Продавец кошмаров

В далёком детстве Князю, которого тогда, разумеется, Князем никто не звал, а мы будем звать попросту Князенком, одним днём повезло побывать на большой ярмарке в Оруте. Было ему от роду лет девять, и тот день запомнился ему на всю жизнь. Мать, до последнего сетовавшая, что не может поехать с ним из-за хозяйкиных астрологических причуд (она была служкой в доме богатых господ, и в дни новой луны собирала и заваривала для одной из дочерей старого барина корни пятолопника на какую-то ее очередную неумелую ворожьбу), дала ему три монеты, велевши деньгами зря не бросаться. — Купи лучше себе чего-нибудь повкуснее. На таких ярмарках полно шарлатанов — не дай им себя одурачить, сынок. Набитый живот — вот лучшее развлечение, если ты не богат, — наставляла она его вечер напролет. Маленький Князенок, лёжа в кровати и слушая матушкины торопливые речи, дремал, подложив руку под щеку, и в зыбких полувиденьях ему чудились то сладкие полупрозрачные дракончики на палочках, то сухонькие куриные ножки в подливе из терпкого меда, то мешочки, полные всяких-разных орехов… Сына она поутру провела до телеги мельника — тот собирался в Орут поторговать, и согласился подвезти мальчишку, если тот поможет ему по приезду с мешками. — И не шуметь мне, — буркнул сухой как краюха хлеба, скрюченный мельник, указывая на старую разбитую телегу, доверху набитую мешками с мукой — мол, устраивайся да пошустрее. Князенок понятливо кивнул и полез наверх, не без трудов выкраивая себе местечко среди дерюги. — А до Орута вообще сколько…? — Что я говорил о шуме, малец? — Молчу. — Молчи. Мельник задал ясный тон их путешествию — больше Князенок ни о чем его не спрашивал, но и обделённым себя не ощущал. Перед его жадными глазами пробегали холмы, леса, овраги и луга — поначалу знакомые, до последней тропки изученные, после — новые, неизведанные, манящие. Князенку до того редко удавалось выбираться за пределы баринского поместья; пару раз он бывал с гостями в соседних деревнях, но в большой город — а Орут ему представлялся едва ли не столицей мира — не заезжал ни разу. Мама частенько говорила, что в больших городах живут люди злобливые и далеко не сердечные, но Князенок ее слова беспечно пропускал мимо ушей — города, казалось ему, на то и большие, что людей в них много и все они разные. На въезде в Орут было шумно и склочно — торговцы со всех окрестных деревень стремились поскорее проехать ворота, чтобы занять на ярмарке места получше, а зеваки и гости ярмарки, понятное дело, побыстрее хотели глазеть и покупать. Мужицкая брань, женские визги, крики детей, ржанье лошадей и кудахтанье кур сливались в такую плотную стену звуков, что Князенку на пару мгновений показалось, будто ее можно не только услышать, но и потрогать рукой. Пестрели иноземные наряды, бренчали клетки с диковинными птицами, пахло сладостями и конским навозом — Князенок, не успевающий туда-сюда вертеть головой в попытках увидеть абсолютно все, ни секунды не жалел о тех двух месяцах, что пришлось пасти маминых коз в обмен на дозволение побывать в этом суетливом новом мирке. — Чего рот разявил? Помогай давай, — мельник его восторгов не разделял; ему, несмотря на запас отборнейшей ругани, которой позавидовал бы иной стражник, никак не удавалось проехать подальше за ворота, и он, наконец, плюнул и решился бросить свои мешки почти у самого въезда. Князенка поначалу это подрасстроило — хотелось ведь и город посмотреть, а не только торчать в воротах, но, здраво рассудив, что после подмоги с мукой вряд ли мельник будет так уж сильно нуждаться в его компании, резво принялся за работу. И пятнадцати минут не прошло, как он перетянул тяжеленные мешки на нужное место. Мельник тяжело хмыкнул — сойдёт за «спасибо». — К закату чтоб был здесь. Не успеешь — будешь сам добираться, понял? — Понял, — кивнул радостный мальчик, который и пешком бы шел назад с превеликим удовольствием. Он полетел продираться сквозь толпу: росточка не хватало, зато вертлявости было хоть отбавляй. Каких-то десять минут чужих горклых подмышек и острых локтей, парочка невежливых «куда же ты прешься, сын свинячий» — и вот он уже за воротами, на главной улице, где раскинулась первая в его жизни большая ярмарка. Монеты бряцали в кармане песенкой — а ну-ка потрать нас скорее. А на что тратить? Быть может, купить у квадратной торговки дивно пахнущих пирожков? Или глянуть непристойную батлейку о неверной жене и ее рогатом муже? Или поглазеть на уродцев всех мастей в палатке мага Нага? Напутствия матушки о вкусной еде вылетели из князенковой головы в тот же миг, когда он увидел, сколько несъедобных, но чертовски занятных диковин приготовил ему Орут. К дьяволу пирожки, дома нажуется он ничем не хуже пирожков — куда приятнее, к примеру, попытать удачу, покидать яблоки в ведро и выиграть… В расчетливый ход его мыслей нежданной змейкой проскользнула вязкая, не от мира сего мелодия. Паренек в восхищении замер — такой музыки ему раньше слыхать не доводилось. Томная, дерзкая — с первых же нот тянула жила за жилой сердце из груди, а душу заставляла хотеть чего-то совсем уж невероятного, после чего вкрадчиво обещала исполнить любое желание. Князенок волчком завертелся, пытаясь заглянуть через всяко разные спины, и увидал, наконец, откуда доносятся перевернувшие нутро звуки. В самом центре площади, у статуи Жоржа Многолапого, благостно раскинувшего свои четыре руки навстречу горожанам, демонстрировала мастерство занятная группка менестрелей. Было их пять человек, и одеты они были все как один в наряды черного шелка с изящными золочеными расшивками — на груди каждого солнцем горел витой подсолнух. Но вовсе не костюмы привлекали к ним внимание зевак со всей площади — лица менестрелей были припрятаны под расшитыми тряпичными масками, у каждого из музыкантов была своя звериная личина. Особенно приглянулся Князенку высокий, с тонкими, словно у юного лося, ногами человек в клювастой маске ворона — выпуклые круги глаз на темной ткани сияли холодными сапфирами, движения его ладоней отличались вальяжностью и высокородной небрежностью. Он один был без инструмента в руках — вороновый человек был голосом менестрелей, и, задрав в самое небо длинный клюв, самозабвенно распевал балладу на незнакомом Князю языке. Но хотя мальчик и не понимал ни слова этой круглозвучной легковесной речи, он все равно сердцем знал, что в песне поется о дальней дороге, весёлых и верных друзьях с мечами наперевес длиннее, чем копья гвардейцев короля, девушке с темными глазами и доброй улыбкой, ждущей на отшибе леса в маленьком домике, и невероятных приключениях, которые каждый день встречают тебя в пути. Вороновый человек мечтательно плавал руками, рисуя все то, что Князь напридумывал себе в голове, голосом то взлетая выше шпилей Святилища Правых, то уносясь куда-то глубоко в Катакомбы Порицаемых… — Ворье! Воры! Ловите воров! Украли мое ожерелье! — вдруг истошно завопила какая-то баба в толпе. — А где мой гребень? — засуетилась девушка с высокой прической, стоявшая чуть поодаль нее. — Моя цепь! Моя золотая цепь! — взвыл толстенный мужик, хватаясь за горло. Минутная бестолковая неразбериха разлилась по площади бешено бурлящей волной — взволнованные люди затолкались, забились, словно птицы в силках, недотеписто затоптались. Все вокруг крутили головами, пытаясь взглядами отыскать воров… или вора? Наконец, какая-то мелкая девчушка тыкнула пухлым пальчиком в сторону фруктовых рядов — проворная фигура в темных одеждах стремительно петляла между телегами с яблоками и персиками. — Мама, это он? Это он? — запищала она, дергая матушку за складку длинной юбки. — Вон он! — взвизгнула женщина, — Вон этот вор! Бегите за ним! Толпа тут же потекла к фруктовым рядам — но бегун оказался куда ловчее, и успел шмыгнуть за телеги в переулок — ищи свищи его теперь в петлях улиц. Кто-то из отчаянных парней все же погнался за ним — по большей части, чтобы впечатлить разохавшихся девиц — но основная масса ярмарочных гуляк бесполезно столпилась у выхода в переулок, чтобы вволю почесать языками и неискренне утешить пострадавших. — А я говорила Гадриене, что не нужно носить такие большие серьги, — громко шептала одна торговка другой, кривя рот в попытке спрятать торжествующую улыбку, — Чванливость до добра не доводит, это всяк знает. И как только этот мерзавец снял их с ушей так ловко? Жуткие люди, жуткие… А вот самого Князенка вор, казалось, не слишком заинтересовал — хоть и пробежал настолько близко к местечку, где топтался мальчик, что тот успел приметить подтёки бурой грязи на полах его темного плаща и бугристую бородавку над тонкой верхней губой. Не придавая значения сумятице, охватившей площадь, он все так же смотрел на менестрелей, прекративших в суете сует выступать, и что-то явно прикидывал в уме. Раскидав мысли, словно сено по стогам, он, наконец, решился — и прямиком, без лишних сомнений, направился к статуе Многолапого. Торопливо семенящий ногами и думающий о чем-то своем Князенок даже и не понял поначалу, что именно с ним приключилось спустя пару мгновений — он просто в одночасье оказался на земле, придавленный чьи-то телом и отплевывающийся от дорожной пыли, забившей раскрытый в удивлении рот. То-том-то-том-то-том — удаляющийся топот копыт подсказывал, что он едва не попал под ноги жеребцу, рванувшему без оглядки к своей неясной цели. — Ну ты и везунчик, мальчик, — произнес глуховато его придавивший. Пара неуклюжих секунд — человек с него слез, Князь смог дышать куда свободнее. Паренек отплевался, перевернулся, поднял взгляд на своего спасителя — и обомлел. На него, чуть покосившись набок, будто бы с укором, глядела птичья голова. Князь мог рассмотреть мазки красок на грубой ткани, толстые швы, крепящие холщовый клюв, под которым блестели в прорези внимательные темные глаза. Вороновый менестрель уберег его от лошадиных копыт. К ним подбежали ещё два музыканта — на одном была заячья маска с длинными, чуть не подметающими землю тонкими ушами, на другом — личина животного, которого Князь принял за полосатого ежа, но с носом туповатым, скошенным. — Везунчик-мальчик, — повторил вороновый менестрель нараспев — голос его был густым и мягким, словно топленое молоко, — Под какой счастливой звездой ты родился, скажи, раз скопил столько удачи? Я ведь мог и не успеть… — Я родился под солнцем, как и все тут вокруг, — нахмурился Князенок. Мысль, что удачу надо клянчить у какой-то там звёзды, ему не понравилась, — Вся моя удача…ну, она просто моя. Князенок досадовал на себя — не так он представлял себе первое знакомство с очаровавшей его труппой. Менестрели заливисто рассмеялись. — Тебя чуть лошадь не растоптала, малец, — фыркнул, отхихикавшись, менестрель-еж, качая тонкоиглой головой, — Простого спасибо будет… — Ну что ты, в самом деле, не нужно этих… — тут же досадливо махнул рукой вороновый менестрель, — Мальчик напрямик к нам стремился, я видел — аж сверкал глазенками от нетерпения. Не просто ведь так, наверное? — Не просто, — кивнул Князенок, мигом потупившись, подспрятав дурацкие предательские «глазенки», — Возьмите меня к себе в менестрели, — выдал он резко, одним махом, словно крапивы в руки набрал. Князенок ожидал, что музыканты вновь рассмеются, но ничего подобного не произошло. Тогда он рискнул на них глянуть — все трое стояли будто бы задумавшись. Менестрель-заяц просунул руку под маску и почесал зудевшую от жёсткой холщевины шею. — А что ты умеешь? — спросил его вороновый менестрель. — Все, что скажете. — Играть? Петь? Танцевать? Сочинять? — Научусь. — Готовить? Стирать и шить? Чистить обувь? — Немножко. — А хотелось бы множко, малец, — веско сказал менестрель-еж, — Ещё один бездельник нам, знаешь, не нужен. У нас вон есть уже один, — и кивнул на менестреля-зайца. — Иди ты к дьяволу в дупло, — лениво отозвался тот, все так же рьяно раздирая шею, — Чертова обоссаная тряпка… Вороновый менестрель поправил, наконец, свою маску — теперь оба ее сапфировых глаза смотрели ровнехонько в разные стороны. — Боюсь, мальчик, нам с тобой пока все же не по пути, — мирно начал он, — Жизнь менестреля не так уж проста, уметь надо многое, а воспитывать тебя тут некому, да и не досуг, уж прости. Но если и впрямь хочешь — обязательно учись. Пой, пляши, рассказывай… На этих словах губы Князенка сложились в узкую линию, а ноздри кирпатого носа, наоборот, слегка подраздуло. — Вообще-то… вообще-то я это умею, — он изо всех сил старался, чтобы голос его не дрогнул, но не удержал его, все же обронил куда-то вниз, на дорогу. — Что именно ты умеешь? — Умею рассказывать истории. Я видел…все видели… все то, что сделал тот человек, — мальчик уставился на вороного менестреля злыми глазами, — Это ведь ваш вор, он с вами в сговоре, вы отвлекали, пока он шарил в карманах! Я видел…у него за плащом тоже был…такой вот… — он ткнул пальцем в грудь музыканта, указывая на вышитый подсолнух, — Такую историю я точно могу всем здесь рассказать… Он замолчал, сам слегка подивившись собственной дерзости. Но жалеть о сказанном не жалел — в тот момент ничего не имело значения, кроме жажды отыскать свое предназначение, впервые посетившей его детскую, до того не знавшую мощных бурь, душу. Князенок тяжело дышал, сжимая кулаки — ответа музыкантов он и боялся, и желал больше всего на свете. — Потише, малец, — зашипел менестрель-еж, наклоняясь к нему так близко, что Князенка обдало кислый запахом потного тела, — Будь тише — или с этим-то я точно смогу тебе помочь! — Возьмите меня в менестрели — или все расскажу! И всех вас подвесят на самых высоких виселицах! — упрямо буркнул мальчик. — Я тебя сейчас…мать твою!.. Еж замахнулся, чтобы отвесить ему смачную затрещину. Князенок поспешно отпрыгнул — менестрель-еж лишь слегка прошёлся ему по волосам своей лапищей, сам чуть не грохнувшись на колени. — Успокойся ты, — взмахом руки предупредил второй затрещинский заход вороновый менестрель, — Отлупишь ребенка на глазах всей площади — внимания нам точно не избежать. — А это и не ребенок, — выпрямляясь, прохрипел менестрель-еж, — Это какой-то обменыш, тролль меняный. Твоей матушке тролли подсунули ублюдка, понял, ты, малец? — Сам такой же! — Закрой рот! — Сам закрой! Вороновый менестрель негромко засмеялся. Еж тотчас повернулся к нему — если бы можно было разглядеть его лицо под маской, то оно бы точно блестело недоумением с испариной напополам. — Хорош же ты, мальчик, в деле заводить себе друзей. Просишься к нам в друзья — и уже успел нажить себе врага. — А я не дружить хочу, — не задумываясь, отозвался Князенок, покосившись на ежа, — Я просто хочу быть одним из вас. Делать с вами одно дело. — Ого, даже так, — то ли впечатлился, то ли смирился вороновый менестрель, — Вот только тактика так и сяк выбрана неверная. Огласки твоей мы не боимся — доказать ты ничего не сможешь, а за напраслину в этих местах хорошенько лупят дубовой палкой по пяткам…даже таким мелким, как у тебя. Да и закладывать своих же — как-то совсем нехорошо. Пусть даже и не-друзей. Душу Князенка обдало жаром. Там, в этой самой душе, кажется, распустился какой-то алый цветок небывалой красоты и невозможного аромата. Менестрель и впрямь сказал «своих»? Значит ли это… — Возьмёте меня? — впервые он позволил надежде скользнуть в голосе, — По...пожалуйста! — Эвона как запросился, — хмыкнул менестрель-заяц, — Ещё минут пятнадцать — и на колени встанет. Вороновый менестрель ничего ему не ответил, но сам присел на корточки — теперь его темные, без искры, глаза в прорехе маски были вровень с синими глазами Князенка. — Нет, не возьмём, — сказал он, наконец. Разочарование накатило на Князенка валуном, в горле засолонило; он едко сморщился, боясь разреветься. — Тогда я всем… — Нет, не расскажешь, — спокойно сказал менестрель, — Послушай меня. Ты слишком мал сейчас, и как бы не складывалась твоя судьба — дома тебе будет лучше, чем в пути. Но ты забавный паренек — не каждому мальчишке в голову придет шантажировать банду воров. Ты явно из тех, кто не боится добиваться своего. Без понятия, куда тебя это приведет, храбрость это или, может быть, подлость — но, пожалуй, рискну проверить и со временем узнать. Ты сказал, что вся твоя удача всегда с тобой? И все же, думаю, немного лишней тебе не помешает… С этими словами он, порывшись в кармане своего плаща, достал оттуда что-то меленькое — и сунул Князенку в руку. На ладони мальчика тускло поблескивала серебристая звёздочка — подвеска без цепочки. — Держи и не теряй, это чистое серебро, но суть не в этом. Если и впрямь судьба — ты нас обязательно найдешь, а мы тебя обязательно узнаем. Видишь, я не спрашиваю твоего имени, потому что имя может меняться — у нас у всех здесь было по пять-десять разных имён, всех и не вспомнишь. Имя ничего не значит. И лицо ничего не значит — оно тоже может меняться. Но если и впрямь судьба — мы ещё встретимся. И вот тогда ты сможешь стать одним из нас. Идёт? Князенок в сомнении разглядывал звёздочку в руке. — А что здесь написано? — указал он на один из зубцов — по серебру витиеватой чеканкой бежали неясные литеры. На задней стороне звёздочки было выбито какое-то созвездие — точки островато соединялись друг с другом. Вороновый менестрель выпрямился во весь свой немалый рост. — Научишься читать — сам мне расскажешь. Ты же у нас тут мастак рассказывать истории. Так что, договорились мы с тобой? Мальчик глянул на него со всей серьезностью, отмеряя на весах желаний заманчивость предложения. Не этого он хотел сейчас, но час назад у него не было и этого. Он вырастет и станет менестрелем…и этот странный человек с медовым голосом споет когда-нибудь балладу, которую он для него придумает. Ради такого можно было попасти коз и побегать по бариновым глупым приказам ещё какое-то время. Хорошо бы, конечно — недолго… — Договорились, — ответил он, и для пущей важности кивнул головой. Менестрель в ответ отвесил ему лёгкий полупоклон — то ли издёвка была в нем, то ли почтение, Князенок так и не уразумел. — Делать тебе больше нечего, — пробухтел менестрель-еж, и тяжело потопал к своим — менестрель-кот и менестрель-лисица уже нетерпеливо топтались, не зная толком, стоит ли идти к друзьям, или все же подождать, пока те сами разберутся с навязчивым мальцом. За ним, отбив до земли поклон («этот явно издевается») и подмахнув-таки ушами дорожный сор, отбыл и менестрель-заяц. — Скоро свидимся, мальчик. Верю, что свидимся, — сказал вороновый менестрель, собираясь к своим. — Спасибо…ну, за лошадь, — невпопад брякнул Князенок, тут же раскрасневшись яблочком. Теперь, когда еж ушел, можно было и произнести давно кусающее язык сложное слово. Вороновый менестрель мягко хмыкнул. — Не за что. Но впредь постарайся глядеть не только вперёд, но и по сторонам — хотя бы иногда. Полезно будет, точно говорю. До встречи, мальчик. С этими словами он пошел к другим музыкантам. Князенок ещё какое-то время искоса поглядывал на их суетливую возню, надеясь, что они ещё сыграют пару песен, но те, кажется, хотели лишь побыстрее собрать нехитрые пожитки и отправиться в путь. Две мощные тетки в широченных юбках, перекатывающиеся на ту сторону площади, в один момент перекрыли Князенку виды на менестрелей. — Нам так повезло, Берта — одна из наших коз, ты только представь себе, родила пять козлят! Пять! Нам старый Ольда сказал, что такое бывает хорошо если раз в тридцать лет. Морсин мой, гад такой, в тот день напился как черт, а я и слова ему сказать не могла — повод как-никак! — шумно восторгалась одна из них. — Угу-угу-угу — с преувеличенным интересом кивала Берта, которой, судя по ее кривой ухмылке, радость подруги давалась нелегко и нехило щипала сердце. Нетерпеливый Князенок пытался было заглянуть через них, но женщины как будто нацеленно кидались ровно в те места, куда мальчик норовился проскочить. А когда ему все же удалось их обойти — музыкантов и след простыл, словно на площади их никогда и не было. Князенок сжал в руке звёздочку так, что она оставила на ладони бледные следы — пять уголков розово отпечатались на коже. «Я буду…буду менестрелем», — думал он много позже, трясясь в мельничьей телеге — и счастье заливало его с ног до головы, дышать было тяжко. Один на один — мельник не в счёт — мальчик смог, наконец, дать волю собственному восторгу от всего произошедшего на ярмарке. Он разглядывал фиолетовые и пурпурные облака, выталкивающее солнце с темнеющего неба, и представлял, что пошьет себе накидку точь-в-точь такого же цвета — и все будут смотреть на него, когда он заиграет, и тот вороновый человек запоет его песню, и ежу придется тоже играть то, что он, Князенок, насочинял, хочет еж того или нет. Опустевшая телега прыгала по кочкам и проваливалась в ухабы неровными колесами, монетки в кармане Князенка все так же бодро позвякивали. Их он не тратил ни на вкусности, ни на забавы — монеты эти он решил отложить до лучших времён, чтобы добавлять к ним потихоньку новые. А иначе как ещё купить эту чертову дорогущую лютню? *** — Подсветили бы вы немного, господин! Ничего не видно тут у вас! — Князь шел вперёд медленно, опасливо, практически на ощупь — в проулке было темно хоть глаз выколи. Где-то совсем далеко бликала махонькая изумрудная искорка, но света ее не хватало даже на то чтобы толком понять, куда ставить ноги. Ответа никакого не последовало — эхо не в счёт — и Князь уже готов был разевать рот в просьбе снова, но искорка все же загорелась сильнее. Князь смог приметить, что идёт он по узкому каменному лазу, какие богатеи порой настраивали, чтобы соединять доходные дома, если уж у них вдруг случался один и тот же хозяин. Пахло здесь сыростью и битым камнем, болотной зеленью и сладкой гнильцой. — Ах ты…гадость! — Князь вздрогнул и дёрнул ногой так, будто собрался танцевать растрепуху. С сапога соскочила длинная тощая крыса, которая в зеленоватом свете выглядела почившей хорошо если лет как восемь. Крыса шмякнулась оземь, дурновато взвизгнула и со всех ног бросилась куда подальше от злого человека. Пока возился с крысой, рукой еще случайно прошёлся по стене и снял ладонью пяток жирных пауков — что тоже особых восторгов не вызвало. –Да что ж ты…! — отмахивался он то там, то сям. Почувствовав, как один из пауков залетел ему за ворот и вытряхнув не без усилий гада из рубахи, Князь машинально дотронулся до подвески-звездочки, холодившей слегка шею, прошёлся пальцами по лучам, как делал всегда в минуты волнений и страхов. Ветер (а Князь надеялся, что это был именно ветер) то завывал бешеной псиной, то, как по команде, унимался — внезапной гулкой тишиной пугая куда больше. Звук собственных шагов, эхом бивший по ушам, в такие моменты казался Князю гоном доброго табуна лошадей. Изумрудная искорка постепенно разгоралась настоящим факелом. Князь чуть ускорился — ему страстно хотелось побыстрей дойти до источника света (и того, кто его зажигает). Он уже начал различать вдали какой-то то ли проход, то ли ещё одну арку, но навстречу ему вдруг кто-то метнулся — на этот раз явно поболе крысы. Огромная черная тень, налетевши из ниоткуда, поедом съела светлячковый свет, отразилась в нем, перемешалась с ним колдовским варевом — и огонек после того засиял ещё ярче, как будто тряпкой протёрли. Ветер заметался по лазу совсем уж несносно — и вновь стих, будто и не было никогда. Мгновение спустя Князь увидал подпирающего стену мужчину — стоял он так небрежно, словно торчал здесь все это время, ни на секунду не отлучался. Вид у него был престранный и доверия ни на йоту не внушающий. Мужчина был высок и широк в плечах, при этом уж больно сутул, отчего казался мешковатым и неуклюжим. Длинные до плеч волосы его были заглажены у висков, но на концах буянились колтунами — казалось, что он поначалу хотел уложить их в какую-то мудреную прическу, но после передумал, оставил как есть. Широкая рубаха в тонкую полоску сшита из ткани дорогой, даже шуршала, кажется, синерольской подкладкой — но вся насквозь драная, она едва прикрывала голую грудь, стекала тряпьем по покатым плечам. — Добро пожаловать, господин, — прохрипел мужчина и чуть подался вперёд, чтобы отвесить поклон. Зелёные всполохи пробежали по его лицу — и Князь с упавшим сердцем понял вдруг, что человеком незнакомца называть было весьма недальновидно. В его черных глазах сверкало багряное золото — как у голодной кошки, приметившей цыпленка на соседском дворе. Приметив то, как Князь невольно отшатнулся от его приветственного жеста, мужчина чуть склонил голову и расплылся вязкой, нехорошей улыбкой — зубов у него, казалось, было куда больше нужного. — Куд… Куда я пожаловал, разрешите спросить? — громко спросил Князь, всем богам молясь, чтобы сердце не стучало так предательски громко. — Куда? А сейчас и узнаешь, — все с той же широкой улыбкой ответил ему незнакомец — и в ту же секунду животным прыжком бросился прямо на него. Огней больше не было — то ли погасли, то ли Князь их больше не мог разглядеть. Сильная боль вдруг сдавила обручем виски, пробежала ударом хлыста по всему телу. Последней искоркой, мелькнувшей в князевой голове перед потерей сознания, была веселая, не по делам его, мыслишка — забавно будет, если этот демон захочет его ограбить, и поймет, что ничего-то при нем нет, кроме подвески, которая даже не из серебра вовсе.