После любви

«Тому, кто родился на рассвете, когда солнце поднималось над горизонтом, придется прожить три дюжины жизней. Плясать, убивать, исцелять, ошибаться, советы давать мудрецам, рыскать зверем по лесу, птицей летать, кричать под ножом мясника, носить драгоценности, ползти по речному дну, быть домом горящим и тем, кто из этого дома сбежал, и тем, кто не спасся, и тем, кто ликует на пепелище, и белым цветком, и демоном, посаженным на цепь, и королевской тенью. Когда, приплясывая от нетерпения, придет веселая смерть, за горизонт закатится не одно, а сразу три дюжины солнц».

«Мастер ветров и закатов», Макс Фрай.

«Сила, когда-то казавшаяся вечной, покинула меня». Однажды Хисын приходит в себя на берегу. Он лежит с закрытыми глазами и слушает тишину, нарушаемую плеском воды о прибрежный камень. Этот затаенный морской гул — словно дыхание спящего титана, словно ропот гигантского сердца и нескончаемый стон мириадов теней в сполохах пожара — доносится к нему издалека, из старой жизни, случившейся не с ним. Этот шепот волн — словно катит свои черные воды река, которой клянутся боги, — вечная река, неотвратимая, погибельная, без конца и начала. Он слушал это шепот между своими висками не одно столетие (порой, сидя без сна в наглухо зашторенной комнате, не пропускающей ни одного солнечного луча, он пытался разобрать его на атомы и поделить на молекулы. Он помнил: монотонный скрежет дней, дни, что текли столетиями, дни, заключенные в вечность. Он помнил хруст, с которым ломается чья-то шея, или хрип, который издает животное, прежде чем его кровь хлынет по алтарю и ее разольют по чашам. Он помнил звон, разгоняющий учеников по классам академии, помнил крики толпы на футбольном поле после победы и грохочущий раскат смеха его друзей. Он помнил голую холодную землю с прожилками снега, на который плеснули свежую кровь и она разрослась в уродливое пятно, и как в той долине шелестел, поднимаясь, ветер. Скелеты деревьев с сухими ветвями. Пласты вечного льда. Огонь, сжирающий все, чем он дорожил), и теперь тишина обрушилась внезапно, приводя в смятение. Сколько снов он разменял, сколько дней во тьме, сколько ночей без сна ради этой вечности? Ради безответной пустоты, выбеленных костей голодного мрака и обессмысливающей все силы? «Но теперь я знаю, что ничто в этом мире не вечно». Вечность просвистывает — и остается позади. Он открывает глаза и не рассыпается в потоках ультрафиолета. Его человеческие легкие исторгают из себя воду и задушенный, новорожденный кашель. На его руках саднят свежие царапины и черный вулканический песок забивается под ногти, причиняя дискомфорт. Он оглядывается вокруг и видит краски мира, с которого смахнули пыль. И где-то среди этого, между этого, после, а, может быть до, а, может быть, в другой реальности или там, где реальность не существует вовсе, мелькает кое-что еще. Сны, иллюзии, миражи… Он беззвучно посмеивается сам не зная чему, или думает, что посмеивается, а его еще хранящая отпечаток бессмертия плоть лишь творит обманку растянутых в улыбке губ… Голова слишком кружится и в ней смешиваются представления о человеческих ощущениях, эмоциях, реакциях. Так вот что значит, быть человеком. Из-за чего человек улыбается? Из-за чего смеется? Как ему радоваться и чему? Он уже почти не помнит, ведь это было так давно… «Жизнь», — кипит в крови. Он бежит по поляне, по зеленой траве, в объятия цветущего лета. Лес шумен и многоголос. Сети древесных корневищ шепчутся под солнцем. Трава щекочет его ноги, ветви бьют в его лицо, а от запаха цветов можно лишиться сознания (теперь он и правда это может). В глубине чащи хрустят сучья под копытами зверя. Заливисто льются трели птиц, жужжит семейство пчел, шуршит малиновый куст. Звуки, звуки повсюду… Жизнь. Джейк утягивает его за руку подальше от всех. В любой из нескончаемых точек их временных координат, в любом сне, иллюзии и мираже, он всегда инициирует эти легкие, невесомые касания, рассыпает вокруг пожатия, объятия, улыбки и мечты, будто это имеет хоть какой-то смысл. Но теперь все иначе, теперь все пронизано этими зыбкими смыслами и истинами, как нитями. И Хисын завороженно следует дальше. «Смогу ли я защитить нашу любовь, если у меня не осталось сил?» В поросших зеленым мхом обрубках скал бьется мутная солнечная река, холодная от родников. Разве мог Хисын заметить это прежде: как каждая большая вода, каждое море, канал и пролив обладает своим собственным, неповторимым оттенком зовущей, совершенной синевы? В глазах Джейка ходят смешинки, предвещая авантюру. Бездна из лазури и аквамарина бьется внизу в рукаве белоснежной сияющей пены. — Готов? — спрашивает Джейк. — Всегда. В той безупречной синей мгле, просвеченной столпами солнечных лучей, в которую они срываются, Хисын думает, что ради этого падения отдавал бы без остатка свою силу снова и снова. * Однажды Хисын приходит в себя в комнате, где чадят свечи и шторы не пропускают ни одного солнечного луча. Призраки прошлого, настоящего и не произошедшего поджидают его по углам, притаившись среди теней вечного сумрака. Его кожа свободна от ран, как и полагается бессмертному. Его душа молчит, затянутая в доспех из времени. Он знает, что перемены уже взяли его, всех их в оборот, и понесли, как колесницу с обрыва, туда, где должна будет свершиться судьба. Но отголоски сердечной дрожи еще прокатываются по его холодной крови галопом, и он хочет успеть донести ее до тех, с кем делит на семерых нескончаемую череду дней, прежде чем эхо того света, той бессильной и сладкой уязвимости замолкнет и утихнет насовсем, как и положено всяким снам после пробуждения. И когда излеты лестниц покажутся бесконечным ситом, сквозь которое утекает мир, когда дорога прочертит трещинами путь к бездне, а земля разбухнет от прихода зимы и надежда на весну устанет дотлевать, как обугленные головешки костра, за которым они когда-то сидели все вместе, ему будет, к чему обратиться в своем сердце за опорой. И как тогда, в самом волшебном из своих снов, где Джейк бинтовал его пораненную ладонь, бережно дуя на порез под горячим закатом одного из тех солнц, что они украли у вечности, и говорил, посмеиваясь: — Ну вот, скоро станешь совсем новеньким, будто только родился. Хисын сожмет пальцы посильнее, чтобы горячая кровь пустила ток под загорелой кожей и проступила на чистых бинтах, вдохнет во все легкие лето, застенчиво и неумело закинет руку на плечо Джейка, впервые сделав это первым, и прошепчет, чувствуя себя как никогда живым: — И это будет прекрасно.