incendium

II

      Ида нестерпимо хороша, но ты не прикасаешься к ней — только лежишь, подмяв подушку, и смотришь, как рассвет золотит ее ресницы.       Ты не заслужил этого пунцового дара, хотя всегда о нем мечтал. Думал, что сможешь избежать предрешенности, но так было до тех пор, пока не прозрел, зачем Альберту потребовались сны вашей матери.       Случайно. Как было с часами, что ты чинил. Открыл воспаленные глаза и вдруг — понял.       В 1901 году, в день, когда ты следил за спящей женой, тебе исполнялось тридцать четыре года. Альберту тоже. Эмме могло бы исполниться.       — Сделай мне подарок, скажи, когда все случится, — ты сел на его кровать и улыбнулся будто бы всерьез.       Занятия твоего брата, ставшие кабалой, очевидно шептали разные вероятности и череды событий. Он пытался взломать замок просветления, но даже потакание Испорченной Душе не смогло бы сохранить его жизнь надолго. Альберт паразитировал на ваших страданиях, помогал разбираться с некоторыми нюансами, проблемами живых людей, до которых дотянуться нам, находящимся в другом мире, хлопотно.       Он грезил, что прах вновь станет плотью. Мечта, наследуемая вместе с фамильным гербом.       — Я не знаю, — худые пальцы щипали кожу на переносице, а глаза жмурились, избегая честности.       Тогда Альберт ещё не превратил фантазию в план, она существовала в нем подавленным желанием. Твой приход сбил его невозмутимость.       Злость застыла, даже не ощетинившись. Голос из тебя прогремел глухой ненавистью:       — Такой ответ не устроит, и ты знаешь, почему!...       Слишком много сделано. Слишком много дано. Ты уже не взбирался в гору жизни, лишь скатываешься вниз, на дно, делано дурачишься и мило молчишь. Ты больше не сопротивляешься смерти. Ты считаешь, что:       — Я заслуживаю знать.       Он даже не убрал от своего кривого лица ладонь, жалея, жалея сильно, почти до дрожи в суставах, что маски сейчас далеко. Но ты, привыкший, разбил бы их или — продолжил наступать, но злее: гипноз масок выводил на первобытные чувства не только их хозяина. Похожая дикость мутила твой разум в отрочестве, когда ты собирал костяшки Альберта гармошкой. Теперь его черты не вызывают такой злобы. А вот знание, высокомерие, выходки, отношение к остальным… Нежелание делиться разгадками…       — Давай, иначе на твоем надгробии появится очень красивая дата: двадцать шесть — двадцать шесть! — ты стянул его воротник, который тут же врезался в жилистую шею.       — Если ты пророчишь мою смерть, то, может, знаешь свою? — он редко выдавал что-то мастовитое, но иногда — находило. И тогда слова Альберта ранили до самых глубин.       Ты не выдержал скупой издевки и, стиснув челюсть до желваков, бросился хватать за горло.       Под тобой горела кожа, мягкая и эластичная, пропускающая пульс все сильнее и сильнее. Плотно и крепко, сдавливая и сжимая, ты входил в раж убийцы — того, кем никогда не станешь.       Пузырящийся гнев тряс обреченную душу.       Сколько приложено силы, еще больше — отчаяния. Альберт метался, как в агонии, внезапно слабый и сокрушенный. Он мог скинуть с себя любую муку, приложить об деревянное или металлическое, но все, что делал твой брат — страдал и наслаждался.       Он сопротивлялся лишь наполовину, чтобы ты не терял преимущества, а он — гарантии, что ты не надавишь чересчур сильно. Так было в самом начале, к началу и пришло: ты прятал свой порок, чтобы выплеснуть на его голую рану, нанесенную много лет назад.       Его ноги ударяли по хорошо сложенным бокам; колени упирались в ребра, принося тупую боль, до которой не было дела. Простыни бурно сминались, встревая между вашими телами саваном. Вы судорожно сливались воедино.       Вы репетировали смерть одного из вас. Ты подготавливал своего убийцу к смерти и любви.       Падение на пол — глухое и тяжёлое, точно бросок вниз головой.       Грохот сошёлся со стоном Альберта. Кольцо рук на шее стало немного свободнее, почти как братское дурачество.       Его верхняя губа ползла вверх в брезгливости, обнажая зубы. Гримаса острила до тех пор, пока ты не приблизил к ней мокрое от жара лицо. Жеванное терзание Альберта замерло, питаясь твоей неподвижностью, выслеживая в ней что-то большее, может, отступление, может, очередной прилив внезапной доброты. Ты и вправду присмирел, прозвав свой страх — трезвостью. Ты все еще душил своего брата.       Белая пелена ушла с твоих глаз, вскрыв удовольствие Альберта и правду о том, что твое «смирение» — наглая ложь.       Ты выпустил Альберта из своих пальцев, рухнув на него, словно дом, потерявший фундамент.       Вы посмотрели друг на друга одинаково испуганно, почти безумно, дыша кротко и сипло. Альберт неполно хватал воздух, с трудом отходя от жгучей тяжести в глотке. У него не выходило полноценно вдохнуть. Его кашель не выбился наружу, лишь слегка встревожил костлявую грудь — ты не подвел его даже к шансу потерять сознание. Но ощутил, как чужая грудная клетка пыталась наполниться воздухом, как трепетала под твоим жестким торсом.       Набат крови призвал тебя к тому, чтобы обвить шею Альберта гораздо ласковее. Ты слаб; ты снова грустный и щемящий, с очередным градом извинений и позывом окончательно извратить остаток своей жизни.       Он сразу же прижался к тебе в ответ — и ты в самом деле веришь, что он не ждал хоть малейшего намека, случайного крена или скромного касания? Он желал тебя грубым, но больше — щедрым на любовь.       Толчки сердца подражали толчкам тела, ваш ужас путался в складках одежд, блуждая по спинам и скулам. В тебе млел натужный плач, но все, что тобой свершалось, походило на импульс власти — той, что ничего не значила и не решала. Она давала мнимую свободу, драгоценный контроль и надежду на спасение.       Ты гладил его судорожно, силясь охватить и понять. Альберт держал твои щеки, пылающие от горя и страсти. Однажды они будут рассечены ножом.       — Я люблю твою жену, — сказал Альберт.       Не Иду; твою жену – то, что он думал, принадлежало тебе. Но это ложь; это ты принадлежал ей.       Твой смех напряг диафрагму, она чуть ли не сморщилась, сползая с костей. Вот уж новость, совсем ничего нового. «Секрет», который никогда не вызывал у тебя нерешительности.       Ты знал, как выглядел Альберт, когда нечто большое брало над ним вверх. Ведь тогда ты узнавал в нем ту крошечную часть себя, что всплывала по наитию родства. Но никто, никто не распознал вашу схожесть в желании любить. Ты считал это доказательством самого лучшего в себе.       Твоя любовь по праву должна зваться нормальной. Наиболее схожей с тем, что зовётся естественным чувством. Где жена и ребенок, а где — мертвая женщина, отдавшая последний отголосок жизни для плода духовного голода?       Жизнь и смерть сошлись над вашими челами. Жизнь и смерть выйдут из одного лона.       — Только идиот не полюбит Иду, — шепчешь ты, вкладывая легковесный восторг и признательность, чистоту, которой не место на только в этой комнате, но и во всем Расти Лейке.       Вам больше некого любить; никто бы не повязался с вашей семьей, гибель которой отсрочена только ради еще одних жертв.       Смутное блаженство исчезло, чтобы ты смог нахмуриться, вытянуть руку к подбородку Альберта и пугающе стиснуть, как уже стискивал, расходясь стоном; угрожая больше для того, чтобы вспомнить, как тебе дорога Ида.       — И ты не посмеешь показать этого. Ты ничего не сделаешь… Ты даже не намекнешь…       Дыхание падало на стон, тихий и отведенный только вам двоим.       — Ты будешь вести себя так же, как вел все дни, все эти года, всю жизнь…       В твоем нападении нет глубины, и Альберту приходится искать, хватая тебя за ремень и прижимая ближе к своему нуждающемуся телу. В последний раз.       — Ты себя не выдашь, а я продолжу притворяться, что не заметил.. Понял меня? — твоя угроза дается тебе с трудом из-за маленькой агонии.       Серые глаза Альберта блеснули двусмысленной послушностью. Раньше времени он и не собирался. Тлеющее ожидание — начало его ритуала.