался лишний раз не думать. Юный граф Леонтьев забивал голову работой и полностью отдавался ей. Ел он мало, отчего совсем похудел, а в коже побледнел. Да и глаза потеряли былой игривый огонёк, став какими-то серыми и измученными, как у старика. Зрение стало падать, но времени на замену очков банально не было.       Письма от друзей юный граф Леонтьев не любил: товарищи писали о своей яркой, полной событиями жизни. Читая об этом, юный граф Леонтьев задыхался от чёрной ядовитой зависти. Он из-за всех сил сжимал бумагу со строчками и едва сдерживался от того, чтобы не разорвать её на мелкие кусочки. Было больно и обидно читать о том, как кто-то жил и наслаждался твоими мечтами.       Однако о зависти и горечи юного графа его друзья ничего не знали: он умело маскировал эмоции за строками писем. Лишь ночью юный граф Леонтьев позволял себе задаваться вопросами: «А почему я? Чем я заслужил такой ужасной жизни? Да разве я живу? Почему я вынужден выживать?»       Юный граф Леонтьев умел выставлять себя самым счастливым человеком во всей стране, и все ему верили. Улыбка была убедительной, слова звучали уверенно, а голос никогда не дрожал. Все восхищались стойкостью молодого человека, взявшего на себя столь большие обязательства.       Один человек был в курсе, что юный граф Леонтьев нагло врал всем. Этим человеком был Александр Щиголев, крепостной крестьянин, что когда-то давно фактически рос вместе с юным графом Леонтьевым.       Он не мог врать этому крестьянину и «раскалывался» под пронзительным взглядом. Тот требовал прекращать обманывать хотя бы самого себя. Только Александра юный граф Леонтьев слушался.       Он был во многом нарциссом, но перечить тёзке не смел и всегда мог открыться ему, показав все внутренние переживания и страхи. Фактически Александр видел незащищённую душу барина. Тому не стоило открываться посторонним, но прятать что-либо от Александра было глупо, как верить галлюцинациям, возникающим от недосыпа и усталости.       Тот всегда-всегда заходил поздним вечером, почти ночью, в барскую комнату, запирал за собой дверь и тихо, как кошка, шагал в сторону стола, за которым постоянно сидел юный граф Леонтьев. Он не имел своего кабинета и предпочитал делать все дела сразу в спальне. Юный граф Леонтьев не спал допоздна и отмахивался на все предложения крепостных хоть немного отоспаться.       Лишь один Александр имел полное право обнять со спины графа, прижать его к себе и на ухо прошептать: «Поздно уже, спать пора, а то ты носом уже клюёшь». Юный граф позволял тёзке это и всегда с ним соглашался, покорно откладывая бумаги и начиная раздеваться без следа стыда.       Ночью юный граф Леонтьев переставал обманывать себя и просто беспомощно прижимался к тёплому телу тёзки и гладил по спине. Александр никогда не обещал светлого будущего, но и не позволял полностью погрузиться в бесконечный омут отчаяния.       Александр поддерживал, потому что искренне любил своего барина, а тот дорожил им больше, чем своей жизнью, и верил, что тёзка — не галлюцинация, вызванная одиночеством.

***