Продавец кошмаров

Наблюдать за воронами — увлекательнейшее занятие, это каждый подтвердит. Особенно, если никаких других занятий на горизонте не рисуется, или же, наоборот, бежишь от этих «других», словно от чумного, пытающегося втюхать тебе корзину сластей-самопечек. Не верите — спросите у молодого человека в мудрено расшитом тяжелом жилете, праздно сидящего у обочины Главной Дороги Инсанитивенту, весь вид которого говорил — могу быть и из первых, и из вторых. Он уже около четверти часа мял задницу на камнях, рассеянно поглядывая на исполинскую чёрную птицу, которая успела и пару жуков раздавить крепким клювом, вытянув из них тонкие белые жилки и с аппетитом их склевав, и погонять ворону поменьше, и почистить блестящие пёрышки в яичном свете городских фонарей. Круглое лицо молодого человека, обычно не лишённое лукавства — что легко читалось в лёгких морщинках в уголках голубых глаз и задорно вздернутом носе — было задумчиво. Иные поэтичные барды-пустозвоны отметили бы, что на этом лице отрисовалась маска театральной меланхолии. Последняя словесная витиеватость, надо заметить, молодому человеку вряд ли бы пришлась по душе, хотя и имела непосредственное отношение к тому роду занятий, которое он выбрал своей судьбой…во всяком случае, до тех пор, пока не подвернулось что-то более выгодное. Все вокруг звали его Князем — во-первых, потому что именно так представлялся он сам, а во-вторых, и впрямь было в его поведении нечто такое, что заставляло людей с ним считаться, словно со знатной особой. В Инсанитивенту он приехал холодным туманным утром пару месяцев назад — не один, а с двумя кибитками, полными диковинных людей в цветастых нарядах. «Лучший на всем белом свете театр в вашем городе» — дерзко заявил он на Толковой площади перед всем честным народом, широко махнув руками. Жители города, хоть и отнеслись скептически, но все же не стали ему перечить — быть может, слегка проникнувшись его наивным и потому обаятельным нахальством, а, может, и потому что какие-то иные театры сюда давненько не заглядывали, опасаясь окрестных бродяг, бодро потрошивших обозы путешественников всех мастей, вплоть до королевских караванов. По Князю, однако, сразу видно было, что тот не из робких — он не только каким-то образом провез свои кибитки через густые леса в город без потерь, но и с неизменной ухмылкой рассказывал об этом в каждой таверне, куда заносило его по вечерам. В скором времени — думается, даже месяца не прошло — он примелькался в Пабе Башмачников, в рыбацком Приюте Семнадцати Тунцов, стал своим в кабаке «Рыльце-в-Пушку». Даже разудалые мужики-охотники, заседающие в Трактире Ножа и Двух Пик в какой-то момент дружно заговорили о том, что этот чужеземец Князь — достойный малый, с которым не зазорно разделить пару кружек чистого рому и все последующие последствия, которые повлечет за собой их распитие. — Да ты, Княже, тот ещё ловкач, я погляжу! — восторженно орал Борик-Бочкарь, видя как тот опрокидывает в себя одну за другой массивные кружки, но все равно достойно кидает кости, — Чертов прохвост, вот ты кто! — Ещё какой, — подмигивал Князь, озорно выкидывая на щербатый липкий стол пятерки с шестерками. Он приглаживал пятерней светлые торчком волосы, весело щурился, подымал брови и щедро отгребал Борику его выигрыш; Князь знал, что лучший способ людям приглянуться — им достойно проиграть. С ним пили все, братались все, и задушевные беседы под хмельком вели с огромным удовольствием. Настоящее имя Князя, равно как и место, откуда он вышел родом, не знал никто. Ответов на эти вопросы не знали даже актеры его собственной труппы. Небольшой театрик — трое мужчин, две женщины, две лошади, осел, старый пёс и восемь попугаев — вырос как будто из князевого кармана, и при желании мог в нем же и спрятаться в нужный момент. Актрисы — юная красавица Корина и старуха Лелин — жили в маленькой кибитке, прибрав туда же пса и попугаев. Актеры — дед Порпор и двое его сыновей — Руфус и Ромус — делили с Князем кибитку побольше. С ними он был в отношениях теплых, дружеских, но далеко не задушевных, не привык делиться планами, а уж тем более — мечтами и целями. Именно потому Князь сейчас не посиживал со своей труппой за длинным столом, вгрызаясь зубами в цыпленка в пивной корочке, а предпочел одиночество улицы и воронью компанию. Вглядываясь в полутени засыпающего города, провожая взглядом ускользающую синеву вечернего неба, на фоне которой жёлтые камни зданий и строений сияли морскими янтарями, вдыхая запахи жасмина, щедро растекавшиеся из Бургомистровых Садов (единственная щедрота, которую стоило ждать жителям города от Бургомистра Инсанитивенту), мешавшиеся с майским ароматом подгнивших яблочков, хозяин лучшего во всем мире театра философствовал о значении слова «амбиции». «Вот, положим, «амбитио» — это кружение на месте, если верить алхимикам, а им смысла не верить нет, — размышлял он, вяло вычерчивая острым каблуком сапога круг на дорожной пыли, — Стало быть, исходя из подобного факта…а также того факта, что круг — фигура идеальная, можно сделать вывод, что проявление амбиций — это единственно то, чего можно пожелать человеку, так как это идеальное для него состояние. По всем законам логики я прав. Но если прав, то отчего мои собственные амбиции претворяются в реальность так скудно?». Князь пнул камешек, желая попасть в центр круга, но тот полетел куда дальше, спугнув ворону, сделавшую вид, будто уже и без того хотела лететь. Он смотрел на удаляющуюся птицу, представляя как та превращается в исполинского пернатого дракона и накрывает широкими крыльями сначала ворота, после — въезд в город, а потом и Бургомистровы Хоромы с Толковой площадью вслед. «Почему…ну почему они не идут в мой театр?». Вопрос, которым он то и дело задавался, не был сакральным — более того, в душе Князь догадывался, что ответил на него ещё пару дней назад, когда посиживал в «Рыльце» с ватагой Деббира Меткого (в народе прозванного, кроме всех прочих, Глуховатым). — Угощайся, Князек, — бормотал пышноусый Деббир, подсовывая ему то одно, то другое блюдо, — Вот фазаны тебе, поросенок с зеленью, фаршированные баклажаны… — Да ты пей поболе, Князь, чего приуныл-то? — вторил ему Боррон Проказник, в обхват бывший в три Деббира, но усы имевший куда менее пышные, даже какие-то стыдноватые, щеточкой, — Как у Бургомистра за пазухой живёшь, а все чего-то нос повесил. Чем тебя побаловать, чтоб ты нам рассказал одну из своих этих…историй? Очень уж любили всей ватагой, когда Князь брал в руки лютню и начинал их пугать всякими лешими, троллями и утопленными невестами. Князь мигом оторвался от втиснутого силой кубка, утер липкие губы и с напором произнес: — Приходите на завтрашнее представление. Будут вам истории всех мастей. Лицо Боррона слегка вытянулось. — Лучше бы сам спел, Князь, — уклончиво отозвался он, подвигая к себе тарелку с финиками. — Зачем же — сам? — удивился Князь, — Чем вам не по нраву спектакль с актерами? — Да по нраву, по нраву-то, — вдруг влез в беседу служка Шицель, собиравший со стола пустые тарелки, — Только больно оно какое-то…вот как будто и не страшное, и не смешное. Есть и есть. — А ну-ка сдрысни отсель, хорячий сын, — гаркнул с другого конца стола Долат без прозвища. Оно ему нужно и не было — каждый, кто хоть раз видел это яростное красное лицо с перебитым в восьми местах носом и сизым зрачком, запоминал его на всю оставшуюся жизнь, — Тоже тут нашелся, менестрелей знаток. Шицель трусливо припрятался за медвежье чучело, сверкавшее бусинами глаз в углу залы. Не впервой ему было уворачиваться от свиных костей, которые любил кидать в него подвыпивший Долат, и отчаянно не хотелось ему лишний раз устраивать комическое представление…которое, тем не менее, все одно было бы веселее князевского театра. Вся беда крылась в том, что сам Князь менестрелем был отменным — но вот истории его, попадая во рты кого-то иного, мигом становились преснее лепёшек старой Юроны, к которой если и ходили, то только потому что остальные пекарни были закрыты. Сколько не мечтал он о том, чтобы его месяцами выстраданные пьесы ушли в народ — зрители лишь пожимали плечами, глядя на пыжащихся актеров. Из города в город кочевал князев театр, нигде не находя себе славы; медяков труппе пусть и хватало на хлеб и пиво, но Князь был уверен, что достоин куда большего, чем недоуменные хлопки и пригоршня монет — если он во что крепко и верил, так это в свои истории, и в то, что играть их нужно на больших сценах, а не в трактирах перед жующим мужичьем. Прокрутив в сотый раз эти невеселые, но упрямые думы, наконец, он поднялся с камней, отряхнул свои штаны из кожи с вышивкой желтыми подсолнухами по строчке («Где взял такие штаны, Княже? Это разве не знаки Золотых полей? — Где взял, там больше нет, дружище») и, широко оглянувшись, негромко вздохнул. Вторая беда пришла из совсем уже неожиданных, давно позабытых мест — им явно овладела несвойственная обычно сентиментальность. Казалось бы, коль уж не получилось здесь, так собирай манатки — и вперёд, дорога зовёт в новые дали, как было десятки раз до того. Но в этот раз отчего-то не получалось у Князя лихо щёлкнуть каблуками и откланяться — впервые за много лет он будто бы даже прикипел к городу, давшему ему приют. Инсанитивенту, по вечерам розовевший, словно смущенная девица, а по утрам золотившийся, будто клад скупердяя, вовсе не был похож на родные места Князя…быть может, тем ему и приглянулся? Вздор, конечно — за годы странствий он видел сотни городов и деревень, к которым не испытывал ровным счётом ничего, кроме легкой досады, что и здесь не оценили, не поняли, не дали оваций. Города ведь и впрямь были разными, каждый со своим характером — кто построптивее, кто порадушнее, кто позубастее… Инсанитивенту отличался от всех тем, что Князю зачем-то захотелось этот характер получше узнать и в нем разобраться. Он взял за привычку иными свободными вечерами праздно гулять по узким каменным улочкам; приглядывался к вычурной лепнине на фасадах домов в кварталах богатеев, к битым окнам и висящему тряпью вместо дверей — в трущобах бедняков. Вдыхал то жасмин и корицу, то сточные миазмы, примечал блики фресок на стенах святилищ, наступал ненароком на разбросанные по дорогам цветные камешки, которыми играли местные дети. За стеной города виднелась полоска стального неприветливого моря, в стенах садами росли кипарисы, каштаны и яблони. Князь и сам себе не объяснял отчего (тем паче — кому другому), но, забредая в очередной тупичок, теряясь в новых ему переулках, сердце его легонько постукивало, словно, глупое, ожидало чего-то. Или кого-то? Человека? Людей? Не ясно было. Одно лишь он знал наверняка…что-то донельзя странное творилось прямо сейчас, вот в этой самой подворотне. Князь прервал свою неспешную, до того полную приятностей прогулку — и теперь, растерянный и даже слегка смущенный трусливой дрожью в душе, стоял у темного прохода посеред двух домов, ведущего невесть куда, черт знает на какую улицу. Беспокойные ноги, казалось, сами привели его к когда-то богато украшенной орнаментами, но давно уже облетевшей, потрескавшейся мраморной арке, один взгляд на которую вызывал щекотливую изморозь, лизнувшую его с ног до головы, словно славный пёс. Арка зайти не приглашала — наоборот, всем видом словно пыталась отвадить, но и уходить он не торопился, охваченный ворохом неясных, по большей части тоскливых и колких чувств. «Отчего мне так страшно? — с неким даже удивлением думал Князь, столбом застывши перед аркой, — И потемнее, и пожутче видал…но так и хочется отсюда дать деру, словно в тот день, когда в восемь лет словили за кражей соседских сапог. И что в этой арке такого? И потемнее, и пожутче…но ты только послушай, сердце колотится так, будто никогда до того я не знал подобного страха…». Обомлевший Князь все никак не мог толком прислушаться — то ли ночной ветерок легонько бегает по стенам лаза, то ли чье-то многоголосье шепчет ему на незнакомых языках предостережения…или, наоборот, ободрения? Может ли быть так, что ужас, сковавший его – испытание, которое нужно преодолеть, а в конце жуткого переулка его ждёт награда? «Какая награда ждала убитых Седоватым Мужиком — им рассекли животы и обмотали кишками шеи. А женщины Кровавого Альфонса? Он отрубил им языки, чтобы не слышать их пустых речей…ну так а что я, баба, что ли? — вдруг взбрыкнул сам себе Князь, и для храбрости даже сплюнул, — По подворотням шастать по ночам — не самое разумное занятие, это вернее верного, но когда это еще меня так трясло от какого-то…что там намалевано…козел? Что бы это значило?». На аттике арки потертым барельефом и впрямь виднелась голова козла — один из рогов сожрало время, морда в полумраке едко ухмылялась раззявленой пастью. Князь мог бы поклясться, что морда эта визгливо хихикает, когда думает, что на нее никто не смотрит. «И что мне, вот этой глупости бояться стоит?». «Да». «Кто говорит со мной?». «Ты сам и говоришь». Князь с силой выдохнул, почти что вскрикнув — и понял, что страх его слегка притупился. Он всё ещё бился в груди, но уже не так прихватывал за горло, не так холодил руки и ноги. Ну а на место страха, как это обычно бывает, прискакала самонадеянность. Ему почти захотелось, чтобы голос, болтавший в его голове, оказался все же не его собственным. Захотелось, чтобы это кто-то… З А Х О Д И Т Е П Р О Ш У В А С ...донеслось вдруг из утробы арки. Вокруг до черных мух в глазах потемнело, и ветер уже не ласково трепал волосы, а резко бил по лицу… Н Е С Т О Й Т Е Н А П О Р О Г Е «Зовут, — глупо подумалось Князю, — Зовут. А как не пойти, раз зовут? Невежливо будет, раз уж показался… " Он близоруко сощурился, но так и не увидел ничего в кромешной тьме. «Пожалуй, я уже жалею, что меня сюда привели мои ноги. Но…зовут же...» И резко отбросив иные мысли, чтобы не мешали, Князь отправился темным проходом навстречу настойчивому голосу.