После любви

«Потому что это правильно — что вся сила и власть вернулась к тебе». — Тут в эссе по философии тема: «Выбор». Если бы нужно было выбрать что-то одно на всю оставшуюся жизнь, что бы это было? Вы бы что выбрали? Эй, чего замолчали? — в тоне Рики сквозило отчаяние нерадивого ученика, перемешанное с оскорбленностью. Самодовольный мальчишка не терпел, когда его игнорировали. В позолоченное лучами круглое слюдяное оконце набегал стылый утренний ветер, трепал исписанные чернилами листы, протягивал мерзлые пальцы к камину — и огонь, плескавшийся в очаге, беснуясь, отбрасывал на лица косые тени. В общей полудреме Сону лениво отмахнулся: — Твое эссе, ты и думай. — Попробуй сначала сам ответить на свой вопрос, — мягко подтолкнул Хисын. Кости сёги перекатывались в его пальцах неразыгранной партией. — Понятное дело, — ответил Рики, не задумавшись и на мгновение, — я бы выбрал навсегда остаться с вами. «Как только эти отчаянные слова пришли в голову, как заклинание, все стало ясно». Это заставило Хисына улыбнуться, золотой генерал, скользнув с пальцев, проскакал по доске, упал и утонул в ворсе ковра; Хисын проводил его задумчивым взглядом, но не стал поднимать. Он переключился на Рики, и они принялись развивать тему дальше. Тихое эхо их голосов доносилось сверху и изнутри, падало на голову, как камни, откуда-то из другого мира или параллельной вселенной. Прежде чем Сонхун прикрыл глаза и сделал вид, что задремал, через всю гостиную до него долетел взгляд, такой же острый, как его обладатель, словно адресуя злополучный вопрос именно ему. Если бы нужно было выбрать что-то одно на всю жизнь… Когда требуется выбрать одно, многое становится важнее и ценнее, чем могло показаться сначала. Когда требуется выбрать одно, возникает обманчивая иллюзия наличия вариантов. И остается только позавидовать тому, кто тверд в своих приоритетах даже тогда, когда выбора нет вовсе. В чем нельзя было отказать Рики — так это в определенности. Его огонь, вырывавшийся в любом деле, за которое он брался, парадоксально граничил с молчанием мертвой реки, с холодом и молчаливой сдержанностью, которой он держался. Удивительно, но именно одержимый чем-то человек умел расставлять акценты в жизни куда четче, хоть и жил на свете меньше, чем Сонхун. Эта одержимость порой волновала в той же степени, в какой и пугала — любовь одержимых людей легко переходила в ненависть, но никогда не наоборот. А прощать, тем более предательство, они были не способны. «Только повторив глупые ошибки, я едва осознал, что стал собой из-за тебя». Все это слишком сильно напоминало игру в сеги с позиции фигуры. Не ими выбранные роли, не ими продуманная стратегия; бой за боем, обескровленные тела, чужая власть и сила. Сонхун знал: это случится рано или поздно. Ласковая идиллия спокойных лет в академии закончится, и однажды им придется сойтись в эндшпиле по разные стороны поля. С того конца гостиной рассветным отблеском пролетела улыбка, обращенная к далекому, недостижимому свету. Сонхун знал: эта ломаная полоса воплощенного огня однажды перечеркнет его жизнь. В конце концов, никто не имеет права противиться судьбе. «Ты когда-нибудь себя погубишь», беззвучно прошептал он чужому манифесту бесстрашия. Прошептал, еще не зная, каким счастьем может быть голос, не уроненный в пустоту, не развеянный небрежной рукой ветра, не проглоченный снегом, а рвущийся к цели и поражающий ее, как стрела или меч. Ты когда-нибудь себя погубишь. Ты когда-нибудь себя погубишь. Если бы они родились другими, жили иначе и судьба оставляла им выбор, был бы у них другой путь? На что бы все это походило? Или ничего не существовало бы вовсе? * Тяжесть копилась, ее становилось всё сложнее таскать в себе, от нее сердце превращалось в тягловую лошадь, которую проходилось хлестать кнутом, чтобы стало возможно двигаться, ведь застывшее сердце — все равно что смерть, а, впрочем, ему ли говорить о смерти... И все-таки, погоняя коня во тьму и неизвестность, ему хотелось только закричать. Остальное стало безразлично: настоящее, будущее, мир и стылый холод вечности. Все дышало зимой. Меркнущее тепло и остывающие краски осени постепенно забывались, из полноводной реки превращались в тоненький ручеек, и однажды Сонхун обнаружил на месте воспоминаний лишь несколько золотых брызг. У них был привкус его неродившегося крика, но только они теперь и зажигали кровь. Темнота размазывала все границы и края, и одно сливалось с другим. Рики, наверное, было проще. Он верил в свою судьбу и доверял ей, и та вела его, а не тащила силком, грубо подталкивая в спину. Ты когда-нибудь себя погубишь, подумал Сонхун, не зная, к кому теперь обращался. И крик, разъедавший горло, впервые отступил, как волна при стихающем шторме. Он лишь затаился на время и обязательно вернется, потому что — Сонхун знал — рано или поздно все закончится и все начнется. Фигуры замерли на доске в ожидании сражения. Если б только у кого-то из них по-настоящему был выбор. «Я бросаю все, чтобы снова вернуться к тебе — Хрупкий наст захрустел под ногами и тогда Сонхун понял, что больше не один в этом лесу. Снег, опускаясь на ломкие нити золотой осоки, будто бы складывался в новый сон или воспоминание, в чей-то ясный и знакомый, как собственная кожа, профиль. Он замер на несколько мгновений в сплетении ветвей. Замер — и обрел плоть. Сонхун занес меч. После любви всегда приходила война. Потому что это правильно — что вся сила и власть возвращаются к тебе».