Миссис Аддамс.

Уэнсдей просыпается не так рано, как привыкла. Её взгляд снова касается маленького, едва заметного сквозь плотные шторы, солнечного лучика и губы приподнимаются в улыбке. Примерно также, абсолютно случайно, стоило только на мгновение не одернуть штору до конца, в её жизнь прорвалась Энид. Осторожно, касаясь одним носочком, продвигаясь всё глубже в комнату, пока Уэнсдей не привыкла. Пока не распахнула шторы настежь, позволяя мисс Синклер затопить всё своим светом. Позволяя себя согреть этим лучом, что решился снизойти. Что позволил возлюбить… Она медленно приводит себя в порядок. Не торопится, думая, что после своей зверской школы, Энид будет спать до обеда, однако, едва Аддамс покидает свою спальню, она сразу замечает неладное. Слишком тихо. Непривычно. Нигде не слышен голос Бьянки, что, несмотря на положение в доме, действительно направляла остальную прислугу. Уэнсдей даже делает более глубокий вдох, надеясь ощутить аромат кофе, но… нет. Будто бы Бьянка могла забыть. Будто бы не она с утра всегда разделяла первую кружку с Аддамс, выработав в ней эту чертовски опасную привычку. Это заставляет напрячься. Заставляет опустить брови и поиграть желваками, пока она, начиная думать о дурном, направилась хотя бы в комнату своего Солнца. Хотела увидеть. Хотела узнать, что всё в порядке. Хотела заметить, как та просыпается, пока имеется возможность. И, удивительно, тихонько постучав, тут же приоткрывая дверь, та… зависла в проходе. Энид и Бьянка сидели на постели первой и держались за руки, насколько могла судить сама Аддамс, учитывая, что почти вся мисс Синклер была в одеяле. — Ой, Уильям! — тут же запахиваясь сильнее, смаргивая незнакомые для Уэнсдей чувства, Аддамс лишь глупо моргала, глядя на… спевшихся девушек? Сколько она спала? Разве не ей ночью Барклай говорила, как той не нравится Энид? — Доброе утро, мисс Синклер. Бьянка, — в её голосе вопрос. Она неосознанно хмурится, переводя взгляд с одной девушки на другую. Моргает пару раз. Видимо, без кофе шестерёнки действительно слабо работают, ибо… она так и не отвернулась. Не попыталась выйти и извиниться. Она просто смотрела. — Мистер Аддамс, — и в дело вступает Бьянка, что встаёт с места и, достаточно быстро подходя к Уэнсдей, мягко намекает ей выйти, взмахивая руками. Привлекает к себе внимание, чтобы та ненароком не стала рассматривать Энид, заставляя ту смущаться ещё больше, чем есть сейчас. — нельзя врываться в спальню даже своей невесты без стука! — Но я стучал! — Только и успевает возразить Уэнсдей, как Бьянка, совершенно ничего не боясь, берёт её за плечи, разворачивает и мягко толкает в коридор. Её! Саму Уэнсдей Аддамс! Свою самую лучшую и дорогую подругу! Её врага!! — Ваш стук был подобен бегу мыши, а мы отнюдь не кошки, чтобы его услышать! Ждите нас в столовой!— и Аддамс не успевает даже нахмуриться ещё сильнее. Не успевает всего осознать, когда перед носом и правда закрывается дверь. И щёлкает замок. Что происходит? Она точно проснулась в своём доме со знакомой ей с детства Бьянкой, что, как и она, крайне трепетно относилась к касаниям? Почему они сидели, как старые подруги, что обсуждали явно нечто будто не предназначенное для ушей мужчины, которым казалась Уэнсдей? Но она, понимая, что сейчас её не пустят, да и вообще не дадут ответа, и правда задумчиво спускается вниз. Садится в кресло и достаёт подаренный вчера портсигар. Он почти пустой, ибо письма Энид хранились в школе, но… сейчас там всё равно был сильно сложенный лист бумаги. То самое, второе, полное едва знакомых эмоций, чувств и мыслей, что роились в голове ещё в Рождество, письмо. Которое следует сжечь. Разорвать. Спрятать, чтоб точно ни одна душа не нашла. Не узнала, каких сил Уэнсдей стоит не сорваться. Не вывалить всё это. Раньше она держала себя в холоде, потому что он ей нравился. Потому что ей импонировало, что к ней не лезут. Но рядом с Энид она хочет, чтоб вскрыли каждый замок. Она хочет касаний, хочет этих чувств, что бурлили, будто нечто опасное в пробирке. Сейчас она специально топит всё в холоде, лишь бы ненароком не спугнуть. Не лишить себя мисс Синклер. Своей невесты. Почти жены. А Бьянка, закрыв дверь парой минут ранее, даже чуть посмеивается от того, насколько непонимающей выглядела Уэнсдей. Ей начинает нравиться то, что происходит. — Вот юноши пошли, — она усмехается, зная, что Аддамс даже обнаженное тело вряд ли смутит настолько, чтоб прикрыться хотя бы для приличия. Знала она, сколько знаний хранится в той тёмной голове. Пусть никогда и не решалась войти в мрачный тайный подвал. — Мх, — Энид смущенно потирает руки, покусывает губу, да наконец-то снова смотрит на Бьянку, что оказывается с улыбкой рядом. Слабой, несколько надменной, но в её глазах того нет. В голове проскальзывает мысль, что она бы подружилась с Дивиной и Йоко. — Что? — она снова становится тем внимательным слушателем, которым была до прихода Уэнсдей и вглядывается в омуты. Да, глаза у той действительно красивые. И кольцо всё же Уэнсдей хорошо подобрала. Но как же она ошибается, что Энид просто Солнце. Она — целое небо. Необъятное. Иногда покрытое тучами и способным удивить. И сколько же ещё капель скрыто в глубинах? — Если бы в моём доме кто-то посмел так разговаривать, была бы порка. Наказание. Удары. И… я надеюсь, тебя это не коснётся? — и у Бьянки сжимается в груди. Она даже моргает, отводя взгляд в сторону, потому что… наказания были ей знакомы. И почему-то казалось, что и Энид то впервые ощутила отнюдь не в школе. — Нет. Здесь мы… Мы с Уильямом росли почти что вместе. — О. Я думала, ты здесь от рождения, — Энид подсаживается ближе. Она заглядывает в глаза напротив и Бьянка странно усмехается, что тут же заставляет накрыть её ладонь. Позволить ощутить жар. Ну, по крайней мере, мисс Синклер и правда горячая, как солнышко. — Нет. Совсем нет. Меня… Мисс Уимс спасла меня. Это неприятная и долгая история. Я не уверена, что ты хочешь… — Хочу, — Энид отвечает без тени сомнения и так твёрдо, как только может, впервые позволяя себе сжать ладони Бьянки и ощутить, как те действительно слегка вздрогнули от такого. Возможно Энид стала для них тем самым лекарством, которое она обещала своему жениху. — Но я хотела бы, чтоб ты не ощущала нужды рассказать. Мисс Уимс прекрасная женщина. Она помогла Уильяму, помогла тебе. И… так получается, что помогла мне, — Энид снова улыбается, пожимает слегка плечами, позволяя своим глазам стать ещё ярче. Это подкупает. Это согревает Бьянку иначе, чем когда-либо и что-либо. Занятно. — Уильям тебе всё рассказал? — она уточняет, чтоб понять, насколько же себя закопала там Уэнсдей в своей лжи. Чтоб понять, как же много может стать опасным камнем, что придавит Энид. Интересно, а будет ли та любить также, если вскроется секрет? Или первая занесёт опасное оружие над их головами? — Нет, самую малость. Но мне хватило. Так что… только если ты захочешь чем-то поделиться — я всегда рада тебя выслушать. Мне не хочется становиться врагами с тобой. Особенно, если ты знаешь Уильяма, — Бьянка едва ли сдерживается, чтоб глаза не закатить от этой ванильности. Она и правда с наслаждением будет наблюдать за ними. — Как-нибудь в другой раз, Энид. Ты не против начать собираться? Иначе я боюсь, что нас начнут от сюда выкуривать, — она посмеивается и встаёт, поправляя свою одежду, пока Энид не торопится встать, выглядя снова задумчивой. — Ты знала, что Уильям бросил курить? Он сказал, что сделал это из-за меня. Но… я не могу перестать думать о его самочувствии. Это точно не связано? — О. Он курит уже давно. Но я не замечала, да. Так вот почему от него перестало нести табаком, — Бьянка задумывается. Она знала, почему именно курит Уэнсдей. Это помогает голосу быть ниже. Добавляет хрипотцу. А ещё, как говорит сама Уэнсдей, помогает ей очистить голову, давая нужную тишину в мыслях, — но я уверена, в его словах нет лжи. Если он сказал, что из-за тебя — так и есть, Энид. Блондинка вмиг смущается, потому что… ну, она хотела верить, однако червячок сомнения всё равно точил её сердце и душу. Господи, что же это за болезнь, как понять симптоматику и помочь? И всё же ей до красных щёк приятно, что Аддамс сделал это для неё. Что смог слезть с зависимости, лишь бы самой девушке было комфортно. Чтоб не отравлять ту, которую уже раз спас. Боже, как не любить его ещё сильнее? Они собираются неторопливо. Покидают комнату под руку, спускаясь вниз, где Аддамс, мрачно и задумчиво глядя на камин, тут же подскочила с места, с несколько округлёнными глазами осматривая Энид. Это новое платье. И на губах неосознанно появляется улыбка. — Доброе утро, Уильям, — Энид делает слабый реверанс, также замирая, пока Уэнсдей старается взять себя в руки и не пасть ниц. Не начать трепетно целовать её руки сквозь перчатки. Не восхищаться её красотой настолько вульгарно. — Доброе, мисс Синклер. Вы прекрасно выглядите, — и этого ничтожно мало. Но Энид видит в глазах то, что не могут произнести губы. И она смущенно отводит взгляд. Старается не улыбаться настолько ярко, пока Бьянка, наконец-то закатив глаза, не пошла торопить прислугу для подачи завтрака. Уэнсдей отодвигает стул, позволяя Энид присесть, и присаживается рядом, без стыда осматривая её. Наслаждаясь тем, как этот пыльно-голубой цвет платья дополняет образ невинности. Добавляет Энид ещё больше красоты. Сводит с ума, вынуждая сердце отбивать опасный танец. Будто бы смертельный. — Простите за утреннюю сцену, мисс Синклер. Впредь я буду ждать Вашего ответа после стука, — она пытается завязать диалог, пытается послушать этот прекрасный голос, которым никогда, видимо, не сможет насытиться. Если бы Энид ушла в певицы, то она бы точно стала самой верной слушательницей и посещала каждый концерт, будь то концерты с новшеством или проверенной классикой — пред ней всегда будет неогранённый бриллиант. И она хочет сделать всё, чтобы в будущем появился алмаз. — Вы чего-то желали? Что-то случилось? — Энид уточняет мягко, смотрит из-под своих пушистых ресниц, вынуждая Аддамс из последних сил удерживать маску непоколебимости. Знала бы она, чего Уэнсдей хотела. Знала бы, как желала лицезреть, как та пробуждается. Как спит. Как мягко движется её грудь, пока девушка купалась в беззаботных сновидениях. И как щурится от наглого солнечного луча, что решил бы коснуться глаз. Щеки, заставляя вначале прикрыться своей бледной ручкой, а после, пробуждаясь, мягко потянуться, улыбаясь и озаряя комнату ещё ярче, чем небесное светило. Но она лишь покачивает головой с намёком на улыбку. — Просто желал узнать, как Вам спалось на новом месте. Всё ли устроило и достаточно ли Вы отдохнули после вчерашнего, — после того, как Аддамс раскрыла один из главных секретов. После того, как сыграла ей, высказывая с помощью языка музыки то, что плескалось в душе. Показывая всю нежность, что породили в ней эти голубые глаза. Как лишили здравия и покоя, наконец-то запуская некогда мертвый орган. — Мне было тепло, Уильям, — Энид мягко улыбается, смущается, отводя взгляд от его внимательных глаз. Поправляет волосы, тут же нервно начиная крутить кольцо на своём пальце. Кольцо… Уэнсдей и забыла, как они теперь связаны. Как она забрала этот светоч под своё крыло. Как украла наконец-то что-то более ценное, чем труп с кладбища. Как присвоила себе такую девушку, которую никому не позволит омрачить. Только улыбка. Только этот смех, что заставлял сбиваться дыхание, а кожу покрываться мурашками. Приятно. Почти как электричество. Лучше. — Вам больше никогда не будет холодно, мисс Синклер. Я даю Вам своё слово, — она, нарушая собственные правила, собственные установки, мягко накрывает тревожную ладонь. Сжимает. Проводит ласково, не стесняясь проявлять эту нежность. Вот бы каждое утро держать её ладонь в своей, покуда идёт завтрак. — Уильям… — Энид смотрит в глаза. В них — океан. И этот маленький остров, который показал Аддамс восхитительную гавань. И пусть она готова была бы дрейфовать в этих водах всю жизнь, пока старость или какая-либо болезнь не украла бы у неё окончательно здравый рассудок, было приятно видеть эту неподдельную красоту. — Мисс Синклер, — её имя прокатывается на языке, но Уэнсдей всё равно выказывает фамилию. Всё равно не смеет назвать по имени. Не смеет, ибо после не остановится. Ибо после имени её сердце окончательно перекочует в эти трепетные ладони в перчатках. Будет полностью зависеть от вдохов напротив. Аддамс пренебрегала любовью, думая, что та делает людей слабыми. Потому никогда и не показывала этих чувств, но с появлением Энид её то и дело одолевала лишь сила. Будто мисс Синклер, подобно ангелу, одной своей улыбкой питала и тело, и душу. Будто позволяла тёмные, будто у ворона, крылья распахнуть, без страха несясь навстречу новому, что раньше пугало. Они разговаривают глазами. Трепетные и такие невинные касания не прекращаются, отправляя их в мир, где не было никого боле помимо девушек. Влюбленных. Невинных будто бы в этом чувстве. — Уильям, я… — Доброго утра, дети, — мисс Уимс не вовремя прерывает их, вынуждая Уильяма слишком резко отпустить руку и отвести взгляд, пряча и слегка зардевшиеся скулы. — Доброго Вам утра, мисс Уимс, — Энид кивает с улыбкой, понимая, что у неё горят щеки. Не из-за касания, не из-за взглядов, что будто бы изучали чужую душу. Будто бы находили там нужное, важное и ценное. Нет же — из-за своих слов. Она едва ли не призналась ему. Едва ли не обронила «люблю», ощущая себя наконец-то не птицей в клетке, а свободной. Будто дикий зверь, волк, что носится в окружении дорогих ему людей. Что будет защищать и хранить каждый секрет ценою своей шкуры. — Надеюсь, Уильям не утомил Вас вчера? Я слышала музыку, — Лариса улыбается, поглядывая на затихшую дочь, да так ярко, хитро, что Аддамс едва ли усидеть на месте умудряется. Ужасно. Так она ещё и нарочито голову отворачивает, словно не про неё сейчас речь. — Ни в коем разе. Я благодарна Вашему дому за радушный приём, — наконец-то в проходе вместе с остальной прислугой появляется Бьянка, и Энид тут же ей улыбается, чем вынуждает и темнокожую девушку одарить её пусть и слабой, но улыбкой со слабым кивком. Что не остаётся без внимания Ларисы, которая, приложив пару пальцев к подбородку, с довольной ухмылкой постукивает, пока не встречается взглядом с Уэнсдей. И если бы можно было общаться мыслями, а не только догадками, Уэнсдей уверена, она бы прочла в голове Ларисы «эта девушка безумно хороша. Мы не зря ей доверились. Пока что.» И Уэнсдей тяжело вздыхает. Смотрит на блюда, которые ставятся перед ней, но она лишь берёт пару кусочков белого хлеба, ещё мягкого, да наливает кофе, неосознанно поглядывая на Энид, у которой разбегаются глаза от огромного выбора. Аддамс хмурится самую малость. Неужели такого не бывало на столе в её доме? Неужели семья торговцев настолько давно в плачевном состоянии? — Мисс Синклер, — Аддамс под шум еды, слегка склоняется в её сторону, тут же замечая несколько сбитые с толку глаза. И делает тяжёлый вдох, ощущая, как органы, подобно телу, напрягаются даже от такой близости. Но она справится. Всегда справлялась, — на еду не только смотрят. Ешьте. Всё, что пожелаете. — Мне… Мне не следует есть много, — она тут же закусывает губу, отводя взгляд от хмурого лица Аддамса. Тот её уже не пугал, ибо… В душе было осознание, что чувства взаимны. Что вряд ли кто-то когда-либо вообще видел Уильяма заботящимся о других. Краснеющим. Смущенным, напуганным и… Таким любящим. — Не заставляйте меня насильно кормить Вас, — и Энид, вмиг вернувшаяся к его глазам, замечает в них ни то лукавство, ни то… Прямую угрозу. — Вы не станете, — она шепчет, ощущая, как сбивается пульс. Как грудь начинает вздыматься быстрее, стараясь дыхание пускать в лёгкие, дабы кислород бегал по крови в ритме сердца. — Вы воистину желаете проверить? Меня не остановит матушка, мисс Синклер, — а вот теперь Энид уверена — там, в глубине этих глаз в цвет алкоголя, что временами пьёт её отец, искренняя угроза. И Аддамс, будто не давая Энид больше шанса, уже тянется к её столовым приборам, тут же приподнимая уголки губ, когда мисс Синклер накрывает их за секунду до касания. Так недостаточно рано, не позволяя кончикам пальцев коснуться хотя бы её перчатки. — Побудьте хорошей невестой. Прошу Вас, мисс Синклер, — и пусть от этого её грудь тут же застиг жар, видеть более широкие глаза мисс Синклер, пока её кожа приобретала алый цвет было… Восхитительно. И она кивает на стол, абсолютно не обращая внимания ни на наблюдающих Ларису и Бьянку, ни на то, насколько легко просьба соскользнула с её губ. Уэнсдей Аддамс никогда не просила. Никого и никогда, но насколько же просто подобное упало между ней и Энид. Как же ей было хорошо с этой девушкой. И как же не вовремя её настиг страх потери… Однако, Энид наконец-то смаргивает то напряжение, что было между ними и переключается на еду. Наливает себе чай, что кажется почти таким же тёмным из-за плотной керамики, как её кофе. Аддамс довольно усмехается, возвращаясь к своему приёму пищи, пока на её тарелке неожиданно не оказывается кусочек буженины. Она смотрит на него слишком долго. Пытается понять, когда он здесь оказался, ведь она точно не положила бы подобное себе. Ей буквально нельзя, опасно, ведь повышение веса начнёт заметнее выделять грудь. Бёдра. Однако, она медленно переводит взгляд на Энид и лишь замечает её лукавую улыбку, из-за которой язык будто бы превращается в бесполезный орган. — Покажите пример своей невесте, Уильям. Побудьте хорошим женихом, молю Вас, — и Аддамс начинает думать, что… Скоро её место будет на том самом столе, где обычно оказываются тела с кладбища. Потому что сердце не выдержит подобного неподходящего ритма. Потому что дыхание окончательно прекратилось, а тело замерло, будто поймало удар молнии в самую макушку. Она тяжело сглатывает, ощущая необычайную тяжесть после слов мисс Синклер. После её невинного взгляда. После её просьбы. Она точно ангел, который не поднимет Аддамс к небесам, а заставит ещё ниже опуститься из-за своих реакций. Мыслей. Желаний. Молила бы она также о поцелуе? Молила бы об отнюдь не невинных касаниях? Молила бы, дабы коснуться ответно? Уэнсдей вздыхает рвано, едва справляясь с новой дрожью. Но мясо оказывается на вилке, а после и на её зубах. Она не смотрит, не хочет даже периферийным зрением отмечать, насколько счастливой выглядит Энид. Насколько довольной себя ощущает. Её необычайный и воистину святой ангел. В целом, завтрак проходит дальше в порядке. Уэнсдей после глотка кофе даже заводит диалог с Ларисой, удивляя оную. Но… Она подыгрывает. Она позволяет Уэнсдей отвлечься, видя, насколько же другой с мисс Синклер та становится. Это и радует, и пугает. Но она почему-то хочет попробовать поверить этим голубым глазам, что смотрят на её дочь настолько любяще. Она не сможет причинить боль, кажется Ларисе. И она очень боится ошибиться также, как было с тем мальчиком, которого месяц заманивала в свой дом, после узнавая, что это девочка. Что это Уэнсдей, которая воистину стала ей дочерью. Но, к сожалению, их время стремительно близилось к расставанию. Энид уединилась с Бьянкой, обещая, что позаботится об Уильяме. И о ней тоже, чем вызвала в глазах более старшей девушки какое-то странное смущение. А после они вновь оказались в карете. И выглядела Энид намного лучше, чем в прошлый день, пока она ехала на знакомство. — Я надеюсь, моя семья не вызвала неприязнь, — Уэнсдей не считает, что Лариса или Бьянка могли. Она видела по взаимным взглядам, по прощанию, которое замечала издали, позволяя уединиться. Но она говорит ради возможности снова поговорить с Энид. Снова услышать её голос, который запускал в её вечно зимней душе настоящую весну. Светлую, цветущую и… Такую близкую. Уже. — О, Уильям. Мисс Уимс восхитительная женщина. Теперь я боюсь только о знакомстве с моею семьёй, — и она правда становится грустнее, переводит взгляд в полу-закрытое окно, начиная кусать свои губы и вновь играть с кольцом. Аддамс не нравится, что она видит, поэтому подсаживается ещё ближе. Едва ли не соприкасается коленями, накрывая ладонь Энид и возвращая её взгляд мягким, но таким интимным, касанием за подбородок. — Видимо Вы сомневаетесь в моих словах, мисс Синклер, — она не торопится прекращать касание с нежным подбородком, с этой бархатной кожей, которую желает осыпать поцелуями, но всё же сдерживается, глядя только в глаза задержавшей дыхание Энид, — я защищу Вас даже от тех, кто считается пока что Вашей семьёй. Лягу костьми, стану преступником и грешником ещё бо́льшим, чем сейчас, но не позволю ни слезинке упасть из уголков Ваших глаз. — Уильям, — её дыхание становится внезапно частым, таким горячим, что даже обжигает пальцы, но Аддамс не боится ни холода, ни жара, пусть последний часто вынуждал в разных моментах отмечать похожие на её глаза и странный, будто знакомый, голос, что говорил на французском. — Верьте мне, мисс Синклер, — уже собираясь убрать руку, карета неожиданно наехала на кочку и Уэнсдей пожалела, что вообще двигалась. Потому что тут же нависла над Энид. Потому что они стали ещё ближе. Потому что её рука, оказавшаяся позади головы своей невесты, впилась в бархат сиденья, а глаза напряжённо смотрели в такие близкие омуты. В такие манящие. В такие… Необыкновенные. И губы вмиг закололо от желания осыпать её лицо. Трепетно провести по этим дрожащим ресницам. Но… Она лишь ощущает мягкие касания на своей спине. Лишь ощущает неожиданные, пусть и не прямые, не взаимные, объятия. И сердце даже без имени этой девушки выскакивает из груди, впиваясь в эту девушку. Она чертовски любит. И лучше мисс Синклер отпустить, покуда не случилось непоправимое. — Я верю Вам, Уильям. И… Вы дороги мне. Не оставляйте меня, — и Энид, что уткнулась в её напряжённое плечо, осторожно вдыхая яркий аромат ни то парфюма, ни то мыла, ни то попросту запаха Уильяма, не видела широко раскрытых глаз своего жениха. И, дай Бог, чтоб не ощущала пульс, что стал запредельным. Опасным. Грозящим оборвать и без болезней каждую жилу и артерию. — Я сделаю всё, чтоб остаться с Вами, мисс Синклер, — её голос становится более тихим. Более мягким. А после она всё же выпутывается из объятий, невесомо поправляя волосы воровки своего сердца. Пусть. Там ему точно безопаснее, нежели в грудной клетке этой девушки. Они дарят друг другу неловкие улыбки. И больше не говорят, ещё не представляя, что будет при следующей встрече. Как же сильно Аддамс будет желать кому-то смерти настолько ярко, но молчать, ведь её рука будет накрыта ладонью этой девушки. Она станет её якорем — и Аддамс впервые не против стать от кого-либо настолько зависимой.