Продавец кошмаров

Первого в своей жизни мертвеца Князь увидел не в детстве и даже не на деревенском кладбище. Заботами матушки, не желавшей сыну лишних треволнений, на похороны его не брали, и даже когда преставился старый Ликард, бывший Князю, а в те годы — Князенку — двоюродным дедом, мальчика, несмотря на его недовольства, на время похорон оставили приглядывать за хозяйством. Князь с того дня вспоминал лишь сизые дожди за окном и гулкую пустоту дома, которую обычно ему легко удавалось развеять, а тут отчего-то не выходило. Если верно помнится, в тот день он и придумал первую свою песню, что-то про реки бережок и сена мешок. А может и не тогда это было, за давностию лет всего в голове не найдешь. Но настоящего мертвеца Князю довелось встретить уже юнцом, странником, ещё без театра, но с полным сердцем историй. Темной ночью повозка, куда его усадил встречный крестьянин по имени Алькин, встала посередине пути, и ни в какую лошадь не хотела двигаться, сколько ее не стегал разъяренный хозяин. — Иди, дура, иди! — завывал Алькин, вторя измученному кобылиному ржанию, — Нашла где встать, до дома рукой подать! — Вы обождите, — прервал Князь экзекуцию, — Куда же лошадь пойдет, если там что-то на дороге валяется? Не пройти, не перескочить никак. Крестьянин утих стегаться. Какое-то время оба они молча вглядывались в зыбкую темноту укрытой с двух сторон соснами дороги. Фонарь в руке Алькина мелко трясся, отчего тени на землю падали дрожа, как будто в лихоманке. — Поди глянь, что там, — произнес, наконец, Алькин, — Я пока лошадь придержу. — Могу ведь и я подержать. — Не можешь, она чужих рук не любит. Топай давай, парень, быстрее справимся, коли медлить не будем. Без толку попрепиравшись, Князь полез вон из повозки. С неохотой Алькин вручил ему свой фонарь. Лес, казалось, ещё сильнее расшумелся, сосновые ветви хищно клонило к земле невесть откуда налетевшим ветром. Князь сглотнул, постоял нерешительно у повозки. Но со страхами своими бороться он умел с самого детства. На что ещё, спрашивается, дан был ему дар воображения? Он представил сосны такими, какими видел их днём по пути — рудыми, обласканными лучами солнца. «Вовсе и нет ничего страшного» — думал он, все увереннее шагая вперёд, — «Лес как лес. Все как везде. А там, должно быть, упавшее дерево валя…!» — Кэээээр! Кэээээррр! КЭЭЭЭРРРР! Князь испуганно вздрогнул, поднял фонарь, больше желая не окрестности разглядывать, а прикрыть голову. От резких звуков словно бы змеи проползли по кишкам и кровь застыла в жилах. — Ну что ты там, парень! — нетерпеливо крикнул ему со спины Алькин, — Вороны испугался или что? И верно — на самой верхушке самой высокой из сосен едва различимым трепыхал крыльями крупный ворон. Он кричал так пронзительно, так дико и яростно, что Князю на секунду захотелось бросить геройства и убежать обратно к повозке. «Ворон. Всего лишь ворон. Ворон — твой друг. Разве не ворон когда-то подарил тебе смысл жизни? Ворон — твоя судьба.» С опаской он поднял взгляд в непроглядно темное небо. Ворон, каркнув в последний раз, шумно слетел с сосны, направившись куда-то вглубь леса. И отчего-то только в этот момент хорошо стало видно, что никакое не дерево преградило путь опасливой лошади. На дороге лежало нечто весьма напоминающее тело, укрытое тряпьем и лохмотьями. — Тут…тут, кажется, человек лежит, — крикнул Князь, ни шагу не делая навстречу своей находке. — Какой ещё человек? — Откуда мне знать! Мертвый, видимо, человек. — И зачем же ты встал? Прибери этого человека! — Что?! Ещё чего! Уговора такого не было! — Уговоры-шмуговоры! Ехать-то как-то все равно придется! Или ты подтрушиваешь там? Признавать правоту Алькина Князю не хотелось, но куда деваться, коли прав? Князь как можно громче фыркнул и медленным шагом направился к телу. Мысль о том что крестьянин считает его трусом была противна донельзя. Много лет спустя, вспоминая эту историю, он лишь ухмылялся себе — ну подумал бы и подумал старый дурак, тоже мне беда. Но тогда, в юные лета, безумно хотелось быть достойным тех историй о благородных рыцарях, что без конца лезли ему в голову. Мелкий песок хрустел под сапогами, ветер трепал его плащ. Князь то и дело оглядывался — не ловушка ли вдруг, не выбегут ли ему навстречу разбойники? Тень в пятне фонаря глупо тянулась вперед, напоминая гимнаста из Балдахина Чудес в Оруте, умевшего раскинуть руки и ноги на два, а то и три человеческих роста. Припомнив мальчишечьи приключения в Оруте, Князь со слабой улыбкой коснулся своей подвески-звездочки. Нет, ничего с ним не случится дурного, пока он не найдет Вороного менестреля, пока не напишет ему лучшую на всем белом свете песню. Сомнений больше не оставалось — впереди и впрямь лежало тело. Когда Князь, наконец, поднял над несчастным фонарь, то увидел, что мертвеца кто-то неопрятно, но накрепко запеленал в холщевину, напоказ выставив лишь белое как мрамор, в судорогах лицо. Рот усопшего ввалился, распахнутые в удивлении глаза недвижимо смотрели в небо. Князю странным казалось, что вид мертвеца не вызывает в нем ни испуга, ни должного мертвым почтения, но ничего с собой сделать не мог — обуяный почти неприличным любопытством, он хотел было попытаться уловить взгляд покойника, чтобы понять, что ему видно сейчас, но от идеи, впрочем, моментом отнекался, услышав кряхтение у повозки. Наскоро пробормотав положенную упокойшу («чтоб тебя я видел в последний раз, чтоб враг тебя видел в последний час»), Князь поставил фонарь на землю, ухватил труп за спеленутые ноги и поволок к краю дороги. Давалось ему непросто, мертвец был тяжел, а в тряпье будто камней накидали. — Чего там так медленно? — А ты иди сюда да помоги, — огрызнулся запыхавшийся Князь, разумеется, не ожидая от Алькина ничего дельного. Тот, однако, и впрямь подтянулся — уже после того, как Князь оттащил мертвеца. Крестьянин поначалу без эмоций таращился трупу в лицо, но внезапно громко охнул и суетливо отступил назад. — Чтоб тебя я видел в последний раз, чтоб враг тебя видел в последний час, — испуганно пробормотал он, — Поехали отсюда, парень, пора нам убираться. — Ты его знаешь? — Знаю? Мы не друзья, вина вместе не пили, но да, знаю. — И кто же это? — Поехали. Позже объясню. Они быстро уселись в повозку. Остаток пути провели в молчании — Алькин слова своего не сдержал, ничего не объяснять не стал, и на вид был настолько хмур, что расспрашивать его совсем не хотелось. Не разевая рта Князь глазел на черные верхушки сосен и думал о трупе и вороне. Резкий вороновий крик — карканьем и не назвать — до сих пор стоял у него в ушах, и страшил куда больше, чем увиденный впервые мертвец. Склонный по юности к гаданиям и всяческого рода измышлениям, он принял случившееся за знак и теперь пытался понять, что все это значило для него, чем в итоге могло обернуться. «Судьбы своей боишься. Недостаточно смел. Судьба тебе говорит — либо за ней идти, либо оставайся лежать мертвецом на дороге». Так Князь решил, и, хоть взволнованный, но довольный тем, что сумел разгадать загадку дороги, остаток ночи провел без сна, но в будоражущем предвкушении нового утра, когда он к цели своей пойдет теперь уже напролом и отважно. Утро его, однако, сморило, а после разбило вдребезги, когда усталому и невыспавшемуся пришлось просыпаться и продолжать на ногах нелегкий свой путь. **** Дни для театра на поляне побежали быстрее весенней речки, свободной ото льдов и холодных ветров. Князю теперь уже не приходилось уговаривать актеров найти-таки общий язык. Как бы ни был Ромус едок, а Порпор упрям, как бы ни был Буфонем себе на уме — всем без исключений уже хотелось выступать, и каждый, закусив удила, делал все, чтобы это случилось поскорее. Демон порой все ещё скалился ехидным ромусовым фразам, вскользь брошенным у подмостков, но каждый из актеров — хотя или нехотя — отмечал, что предложенная Князем манера игры работала, а потому и ругаться не было особых причин. Буфонем на сцене только хорошел. Переступив, наконец, природное смущение, он сумел отыскать в себе то, чем всегда был богат — искусство быть заметным. На репетициях демон, себя не сдерживая, ревел и стенал, раздувая парусами тонкие ткани кулис, с грохотом падал на колени и звучно требовал любви от хрупкой Корины, шатающейся на неустойчивых подмостках со всамделишным испугом на хорошеньком лице. — Полегче, Буфонем, полегче! — смеялся Князь, в душе ликуя. Теперь-то его демон на своем месте, и окружение ему подходит. Как хороша пиеса! Как хорош он сам! Какой невиданный их ждёт успех! — Поймут ли зрители? — задумчиво бубнил Порпор у князева локтя будто вникуда, но Князь отлично знал, что эти разговоры ведутся только для него одного. — И почему бы им не понять, дражайший Порпор? — Да вот и я думаю — чего тут не понять? Все как на ладони, да. Но люд у нас простой, с детских лет привычный, как актер должен двигаться, а тут все не как привычно. — Привычно — скучно! — заявлял Князь, за беспечной улыбкой пряча лёгкий зуд неуверенности, — Театр давным давно перерос привычное. Мы дадим людям что-то новое. И новое они полюбят! Ты сам оцени, как складно все выходит. Чудище пугает, но завораживает, Прелестница боится, но сочувствует, Принц презирает, но хочет добра — и это все на самом деле, все взаправду. Мы не театр дарим людям, а живую жизнь, живые чувства! — Так ведь придут они за театром, — к этим минутам Порпора Князь уже не слушал, хоть и слышал хорошо. Вместо бестолковых, за разом раз повторяющихся разговоров он убегал к своему шатру, чтобы заняться тем, что казалось ему действительно важным. Князь с великим вдохновением мастерил декорации. — Могу помочь, — предложил как-то раз Буфонем, проходя мимо трудов с подносом, полным ароматных пирожков. Лилин, долго и пристально приглядываясь, кажется, все же сумела оценить нового актера, и решила, что тому не помешает «отъесть задок», потому закармливала всякой снедью в количествах совершенно человеку не приличествующих, зато для демона — в самый раз. — Тут я справлюсь, — через силу улыбнулся ему развалившийся на траве Князь; руками он удерживал расписную деревянную доску в двадцать ладоней высотой, а ногой пытался со всей возможной аккуратностью дотянуться до горшочка с золотистой краской. Буфонем вскинул брови. В одну секунду горшочек оказался у князевых рук, а один из пирожков слетел с подноса и принялся настойчиво биться парню в губы подгоревшим краешком. — Прекрати! Хорош! Хор…– Князь рассмеялся — и пирожок тотчас залетел ему в рот, — Што шэ ты делаиш… — Я не маляр, Князь всего, но думается, что могу слегка подкрасить твои рисунки. Если позволишь… Не дожидаясь дозволения, Буфонем что-то со свистом прошептал. По доске пробежала призрачная изумрудная волна, тронувшая Князю пальцы, отчего он вздрогнул, едва доску не выронив. В тот же момент наметка углем — грустная темноволосая красавица в резном окошке — засияла, заискрилась драгоценными камнями. Локоны красавицы текли опалом, кожа белела призрачным сиянием лунного камня, стеклянный витраж за спиной девицы налился бирюзой, изумрудами и рубинами. — Это…это красиво, — безыскусно произнес Князь, внимательно разглядывая доску все так же снизу вверх. — Могу с каждой доской для задника так сделать. И вот так еще могу, — демон резко дунул на доску, отчего по ней поползли крохотные язычки пламени. Язычки эти не тухли, не разгорались, и танцевали легонько, походя на волны теперь уже алого цвета. — Не поймут ли люди, что это магия? — Ты меня спрашиваешь, Князь всего? Как по мне, так что это за магия? Детские игрушки, а не магия, — довольно оскалился Буфонем. Оставили по итогу и то, и то. Где-то в душе Князь, быть может, и соображал, что тяжело будет ему объяснять горожанам, отчего сцена его театра походит на алхимическую лабаторию, только вот отказаться от волшебства не представлялось возможности. Каждое магическое слово Буфонема идеально укладывалось в картину пиесы, было к месту и нужно. Хотелось и деревьев, гремящих медными листьями, и карманных облаков с дождями из серебряных монет, и высокой башни, где будет сидеть Прелестница, выточенной из лучшего дерева каналяра алого цвета, и своих рисунков, которые то и дело украдкой подмигивали зрителю. — Это уж слишком, — с задумчивостью наблюдал Князь за Порпором, уплетающим ноги от одного такого малюнка — черная зубатая тварь с мохнатыми ногами должна была отображать слугу Чудища. — Причудилось, — пожимал плечами Буфонем, — Старикам чего только не увидится, известное дело. Зато детишкам понравится. — Если только ради детишек, — без промедлений соглашался Князь, пряча улыбку от проходящих мимо Ромуса с Руфусом. Днями и вечерами спорились хитрые и нехитрые дела. С помощью здоровяка Руфуса (если честнее — одним только Руфусом и семью говорливыми советниками) разместили серед деревьев первые макеты декораций. Башню до поры накрыли тканями — чтобы не была видна на других представлениях раньше срока. Женщины без устали перешивали старые наряды на новые. Буфонем и здесь рвался помочь, а Корина мягко, но непреклонно помощь его отвергала. — Нет уж, господин Буфонем, позвольте-позвольте мне самой пошить костюмы, — разила она воздух толстой иглой, словно рапирой, — Это моя страсть — выдумывать наряды, я когда-нибудь играть перестану, а наряды выдумывать все равно буду. — Да я лишь хотел подсказать, какие в наших краях одежды в моде, — притворно бубнил Буфонем, не в силах искренне сердиться на добрую девушку. Та извиняюще улыбалась ему в ответ. — Господин Буфонем у нас историк мод, — моментом подмечал тут-как-тут Князь, купаясь в испепеляющем демоновом взгляде, — Что он вспоминает, обычно триста лет назад как носили. — Вовсе и нет! Корина, не слушай! — Вовсе и да, ничем не вру. — Как же ничем, когда всем на свете соврал, поэт? Заслышав такие речи Корина торопливо раскланивалась перед моментом забывавшими о ней господами и убегала к своим выкройкам и заготовкам. Их с Лилин шатер изнутри походил на базар ткачей с Мандариновой улицы, закиданный кусочками тканей и обмотанный нитями всевозможных цветов. Обе они были славными мастерицами, но если Лилин умела сшить, подложить или связать не хуже Бургомистровых белошвеек, то Корина именно что выдумывала платья, и в занятии этом была не менее жадна, чем Князь — в выдумывании пиес. Ну а когда наступала ночь и становилось чрезмерно темно, чтобы репетировать или малевать, Буфонем, вдоволь с Князем наспорившись по палаткам, затевал приглашать того на прогулки по Инсанитивенту. — Ты, поэт, поди и города-то толком не видал, — хвастовство текло с демоновых губ, словно мед со сладостей. — Все я видал, — хмыкал Князь, за пару месяцев облазив улицы вдоль и поперек, но втайне все равно не сильно своим опытам обольщаясь, — Удиви меня, Буфонем. Уверен, что нет в Инсанитивенту таких мест, чтобы я побывал впервые. И тогда Буфонем заводил его туда, где привык сам бродить, когда была такая охота. **** В разных ночных прогулках — чтобы не угодить в руки патрулям бургомистрова комендантского часа — демон делал Князя неприметным, посыпая его скверно пахнущим порошком из змеиной чешуи, а сам оборачивался заклинанием. — Почему ты просто не можешь меня заколдовать? — спросил однажды Князь, в отчаяньи понюхавши рубаху. Они бродили по жёлтой от света фигурных окон улице Морских Волн, которую местные называли Проулком Богачей. Улочка была узкой, дома — кораллового цвета, высокими, в небо летящими и нарядными, словно господа на пиру. Буфонем пустился в путаные объяснения, и не все из них Князь понял, хоть и виду не подал. Выходило, что каждый демон от рождения знает некоторые слова, позволяющие колдовать, но с другими демонами делиться знаниями не обязан, и потому у каждого из них выходила своя собственная, ни на что не похожая магия. — Невидимыми других делать я не умею, — несколько смущённо подытожил Буфонем, — Зато могу снег создавать, если понадобится. Так только я и ещё там один умел. Это редкий талант, между прочим. — А если бы вам собраться всем вместе и друг друга научить? С каждого по слову? — спросил Князь. Буфонем в ответ так громко расхохотался, что из окна поглядеть что творится высунулась любопытная карга в высоком тюрбане. Виден был только ее сухой силуэт, и казалось, что мундштук у нее во рту и не мундштук вовсе, а ещё один тонкий длиннющий нос. Повертевшись туда сюда и выплюнув с досады парочку забористых проклятий, двуносая торопливо скрылась в свете комнаты. — Скажешь тоже, Князь всего, — весело зашептал демон надувшемуся парню, — Каждый из нас только потому и силен, что другой не знает всех его чародейских хитростей. — Так знали бы больше, если бы делились. И были бы все ещё сильнее. Буфонем хитро прищурился. — А ты вот, поэт, разве делишься с другими как пишешь свои пиесы? Тоже ведь не все показываешь, не все рассказываешь. Князь открыл было рот, чтобы возразить, но ничего не сказал, задумался. В тишине размышлений вышли они с Проулка Богачей на небольшую круглую площадь, заросшую со всех сторон тяжёлыми каплями зеленых туй. В центре площади Князь разглядел две какие-то фигуры, и поначалу застыл, чтобы шумом сапог не привлекать лишнего внимания. Буфонем, однако, путь безмятежно продолжил, и Князь, приглядевшись, сообразил, что струхнул зазря. В паре шагов от них, накрывшись тенями деревьев, стояли две каменные статуи — девушка в пышном, до колен, платье и… — Это что, демон? — удивился Князь. — Кто же ещё, — небрежно отозвался Буфонем, но видно было, что реакция Князя ему любопытна. Парень обошел со всех сторон статую, оглядел ее. Казалось, что она бесконечно стара; демон пребывал в истинном своем облике, какой ему подарил Батюшка Пламень: торчащие изо рта клыки со временем отбились, одна из лап стесалась от ветров и дождей, и беспомощной культей была поднята вверх. В другой своей лапе он когтями удерживал нечто подобное на пустой магический шар, внутри которого, по задумке скульптора, должен был гореть ныне убранный фонарь. Силуэт девушки с длинными, до самой земли волосами и незажженным фонарем в тонкой руке, был ничуть не радостней, и оба они, выстоявшие вместе не одно ненастье, вид имели весьма тоскливый и будто усталый. — Как это демонова статуя смогла сохраниться посредине города? — За это людям стоит сказать спасибо, — охотно принялся пояснять Буфонем, — Были времена, когда демоны с людьми жили в мире… — Не бывало таких времён. — Ну уж, — фыркнул Буфонем, — Пусть так, но они хотя бы пытались жить в согласии. Не скажу как на других землях, а в Инсанитивенту демонов одно время разрешалось даже брать на работы, чтобы те помогали мастерам всяческих искусств. Думаешь, откуда Дойлид знает как строить, а Мондин — как лечить? Прежде всех их учили ремеслам люди — за те крохи магии, какие тогда демоны могли из себя выжать. В те же времена сделали эту статую. Это Кевес, невинно убиенный демон. Человеческие мальчишки напали на него из злости, утопили ни за что. Горожане были возмущены такой бессмысленной жестокостью, потому решили в статуе увековечить память о нем. Дочь тогдашнего Бургомистра произнесла длинную речь. И очень плакала. Буфонем замолчал. — А эта девушка…? — Селия, дочь Бургомистра. Ее задушил один из демонов пару лет спустя. Не красит нас, чего тут скажешь. Князь кинул ещё один взгляд на поникшие статуи. — Так как получилось, что демонов памятник остался стоять на площади? — наконец, повторил он свой вопрос. — Я и говорю — люди постарались, — Буфонем ухмыльнулся, — Нашлись такие, знаешь, которым и на демонов не все равно. Точнее, демонов они не знают и здороваться с ними при встрече не станут, но очень уж им жалко, когда кого-то где-то обижают. А кого среди людей обижают больше, чем демонов? Вот эти люди и начали ходить сюда, требовать, буянить. Играли театры, пели песни. Спорили. Бургомистр, в конце концов, махнул рукой — все одно в этот парк почти никто не заглядывает, так пусть стоит себе статуя. Как горгульи на зажиточных домах висят, так и она здесь стоит. Прихоть богатеев, — демон вдруг звонко щёлкнул пальцами, — Вот, к слову, Кевес умел снега колдовать — то, о чем мы с тобой раньше толковали. Слабо умел, но что-то да мог. Говорят, они с дочкой Бургомистра были дружны…насколько могут дружить демон и человек. Видишь в волосах ее снежинки? Говорят, что она у Кевеса попросила сделать такие, чтобы не таяли. У Селии много было мыслей как с демонами дружить, много планов. И вот как оно все по итогу вышло. На черном небе отчётливо виднелись сияющие россыпи созвездий — словно драгоценные камни, рассыпанные красавицей по лоскуту черного бархата. Князь не меньше минуты любовался этим простым, обыденным, тысячу раз виденным зрелищем. «Ничего нет красивее неба. Хоть каждую ночь смотри — впрок не налюбуешься». Теплый ветерок вкрадчиво ласкался ко лбу. Деревья украдкой шептались между собой об увиденном за день. — А ты, Буфонем, мог бы сейчас наколдовать немного снега? — спросил он неожиданно для самого себя. — Снега? — чуть растерянно отозвался тот, — Мог бы, но зачем? Тебе разве жарко? — Укрой их двоих немного. Раз уж…раз им так нравилось, — Князю тут же стало неловко за свои излишние чувства и глупую просьбу. Демон, однако, пусть и зеркально засмущавшись, ничего больше спрашивать не стал, а лишь поднял руки вверх и что-то отрывисто забормотал. Слова, которые слетали с его губ, как теперь Князь понимал, и впрямь были больше, чем словами. Они звучали иначе, говорились иначе, им хотелось служить — не Буфонему, которому лишь довелось на пару секунд удержать их во рту — а самим этим грозным и милостивым одновременно словам. Прежде снега запахло холодом. В воздухе повис свежий колкий аромат, который чужд был пекучему, пряному Инсанитивенту. После появился снег. Несколько мелких снежинок легко упали на волосы и плечи Селии, на лохматую голову Кевеса. Снежинок становилось все больше и больше, и вот уже они переставали таять, едва соприкоснувшись с бронзой и землёй. И трёх минут не прошло как статуи были запорошены снегом. Князь дотронулся до сбитой лапы демона. — Холодно, — проговорил он как будто бы с удивлением. — А я разве пух с тополей колдовал, чтобы жарко было? — проворчал Буфонем, на лице которого, однако, растекалась глуповатая улыбка, никак с его бурчанием не вязавшаяся. — Тебе не опасна такая вода? Демон покачал головой. Снежинки путались теперь и в его густых волосах. — Воду я сам наколдовал, она не из Океана. Если дожди с Океана идут, тогда на улицу не выходи, — заученно оттарабанил он, — Ну а снегов здесь вовсе не бывает, я и не знаю, откуда и с чего мне Пламень этот дар всучил. — А там, откуда я родом, снега по колено всю зиму. Вот ты бы хотел снег увидеть? Настоящий? Князю лишь дивиться оставалось, откуда в нем брались эти вопросы и почему задавать их было важным, а ответы слушать — ещё важнее. Буфонем кинул на него быстрый взгляд, но отвечать не торопился, задумался. — Наверное, нет, не хотел бы, — медленно произнес он, наконец. — Отчего так? Растаять боишься? — спросил Князь, за ехидцей неумело прикрывая невесть откуда взявшуюся досаду. — Не боюсь, — серьезно ответил демон, не поведясь на шутку, — Не боюсь, но это все весьма опасно. — Что опасно? — Все. — Что все? Снег? Или… — Да, снег! — гаркнул вдруг Буфонем, — И ехать Саммам знает куда, и люди вокруг, и солнечный свет — все для демона опасно, поэт! Было бы на что смотреть! Тоже мне диво, снег! Не нужны мне твои дали, здесь живу и жить буду всегда! Он выразительно цокнул и отвернулся. Князь цокнул вслед, хотя, к своему разочарованию, громче Буфонема сделать этого не смог — и отвернулся тоже. Ему спиной чувствовалось, как кипит Буфонем, как скоротечно тают снежинки, едва касаясь демонового пылающего лица. — Пойдем отсюда, поэт, — голос Буфонема прозвучал хрипло, — Завтра тебе рано вставать. — Как-нибудь встану. — Да и я ведь устал. — Ну только если устал, — нехотя согласился Князь. Не глядя больше на статуи, словно провинившись перед ними своим бестолковым, на пустом месте разладом, они торопливо зашагали с площади, молча, каждый в мыслях, без разговоров и обычных своих переглядок. **** День премьеры («Вечер, поэт! Вечер!») летел на них с той же отчаянной поспешностью, с какой необъезженная кобыла несётся на мальчика-конюшего, случайно очутившегося на ее пути и связанного страхами по рукам и ногам. Князь теперь чаще выбирался в люди, чтобы рассказывать каждому встречному о том, какой спектакль всех их ждёт — и горожане, очевидно, ждали. В тавернах, кабаках и даже в банях довольный парень одним ухом послушивал слушки о своем театре, а в особенности — о некоем зазывале Буфонеме, умеющем ходить по стенам и дышать бесовским огнем на честных зрителей. Некоторые из слухов он доносил до демона, а тот — то ли в шутку, то ли в надежде на похвалу — избирательно после воплощал их на сцене. — Дышать огнем немудрено, Князь всего, — пояснял он полным важности голосом, — Саднит потом легонько в глотке, но и это быстро проходит. Могу вот ещё разделиться на три части, если хочешь — чтобы кожа отдельно, кости отдельно, мясо отдельно. Нужно нам такое? Подобным трюкам Князь торопливо препятствовал, однако, в душе не без удовольствия отмечал, что Буфонем с тех первых разов на подмостках заметно осмелел. В успехе постановки сомневаться более не приходилось, и по ночам, в мягких подушках, ему все чаще представлялось, как откроется завеса в конце спектакля, и как выйдут все они к зрителям, и как те согреют их своей непостоянной, но такой искренней, сверкающей огнями любовью. С мыслями этими ему хорошо засыпалось, и он начал привыкать закрывать глаза ладонью ОтцеМатери под топот ног и восторженный вой выдуманных новых почитателей. Лишь в одно людное место Князь до поры не захаживал, не имея на то, к своему сожалению, никакого времени. Имя месту было Переулок Порока, а славился этот переулок лучшими увеселениями в Инсанитивенту, какие только воображались достопочтенному горожанину, вздумай ему поразмышлять вдруг о своих позабытых и давно не радуемых гениталиях. Общепризнанным считалось, что даже если в Переулке человек не мог отыскать той любви, какой ему хотелось, то, стало быть, не существует ее на свете вовсе. За кирпичными стенами одинаковых приземистых домов с наглухо завешенными пурпуром окнами любой мог вкусить самых изысканных удовольствий — или постыдных, грязных и годных лишь на то, чтобы их незамедлительно забыть. Сладкое изнеможение вкупе с хорошим вином прохожий получал в избытке, но в том случае если мог достойно заплатить. Ходили, однако слухи, что жители и жительницы Переулка проявляли порой благосклонность к тем, кто им вдруг пришелся по нраву, и Князь, наслышавшись о том, как привечают там поэтов и актеров, людей неимущих, но весёлых, многие разы собирался попытать счастья, но суетливые дела днем его усаживали в шатер, а ночные прогулки с Буфонемом превращать в загулы ему было отчего-то совестно. «Вот пройдет премьера — тогда и отпразднуем. Три дня праздновать будем! Неделю!». Но если Князь не торопился навестить Переулок Порока, то вовсе не значит, что в Переулке не желали видеть его. Одним погожим днём в шатёр к нему притянулся, изрядно запыхавшись, Порпор. — Тебя видеть требуют! Какая-то госпожа. — Госпожа? — с любопытством поглядел на него Князь из-под куска зелёной бугристой коры; пару дней назад он надумал покрыть корой подмостки, чтобы казалось, будто актеры ступают по лесной дороге, но все не мог сообразить, как лучше приладить ломкие части, чтобы их не разбивало ногами. Теперь он проводил алхимические эксперименты с клейким настоем балагурника, который, впрочем, больше клеил ему пальцы, чем кору. — Да вот не господин, одно могу сказать — хотя бес их всех знает теперь. Красивая как грех эта госпожа. Из этих, которые…– тут Порпор произнес слово такой неприличности, что даже повидавший виды парень смущённо кашлянул. — Ну уж, тише ты, на женщину напраслину возводишь. — И не возвожу ничего, и не услышит она, чтоб обидеться, — заявил упрямый дед, — Ждёт тебя у пруда, туда ее я отправил, подальше. А то еще Корину нашу себе присмотрит. И испортит. Спустя десяток минут причесанный и в новых, по местной моде мятых шароварах Князь уже топтался у пруда, тщетно выглядывая обещанную ему незнакомку. Не так там много было места спрятаться — но ни в пышных кустах шиповника, ни в шелестящих по ветру камышовых зарослях никого он так и не углядел. «Порпор, зараза, подшутить надо мной вздумал! Я тогда тоже пошучу…!». — Доброго вам дня, — услышал он мягкий голос за своей спиной и едва не подскочил. Быстро обернувшись, увидел, что очень близко к нему и впрямь стоит госпожа. Внешность ее легко было бы представить, если довелось когда-либо встречать в лесу игривую лисицу-чернобурку. Лицо дамы было узким и острым чертами, однако, улыбалась она приветливо и без надменности, столь свойственной знатным дамам Инсанитивенту. А что госпожа была из знатного рода сомневаться не приходилось — богатый изумрудного шелка наряд и разноцветные перстни на тонких пальцах говорили правду громче любых слов. В темных волосах дамы гребень блестел настоящей полуночной звездой. — И вам доброго дня, принцесса, — Князь учтиво поклонился, не сводя с гостьи лукавых глаз. Та ему улыбнулась самым очаровательным образом. — Недаром в городе говорят, что вы как паук, Князь. Умеете ткать пряжу словами. Я совсем не принцесса — а за подобные сравнения могут и на плаху отправить. Моё скромное имя — Римег. И живу я не в королевских палатах. — Паук? — Князь порядком удивился таким сравнениям, — И кто же такое говорит, госпожа Римег? — Люди. — Клевещут люди! Никого нет наивней меня на всем белом свете, а уж когда дело касается достопочтимых госпожей — то я и вовсе дитя первого дня. Не могу гадать, не сумею — расскажите, что же привело вас ко мне? — Любопытство. Ваша премьера навела много шуму. Докатились шепотки даже до нашего тишайшего заведения. — А заведение ваше…? — В тех местах, где вас, Князь, до сих не видали в гостях. Мой дом стоит в Переулке Порока. Слыхали о таком? Князь покосился на Римег с некоторой веселостью. — Слыхал, понятное дело. Но что за диво, госпожа Римег — обычным делом в дома, подобные вашим, гости сами ходят, причем с великим удовольствием, разве не так? Чем же я обязан вашим визитом и вашим приглашением? Лицо Римег сделалось серьезным. — Как будто я вас и не приглашала до сих пор, дражайший поэт. Но раз заговорили об этом — к чему играть в балаки? Да, я хочу вас пригласить после премьеры. Вас — и всю вашу труппу. Нальём всем лучшего вина, предложим лучшие утехи. Не будет для вас слаще ночи, если не в моем доме. Отпразднуете свой триумф. — А что тогда взамен? — Взамен? — Ух нет! — Князь весь разулыбался, — Если что я и вызнал про Инсанитивенту, почтенная госпожа Римег, так это что ничего здесь не даётся даром. И за каждое доброе предложение приходится чем либо да платить потом. Оттого интересуюсь сразу — а иначе сделке не бывать. Почему вдруг вам понадобились буйные артисты на ваших мягких перинах, что вы сами ко мне пришли нас зазывать? — Положим, я люблю театр. — Ох эта мне любовь к искусствам! — Князь отвесил смешливый поклон, — Приятно было встретить вас, госпожа… — Положим, о вас говорит весь город, Князь, — голос Римег сделался резче, — И уж конечно если вы со своей труппой в ночь премьеры окажетесь вдруг у меня, то десятки болванов с тяжёлыми кошельками захотят выпить вместе с такими балагурами. Это выгодно. — Так мы, выходит, будем зазывалами в ваш дом? — Не бесплатно. За мой счёт — все ваши увеселения. — Пиво и хлеб? — Вино и дичь. — Подобного везде дадут — на то мы и актеры, дражайшая госпожа. Давайте так решим, — Князь задумчиво почесал подбородок, — Хочу наверх десятину с того, что вы с нас поимеете. И мы придем. И даже песенку споём. Одну. Брови дамы взлетели вверх. — Как-то нескромно. — Чего еще хотеть от паука? — А вас, гляжу, это задело, — Римег тонко улыбнулась, — Я дам вам пять сверху. — Десять. — Пять. — Ну не скупитесь! Вы говорили, что любите театр. — Артиста разве красит не горячее сердце, полная голова и голодный желудок? — Так не сказал ещё ни один артист на свете! — весело воскликнул Князь, видя, что собеседница его кокетничает и уже готова сдаться, — К тому же, голове быть полной ни к чему. Куда важнее, если полно, знаете…в штанах, — он игриво подмигнул, и только после сообразил, что именно произнес, — Ох бесы, я… Римег долго ещё не могла ответить, не в силах унять хохота. Лицо ее от смеха разрумянилось и стало, кажется, ещё приятнее. — Пожалуй, Князь, я со штанами помогу — на то мой скромный дом и нужен, — наконец, проговорила она, — Только и вы уж потрудитесь, чтобы в штанах было только достойное. Десять так десять. Согласны посетить нас после премьеры? Князь секунду глянул на нее — и кивнул. — Согласен, госпожа. Устроим праздник. — Устроим всенепременно. Распрощавшись самым сердечным образом с Римег, Князь тут же побежал к буфонемову шатру. Не дожидаясь приглашений, он нетерпеливо дёрнул завеси. — Эй, Буфонем! Буфонем! Слыхал ты что-нибудь о Переулке Порока? — И тебе доброго дня, — нечесанный, в распахнутой рубахе Буфонем был порядком удивлен столь раннему для него визиту. Князь было отвёл глаза, но себя одернул и, наоборот, вперился, будто ничего любопытнее в жизни не видал. Демон смущённо кашлянул, чему-то своему неловко ухмыльнулся и все же запахнулся потуже. — Чего тебе, поэт? Какой ещё Переулок Порока едва после полудня? — Так слыхал или нет? — Слыхал. Все, кто живёт тут, те слыхали, конечно. А что такого? Князь наскоро рассказал о необычной своей встрече. Буфонем внимательно слушал, там и сям оставляя ехидные взгляды и многозначительные покашливания. — Опять с местными в сделки лазить вздумал? Панакоса тебе было мало? — Не смейся, не смейся. Ты лучше скажи — это может быть опасно? — Все может быть опасно, поэт, — расплывчато отозвался демон, — Грушу не желаешь отведать? В руке его сама собой появилась крупная жёлтая груша. — Но мы ведь и без того хотели отмечать, — махнул Князь головой, мол, не надо фруктов, — Как ещё лучше отмечать, Буфонем? Если про госпожу Римег ничего дурного ты не знаешь, то, думаю, не зря я принял приглашение. Актеры ждут, я им ведь тоже обещал. И заработаем недурно. Мы и тебе найдем там пару… На этих словах что-то вдруг сделалось с Буфонемом: глаза его блеснули алыми искрами, а на губах проступила тонкая надменная усмешка. Он живо откусил от своей груши, пожевал, никуда не торопясь. — Очень сложно будет это сделать, Князь всего, — голос демона был не обычным делом сварлив, а стал как будто ещё и капризен сверх меры, — Моей породе с людьми бывает только бесконечно скучно. У нас есть и свои дома утех — в разы изобретательнее, знаешь. Нам только лучшее подавай, людям не в обиду. Князь сощурился. — Учту. — Учти. — Но, стало быть, не будешь против? — Раз вы уже пожали руки с госпожой Римег, — Буфонем картинно пожал плечами, — зачем же я буду против? Доброй премьере — добрый отдых. Посмотрим, что там есть…и чего нет. — Другой разговор, — Князь улыбнулся, — Ну а к премьере ты готов? Демон ответил ему диковатой, полной острых зубов ухмылкой. — Как никто и никогда готов не был, Князь всего. За стенами шатра возмущенно раскричалась ворона, не сумевши с первого раза утянуть обглоданную куриную ножку со свалки объедков – уронила, напугавшись шума ветра в густых ветвях растущих рядом деревьев.