Продавец кошмаров

Какие только ароматы, запахи, миазмы и зловония не доводилось за жизнь Князю вдыхать– все и перечислить нельзя, хоть целый день отведи. Одним разом, ещё юнцом без ножа, довелось ему почти неделю ночевать в свинарнике Большого Бова, радушно предложившему «славное местечко». — Выспишься так, как в жизни не спал! — широко улыбался Бов, ведя его в сарай через черные лужи, — Такой славный парень! Отца твоего знал! Как не найти уголок, верно? Хо-хо! Смех его был похож на треск вороньего крыла в кошачьей пасти. — А может мне в доме найдется уголок? –Хо-хо! Ты уж не наглей, — со все той же улыбкой отвечал ему Бов, — Отца твоего знал! «Да лучше бы не знал, член ты воловий». Бов был ленив, убирать за хряками не любил, и потому, едва войдя в будущую спальню, Князю ничего не оставалось кроме как поспешно уткнуться носом в свой же локоть. Хрюшки недовольно заворчали от света лампы в хозяиновых руках. Очевидно, не рады были новому соседу так же, как и он им. — Как же тут спать, Бов? — не выдержал Князь, щуря от едкости глаза. — А как младенчики спят, так и ты поспишь, — ответил ему Бов уже без улыбки и потопал вон из свинарника. Князь ещё долго глядел на болтающуюся туда-сюда дверь, отбитую бововским пузом. Пахло вокруг как на поляне Клотонов после побоища Клетонов, когда под июльским солнцем на голой земле осталось лежать двести сорок три трупа — а что прикажешь поделать, коли нет крыши над головой. Зато Князю удалось в ту неделю написать чудеснейшую пиесу про Зловонное Болотище и Железное сердце. Все да не зря. Но стоит ли говорить — даже густая, пряная, глаза щиплющая вонь годами нечищенного свинарника на тридцать хряков-меденинов, Князем столько лет старательно забывавшаяся, ни в какое сравнение не шла с запахом Белесой мази, которой трижды в день следовало натирать буфонемову обгорелую руку. — Ты же точно уверен, что это помогает? — в какой раз морщился Князь, стараясь набирать в ладонь как можно меньше смрадной жижи, чтобы размазать демону по плечу, — Таким и прикончить раз два… — Помогает оно все, не мели, — сипел, задыхаясь, Буфонем, чуявши ароматы, как демону и положено, раз в восемь сильнее любого человека, — Ещё пара ночей, и будет…уф, будет как должно. Мондин свое дело знает…уф, хоть и фасонит порой. — Фасонит? — Ну, знаешь — выделывается, — принялся пояснять Буфонем, закинув назад голову, чтобы видеть Князя, — Мондин хочет, чтобы все его считали серьезным лекарем, хотя он падальщик, мертвяков режет. Потому, если спросишь по его делам, то вид принимает куда более важный, чем нужно. И лекарства свои делает так, чтобы к ним с уважением относились. Хотя умеет и по-другому. — Хочешь сказать, что этот твой лекарь мог бы сделать мазь не такой вонючей? — Да я-то думаю, что он ее нарочно вонючей сделал, — хмыкнул Буфонем, — Чтобы чувствовалось лечение. — Демоны, — только и смог пробормотать Князь, брезгливо отирая пальцы об собственные штаны. Он быстро прикрыл крышкой кувшинчик с мазью, с вниманием оглядел дела рук своих. Угольная чернота, паутиной покрывавшая демоново плечо, практически смылась с кожи, словно рисунок на песке после грибного дождя. «Семь ночей по три раза за ночь» — так сказал Князю Мондин, демон-лекарь, к которому Буфонем его отправил, когда после пары крикливых-потливых часов на мокрых подушках ему стало совсем невмоготу. Мондин — мужчина с лицом мягким и будто вечно обиженным — в отличие от Дойлида играться не думал. Только услышав буфонемово имя, он, кажется, обиделся на что-то ещё больше, вскинул густые брови чуть не до неба, и отправился назад в дом, бормоча «говорил, говорил, я сколько раз говорил». Дверь за ним захлопнулась сама собой — Князя в лечебницу Мондин, очевидно, не приглашал. — Возьми, человек, — спустя время демон вернулся, держа в руках глиняный кувшинчик белого цвета, — Возьми — и Буфонему скажи, что впредь в долг давать ничего не стану. — Идёт, — кивнул парень, споро схватил снадобье и побежал в свой лагерь. До сих пор из ночи в ночь легонько совесть колола — успел ли поблагодарить или так убежал, без спасибо? Но как бы то ни было, а с тех пор он исправно был при Буфонеме целителем. Тот, вместе с рукой, кажется, и сил магических подрастерял, самого себя намазать никак не удавалось, сколько не утверждал обратное, упрямо морща лоб. Впрочем, упрямиться он прекратил буквально через день, и просто бубнел на всё подряд, не без удовольствий подставляя неумелым, но услужливым рукам широкую спину. — Так чего ты задумался, поэт? — прокряхтел Буфонем, устраиваясь поудобнее на подушках. После мазей на какое-то время ему становилось совсем хорошо, и настроение его было благостным, дружелюбным. Щелчком он пополнил рядом стоящую пиалу с финиками, да так щедро, что парочка фиников не уместилась и слетела на пол; после подлил персиковой воды в искрящийся камнями кувшин. Князь ему усмехнулся. — Да ни о чем не задумался, просто соображаю сам себе — через три дня ты уже должен будешь поправиться, так? — Может, через четыре. Через пять дней, скорее. Шесть, если до полной. — И мы, значит, продолжим репетиции. Взгляд Буфонема сделался острее. — Продолжим, значит. — Так стало быть, через две недели у нас премьера! — улыбка Князя сделалась ещё шире, — Мы, наконец, поставим нашу пиесу, Буфонем! Можешь ли ты только представить подобное? Вопреки ожиданиям Князя демон не столько обрадовался, сколько поскучнел. — Ты хоть бы ради приличий мог не так бурно счастьем брызгать, что от меня избавишься скорее, — буркнул Буфонем, — Знаешь, немало времени мы вместе провели, чтобы так уж пузыриться… Весь в возмущении, Князь уставился на него с негодованием. — Умеешь ты вот все напортить! У меня и в мыслях не было о том. Я просто рад, что люди нас увидят. Любой такому рад, кто выступает. Все наши в предвкушении — и Корина, и Порпор… Лицо демона сделалось задумчивым. Он вновь зачем-то попытался было долить воды в кувшин, но там уже было полнехонько — и ароматные ручейки весело зажурчали по столику. Выругавшись, Буфонем махнул рукой — исчезли и лужицы, и кувшин, и столик. Только в воздухе остался висеть сладкий аромат пушистых спелых персиков. Демон едва ли не с робостью поглядел на Князя. — Скажи мне, Князь всего, — медленно, словно бы нехотя произнес он, — А если…а если вот совсем не предвкушаешь выступления…можно сказать, что не желаешь его… то значит ли это, что не дано выступать? В шатре стало так тихо, что слышно было, кажется, как на том конце мира бьёт волнами Невидимый Океан. — Что значит…? — Князю резко перестало хватать слов, — Так ты же только того и хотел! Ты же меня для того… — А я может и не о себе говорю! — рявкнул в ответ мигом взъерепенившийся демон, порываясь зачем-то встать. Дернул хворым плечом — и, перебирая бранные слова незнакомых Князю языков, вновь повалился на подушки, — Не знаю я ничего! Не можем мы ещё выступать! Я болею! У актеров твоих слов не выучено! Декораций не готово! — Готово! — Не готово! — Готово! — Не готово! Князь выдохнул с переливчатым, вверх стремящимся свистом, который с языка народа свистунов перевод имел как «что твои дояркины дела, коли корова до сих пор не родила». В шатре опять повисла тишина. Буфонем, отвернувшись, тяжело вертелся, чтобы улечься поудобнее. На здоровой руке его беспокойно плясала алая татуировка — изменяя так и сяк свои формы, она вилась от плеча до кисти, с силой пульсируя и будто наполняясь то и дело горячей демоновой кровью. Парню припомнился день, когда он увидел татуировку впервые. Буфонем, лежавший тогда совсем слабым, и не успевши прикрыться, посмотрел на него со всей хмуростью, на какую только были способны демоновы очи. — Да вот. Такая, — бросил он с вызовом, и наспех накинул рубаху больной рукой. — У всех демонов есть похожее? — лишь бы что спросил Князь, сбивая неловкость. — У всех. Отметины Пламеня. Их нельзя припрятать магией. Говорят, это батюшка Пламень желал, чтобы его потомков можно было узнать с первого взгляда, — Буфонем выразительно поморщился. — Пламень кто таков? — Первый на всем белом свете огонь. Творение ОтцеМатери — это если по-человечески. Если по-демонски — ОтцеМатери творец. Наш демонской первопредок. Все люди от ОтцеМатери, все демоны от Пламеня, — заученно проговорил демон. Князь почесал подбородок. В делах боготолков он с детства был не силен, от чего от матушки частенько получал нагоняи. Да и в самом деле, какая разница, когда и как боги сумели откормить Солнце и уморить голодом Луну? Помнится, и впрямь рассказывали в деревенской молельне, что ОтцеМать добыли людям первый огонь, а из него возьми да и посыпься всякие разные демоны. От доброго случается дурное, от дурного — доброе. — А и не так все было, совсем не так, поэт, — Буфонему, кажись, даже полегчало немного, настолько хотелось самодовольно высказаться, когда Князь ему поведал о своих воспоминаниях, — Это Пламень сначала демонов создал, а потом уже, когда подостыл, то выплюнул ОтцеМать, негорящих. А те уже и людей сделали. Людям просто нравится думать, что они первые, хотя на деле это было вовсе не так. — Но зачем, скажи, огню создавать людских богов? Боги, скорее, создали огонь, чтобы тот помогал людям, разве нет? — Да ты обычные людские разговоры говоришь сейчас! Каждый раз… Спорили они до самого утра, позабывши даже с чего начинали. Но с тех пор Князь нет-нет да и поглядывал, когда была возможность, на рисунок, оплетавший буфонемову руку. Он примечал некоторые закономерности — так, например, чем более был взволнован Буфонем, тем ярче узоры пылали, тем быстрее сменялись, подобно суетливой ящерице, никак не сбрасывающей длинного огненного хвоста. А если демон тосковал, то рисунки становились тусклее, тоньше на вид, беспомощно подрагивали на коже. Сейчас вот он был явно раздражен, но алые вьюны на руке то и дело гасли, словно отбывшие свое свечи, оставляя пепельные линии, которые медленно, без желания порой вновь наливались цветом. И вот сейчас Князь понял, что его любопытство может сыграть добрую службу. — Буфонем, — негромко позвал он, надо признать, и сам ещё не знавши толком, чего удумал. — Чего еще? — буркнул тот, упёршись в угол глазами. — Можно…можно ли татуировку твою потрогать? Демон мигом обернулся. — Что? Нет, нельзя. Зачем это тебе? Почему просишь? — протарабанил он, подальше упрятывая руку в одеяла. — Ты вот говоришь, что декораций не готово. Хочу на твои узоры посмотреть получше — и с них нарисую. А ты…а ты…– на ходу выдумывал Князь, — Ты их после магией подсветишь в момент, когда Прелестница попадет к Чудищу в логово. Очень выйдет нарядно. Как тебе такая задума? Буфонем недоверчиво на него покосился, но спустя пару мгновений руку все же протянул. — Они простые совсем, — угрюмо проговорил он, — Не с чего там рисовать. Но сам Князь простыми узоры вовсе не находил. Заворожённо он глядел на то как алые линии переплетаются между собой, чтобы растечься или же вовсе исчезнуть — и возникнуть вновь уже где-то в другом месте и в других видах. В один момент рисунок стал похож на набухший кровью цветок с длинным хлыстким стеблем и пятью пышными на нем бутонами. Тут Князю очень захотелось узнать, каков узор на ощупь. Похож ли на бугрящуюся вспухшую рану? Или, быть может, гладко течет волшебными чернилами под самой кожей? — Можно ли мне…? — Ну трогай, коли надобно, — демон криво пожал плечами. Князь с величайшей осторожностью провел пальцем по стеблю цветка — и тут же сунул палец в рот, что-то нечленораздельно замычавши. — Ай! Ай-яй-яй! Горячо как, горячо! Буфонем с силой хлопнул себя по лбу и отсел подальше от отплясывающего рядом парня. — Я и забыл совсем, что жжется, — пробормотал он виновато, — Держи вот лучше. Сунь руку сюда. Он быстро наколдовал таз с водой. Спустя пару мгновений лицо Князя с горьких мук переменилось на выражение невыразимого облегчения. Руку из таза вынимать он не торопился, так и болтал ею, через воду поглядывая на свой розовый, как коровье вымя, указательный палец. — Она всегда такая горячая? — кивнул Князь в сторону демона. Тот покачал головой. — Чтоб такая, то и не всегда, это тебе так повезло просто. Она горит обычно, если волноваться там или…– тут он замолк. — Или что? — Или если хвораешь, — быстро нашелся демон, — Да, если хворь какая приключается. Я сейчас под заклятием, потому и печет так крепко. Извини, не хотел. — Да уж ладно, я сам ведь просил, — ответом Князь отчего-то был раздосадован, но виду постарался не подать, — Как бы то ни было, а узоры нарядные. Что-то я запомнил, что-то ещё зарисую. Сделаем завеси для сцены, очень будет красиво. Ты, Буфонем, если думаешь, что я сам перед премьерой не волнуюсь, то ещё как волнуюсь, и каждый раз притом, только ведь это не повод совсем от выступлений отказываться. Ты хороший актер, отличный даже, зрители тебя уже любят и обязательно полюбят ещё — только бы им надо шанс дать тебя увидеть, — закруглился он торопливо, розовея под стать обожженому пальцу. Буфонем на эти слова промормытал «благодарствую» и что-то вроде «все у нас выйдет», после чего аналогичным образом сменил цвет лица на пурпурный и попросился немного подремать. Они неловко и с поспешностью распрощались, а Князь, покинув демонов шатер, долго ещё думал о том, как тяжело порой подобрать верные фразы, чтобы подбодрить человека (тем более — демона), и в то же время не лукавить самому себе. Буфонем до поры совершенно не казался хорошим актером, но, с другой стороны — разве не с него Князь писал свою пиесу? Разве не его острыми зубами и хмурыми бровями вдохновлялся на строчки? Так, стало быть, Буфонему и играть не нужно, коль он уже в тексте сам по себе есть. Осталось только остальных вокруг него должным образом поставить. Окрылённый новыми идеями, Князь со всех ног помчался к актерам. Как раз настало время завтрака.

***

— Что бы это значило — «проживайте»? — насмешливо спросил Князя Ромус, укладывая на затылок мелкую желтую шапочку, чтобы целый день ее не снимать, — Всем известно, что есть непреложные порядки актерского искусства, и на каждую из двадцати четырех эмоций… — Подобраны собственные позы и гримасы, да, — нетерпеливо перебил Князь, — Но я говорю, что так все вокруг делают. А мы можем иное попробовать — чтобы как будто вы, актеры, верили, что Буфонем и есть настоящее чудище. Изнутри верили, от всего сердца. — Нет надобности верить, можно попросту знать, — с невинным лицом промолвил Порпор словно бы ласточкам в небо. Князь резво развернулся на пятках и широкой рукой указал на деда, беззаботно подставившего утренним лучам морщинистое лицо. — Видите как надобно! Берите все пример с нашего драгоценнейшего мудрейшего Порпора. Он настолько славно чувствует роль старого веника, что и вне сцены уверен, будто наш друг Буфонем — злобный демон. Порпор только фыркнул в ответ, ничего не сказал. С ролью веника, который поначалу был пустыми рыцарскими доспехами, он до сих пор не смирился. — А мне думается…ох, кажется, я понимаю, о чем вы говорите, господин Князь, — сказала вдруг Корина, в волнением сложив руки на груди, — Мы должны начисто забыть о том, что мы актеры, стать новыми людьми на этой сцене. — Именно, душа моя, именно! — обрадованный Князь едва не кинулся обнимать сговорчивую девушку. — И что же это будет? — не унимался докучливый Ромус, — Коли один одно чувствует, другой другое? Сплошная сумятица на сцене, только и всего. Так дети в куколки играют, а актеры… — А актеры должны слушаться меня, Ромус, — тон у Князя сделался властным, и говорить он стал тише, но чеканя каждое слово, — Я считаю, что эту пиесу стоит попробовать так играть. Когда Буфонем покинет труппу, то вернёмся к обычным нашим позам и гримасам. Но здесь извольте делать то что я скажу, пусть бы даже кажется вам, что это все смысла не имеет. Ясно ли я выразился? Актеры рьяно закивали — особенно старался Руфус, которого не столько играть по правильному тянуло, сколько радостно было, что брата отчехвостили за его игру. — Всем все ясно, господин Князь, а раз выяснили — не сядешь ли ты, наконец, перекусить? — Лилин живо расставляла по длинному столу горшочки с яствами. Князь с аппетитом уплел пару пирожков, хотел было и Буфонему занести, но вспомнил вовремя, что тот как будто подремать собирался. Он остался на поляне и исподтишка глядел на трапезничавшую труппу, где все в момент забыли о его командах, и просто посмеивались собственным шуткам с набитыми ртами. Князь сообразил внезапно, что и половины того, над чем они гогочут, не понимает, не узнает. «Все эти недели я был занят чем угодно, только не обычной жизнью и, кажется, выпал из нее окончательно». Ему тут же захотелось приказать актерам перестать смеяться, или — куда лучше — самому гадким словом смех обрезать, словно ножницами– нитку. Желание это он в себе, однако, подавил, криво улыбнулся Лилин, поблагодарил за снедь и поднялся из-за стола. Пришла пора немного прогуляться.

***

Князь давненько уже не бродил по Инсанитивенту в свое удовольствие, и поначалу Квартал Камней, который он бездумно выбрал для этих целей, представился ему местом без вкуса и лишенным хоть какого-либо обаяния. Хмуро глядел он на выложенные цветастыми мозаиками двухэтажные домики с горбатыми крышами, на уложенные плиткой петляющие улочки, на лучи доброго солнца, беззаботно пляшущие по струям фонтанов и смущённо прячущиеся в широких листьях каштанов, растущих у самой дороги. «Все вокруг как будто не про мою честь сегодня». Какие-то мальчишки-оборванцы, играя в войну камешками в пыли, умудрились впечатать ему в лоб одного из своих «солдат». — А ну-ка я вас сейчас! Дети с визгами разбежались кто куда — кроме одного мальчугана, самого мелкого, который, прежде чем последовать за друзьями, успел кинуть ещё один камень ему в плечо. — Засранец каков! Князь с кряхтеньем, недостойным его нестарых ещё лет, но схожим с его настроениями, поднял с земли щедрый подарок, с любопытством повертел в руках. Это оказался не простой дорожный камень, а идеально черный, с одной стороны зеркально гладкий, с другой — шершавый и пористый. «Уголек. Из огня родом. Везет же мне последние дни на огненных детей». Смахнув с камня песок, Князь зачем-то закинул его в карман своих широких штанов, и, вздыхая, отправился дальше в целебный для души путь. Он и сам не мог толком понять, отчего ему было тоскливо. День как день, печали как печали. Буфонема он играть как-нибудь да приучит, с труппой разберётся, спектакль будет недурным. Но что-то гложило душу, какой-то знакомый, но не ясный до конца голод, который не мог утолить даже сытный обед в таверне Семь Петушков, а до сего дня она Князя никогда не подводила. Заказав обычным делом жареную цаплю в меду, кускус и кувшин кваса, он все это умолол под незатейливые звуки менестрельской лютни, нагляделся из окна на задний дворик, где росло поэтической красоты лимонное дерево, отсыпал хозяину золотых — и отправился восвояси. «Если уж грудка цапли от старика Модура не радует, то сложно представить, что меня вообще способно порадовать. Я нечеловечески устал. Так может, мне попросту нужен крепкий сон? Дело ли дневать и ночевать в буфонемовом шатре, за ним приглядывая? Ночью глаз закрыть не могу, а утром их открыть не удается. Бесовщина какая» — так размышлял он, без охоты переставляя ноги по хрустящей мозаиками дороге. В один момент Князь заметил, что бродить начал как будто кругами. Побитое паутиной окно он десять минут назад видел, как и порожек, на котором лежала цветная овечья шкура. И ту гирлянду из красных перцев над дверью. И широкую бочку, внутри которой кто-то выращивал кувшинки. Надо бы выбираться из этого лабиринта и топать в лагерь. «Тебе тошно, потому что засиделся ты на одном месте, приятель. Поставим пиесу, демону закроешь должок — и до свидания, прекрасный Инсанитивенту, пора глядеть другие города. И без того тут времени потратил. Только что встретиться с Вороновым менестрелем ещё надо. Не рожден ты для оседлой жизни». Под эти мысли он забрел в тупик — и тихо охнул. Осыпавшаяся по ветхости стена, которую парень чуть не носом встретил, выйдя с улицы Корицы, оказалась не совсем обычной. Часть ее украшала новосложенная мозаика синего с золотым цветов, где каждый из девяти квадратов мозаики рисовал собственную историю. Были здесь и юноши с девушками, слившиеся в поцелуях, и крепкие мужчины на конях в латах, и сухие старухи, сгорбленные в молитвах. Все вместе рисунки соединялись в одно большое панно — луна и солнце сплетались в нежных объятиях. «Кому бы надо украшать старую стену новыми, ещё и такими искусными узорами? Вот же удивительное место этот Инсанитивенту». Князь принялся разглядывать тонкие линии и аккуратно подогнанные друг к другу камешки. Ни единого изъяна. Казалось, что какой-то великий мастер проходил рядом и выполнил эту работу просто скуки ради. — Хэй! Господин! Господин! Парень недоуменно закрутился, чтобы понять, откуда его зовут. Оказалось, что сверху — из соседнего дома, стоя на балконе под самой крышей на него глядела хорошенькая девушка со светлыми, до пояса волосами. Даже с высоты сказать было можно, что зелёные глаза ее смеялись, словно блики солнца в пруду. Она помахала рукой, привлекая внимания — будто была возможность смотреть куда-то, кроме как на нее. Князь бодро помахал в ответ, задрав голову так, будто хотел наесться звёзд. — У нас тут все плутают, не вы первый. Чтобы выйти отсюда, господин, надо идти назад до зелёного дома и налево трижды повернуть, — сказала девушка. — А все равно не ясно, красавица, — дерзко ответил ей Князь и лихо подмигнул, — Спускайся лучше ко мне, вместе разберемся. Девушка заливисто рассмеялась. — Коли не ясно, то вам мой муж нужен, он поможет выйти из тупичка. Князь, секунду над предложением поразмыслив, вежливо поклонился и направился было по указанному пути — назад до зелёного дома — но мысль одна его остановила — Скажите, госпожа, а стенку эту случаем не ваш муж разукрасил? — спросил он. Девушка покачала головой. — Нет, не он. — А знаете, быть может, кто? — Это я мозаики сложила, — сказала она просто. — Правда, что ли? — порядком удивился Князь, — Вы удивительная мастерица, что тут сказать. — Благодарю. Когда нет дел по дому, то собираю рисунки. Этот сделала сразу после свадьбы. — Видать, счастливая была у вас свадьба, — в собственном голосе Князю послышалось дребезжание зависти. Он ещё раз рассыпался девушке в комплиментах, торопливо раскланялся и отправился вон из лабиринта, взволнованный бурей мыслей, налетевшей вдруг в голову. «Вот ведь оно! Вот чего мне не хватало все это время — человеческого тепла! Когда последний раз имел я дело с приятной девушкой или юнцом? Кажется, больше вечности назад целовал я чьи-то губы, и вовсе не укладывал в кровать никого в этом городе. Или укладывал? Ах, не помню уже. Решено! После премьеры идём всей труппой кутить. Надо себя обязательно баловать, иначе…холодно как-то. Словно из тела ушел весь огонь. Так мы его вернём, обязательно вернем». Чуть приободренный своим открытием и получивши шанс вылечить, наконец, недуги тоски, Князь направился в лагерь, и теперь уже, добрыми глазами, город ему представлялся полным красот, прекрасных людей и всевозможных, на любой вкус, развлечений. По дороге он соблазнился на рахи — эту местную сладость продавали прямо на улицах, а торговцев узнать можно было по пчелиному гулу, под который они кочевали с места на место. Положив на язык белую, моментом трескающуюся корзиночку, растекшуюся во рту гранатовым вареньем, Князь окончательно повеселел. «Пиесу поставим, оваций соберём, покутим как след — и на прием к Вороновому менестрелю». В лагере он первым делом встретил, ясное дело, Порпора. Дед зачем-то толкался рядом с буфонемовым шатром, как будто всей душой желая, но не решаясь туда заглянуть. — Чего, Порпор, решил гостинцев принести больному? Но я гостинцев не вижу, с пустыми руками пришел, стало быть? Нехорошо. Для остальных актеров труппы Буфонем трагически захворал алой чесоткой. Демон поначалу и этой легендой не был доволен, коль уж алая чесотка чаще всего наростала на людях неблагополучных, но иных вариантов отвадить любопытные носы так и не придумалось. Порпор поджал губы. — Появится ли господин актер до премьеры, хотелось бы знать, только и всего. Неделю его нет как нет, а нам репетировать. Да и люди жалуются, что никто развлечений перед спектаклями не дает. Последнюю фразу он произнес с очевидным неудовольствием — признавать любовь зрителей к балаганам Буфонема перед спектаклями ему было столь же неприятно, как и сыну, только что по другим, нежели у Ромуса, причинам. — Появится, — уверил его Князь, и для пущей убедительности хлопнул деда по плечу, — Ещё денька два — и начнем общие репетиции. Буфонем уже почти что на ногах, не то что пойдет — побежит! Будут ли ещё вопросы, дражайший Порпор? Тот посмотрел на распинающегося Князя как-то странно. — С огнем играешь, Князь, — произнес дед с неожиданной почти торжественной серьезностью, — И пожалеешь потом. Мрачно молвив свое слово, Порпор побрел обратно к лагерю под насмешливый князев взгляд. «Кабы Порпору каждый раз давали монетку за мысль, которую я и без того знаю, то он бы смог засыпать золотом дно всемирного океана не меньше, чем на палец». Пожав плечами, Князь дернул за шнур у демонового шатра. — Буфонем, это я! Могу ли зайти? — Заходи. Попавши под навеси, парень в очередной раз с недоумением отметил, что буфонемово пламя посеред шатра с каждым днем становится всё чище, ярче и крепче. Судя по пламени скакать должен, а не лежать кулем с мукой. Стараясь не вглядываться в малькающие то тут, то там в огнях лица, он быстро нашел глазами «неблагополучного больного». Буфонем уместился, как обычно, на подушках в углу, но уже не лежал, а сидел, спиной подпирая стену. В руках он держал нечто такое, что Князь попервой принял за лютню, но, приглядевшись, понял, что гриф у инструмента куда длиннее, а тело — полнее, и напоминает бочонок. — Музицируешь, значит? — Да вот решил руку на дурарре разминать. Сейчас уберу, — отозвался демон, не сильно-то при этом торопясь прибирать инструмент. «Хитрый ты жук. Ладно уж, хвались, не жалко». — Я таких и не видал никогда, — Князь подошел поближе, упал рядом на подушки, — Если не сильно болит, то, может, сыграешь что-нибудь? Буфонем поспешно соорудил раздумывающее лицо. — Чуточку можно, — наконец, серьезно постановил он, после чего пальцы его мягко пробежались по девяти звонким струнам. Трепетная мелодия, которую наигрывал демон, показалась Князю поразительно знакомой — невесомая, но с тягучими, плавными нотками, словно ледяная река в жаркий-паркий день. Он позволил себе на пару мгновений прикрыть глаза. Да, так и есть, звучит один-в-один как журчание Оты, речушки в получасе ходьбы от его деревни, где Князю, будучи тогда ещё Князенком, доводилось проводить лучшие из летних беззаботных дней. И хотя парень с юных лет приучал себя не думать многого о былом, потому как впереди его звало и ждало куда большее, слушать Буфонема сейчас было ему радостно, словно демон вместе с ним шагал по давно покинутым местам, встречал давно позабытых людей. По лицу Буфонема — непривычно спокойному, всей душой (или что у демонов вместо нее) вслушивающемуся в звуки дурарры — бродили тени, но ни одна не вымалевала ему злобной или хмурой гримасы. Нет, черты стали плавнее, в глазах потухли искры алых звёзд. Демон выглядел поразительно счастливым, если счастье можно равнять с гармонией. Выглядел…ну совсем человеком. — Очень красиво, — просто сказал Князь, когда тот в последний раз ударил по струнам. Буфонем впервые поднял взгляд на своего слушателя. — Рад, что пришлось по душе, Князь всего, — несколько чопорно поблагодарил он, но важности не удержал и широко, бесхитростно улыбнулся, — Так не все демоны умеют, — сказал он хвастливо чуть погодя. — Не все играют? — Ты, поэт, часто спрашиваешь, все ли демоны могут то или иное. Так играть в наших местах могу только я. Ну, может …– Буфонем внезапно осекся, глаза его забегали, словно у вора, которого схватили за руку, — Только я и ещё там один, — наконец, неохотно добавил он, — Не важно. Князь, на заминку внимание пусть и обративши, в кои то веки знал для демона верные слова. — Дела мне нет, кто ещё что играет, — решительно сказал он, — Мне твоя музыка понравилась. Быть может, нам в представление добавить серенаду на дурарре? Буфонем, к удивлению Князя, к идее этой отнёсся с равнодушием. — Не хотелось бы, — проговорил он, отправляя инструмент по воздуху в кожаный чехол, примостившийся на другом краю шатра. — Это ещё почему? — Я актерствовать желаю, а не то, что и без того умею вытворять. «Вот и оно, самое сложное». Парень бездумно коснулся звёздочки под рубахой, как делал всегда, когда предстояло нелегкое дело. Демон, движение заметив, ем нахмурился. — Что-то ты примолк, Князь всего. Говори, коли хотел что сказать, — сварливо отвесил он, вперившись в парня подозрительным взглядом. От счастья, что ещё минуту назад озаряло его лицо, не осталось и следа от следа. Князь ему в ответ широко, до десен улыбнулся. Пришла пора и самому поиграть немножко — как только он один в этих краях умеет. — У меня от тебя секретов нет никаких, ты не подумай! Я просто хотел сказать, что, думается мне, нашел решение, как нам поставить представление и тебя лучшим образом в нем показать. Вместо того чтобы заученно отображать все эти проклятущие двадцать четыре эмоции, как делает наш Ромус, словно коза на ярмарке, тебе надобно будет просто вести себя так, как ты обычно себя ведёшь. Естественная игра, от сердца. Будет ново, свежо… — Не бывать этому, — прервал его Буфонем, глаза которого засветились лукавством. Он даже погрозил Князю пальцем, словно малому дитяти, — Все я вижу, поэт. Ты просто добрый малый. — Это, вне сомнений так, — согласился озадаченный Князь, — Только каким делом это нашего дела касается? — А вот таким, — глаза Буфонема совсем залучились, — Ты меня жалеешь, думаешь, что не смогу все выучить к сроку, все эти позы и как в них надо быть. Но я выучу, не беспокойся. Я демонское слово давал, а оно не кот чихнул. Нет, я сюда пришел играть — стало быть, буду играть. Чего бы не стоило. Последние фразы Буфонем произнес с такими продолжительными, полными многозначительности паузами, что Князю хорошо стало слышно, как урчит у демона в животе. «Когда это ты слово демонское давал? Что-то я такого не припоминаю вовсе. Ладно, к бесу. Чего по частям кошке хвост рубить». — Я твои желания и стремления весьма и весьма ценю, — Князь через силу ему опять разулыбался, — Но, видишь ли, я и остальным актерам то же самое велел делать. Так что и тебе придется, чтобы не выбиваться из ансамбля. Мое такое решение как автора и мастера. Мне кажется, что мы все лучших успехов достигнем с такой игрой. Каждый будет тем, кто есть сам. Тем более, что так почти не делает никто, это будет ново, свежо… Буфонем пару мгновений смотрел на него непонимающе, будто не дослышав. И вдруг весь скривился, став похожим на ребенка, которому отказали в вечерних рахи в наказание за школярские шалости. — Ты, стало быть, хочешь, чтобы я попросту пугал Прелестницу? Как в подворотне своей людей пугаю? — Не как в подворотне… — Парень, ты меня сейчас услышь, — в голосе Буфонема загремела не оформленная ещё, но явственная ярость; так поздней весной бьют в барабаны темные тучи над полями, все без возможности пролиться дождем, — Я для того многим, очень многим рисковал, чтобы перед людьми побыть актером. Настоящим актером побыть, понимаешь? Как вы всё делаете — так и я хочу. И у нас был уговор… — У нас был уговор, что ты будешь на сцене, — Князь и сам не знал, как удалось ему повысить голос, потому как в душе от вида заалевших демоновых зрачков он порядком труханул, — И я свое слово ещё как держу. Я пиесу написал? Написал. Роль тебе дал? Дал. Не просто так — главную. И ты, коль уж хочешь быть настоящим актером, должен меня как мастера своего слушаться беспрекословно. Я видение имею. А ты, дорогой друг, мало что перечишь мне во всех местах, так ещё и репетировать не торопишься, медлишь всё. Я тебя мазью вонючей мажу каждый день, и хорошо мне видно, что рука твоя зажила давно хотя бы до пристойности, и ты можешь быть с другими актерами на сцене. Что, не так разве? Буфонемов гнев тотчас потух — словно полыхавшие уголья в костре залили водой из ведра. — Мне полные силы нужны, чтобы на сцену выйти, — неубедительно пробормотал он, теперь уже опасаясь смотреть на Князя напрямую. Парень понял, что был прав и здесь он одержал победу. Но вместо насмешки, какую обязательно отвесил бы раньше в подобной неказистой ситуации, он лишь сунул руки в карманы. И тотчас нащупал мальчишкин «подарок». — Все будет хорошо, — сказал он мирно, с приязнью отдаваясь новой себе роли милосердного человека, — Я славно написал, ты сыграешь славно. Не надо нам ссориться там, где оно того не стоит. И волноваться раньше времени не надо. Вот, лучше возьми на счастье, — Князь протянул Буфонему черный камень, — Нашел на улице, подумал про тебя. Это как будто… — Обсидиан! — промолвил Буфонем, широко распахнув глаза. Он взял камень из князевских рук, небрежно обмахнул о край одеяла и…засунул в рот. Раздался душедробный хруст, который, кажется, слышно было даже через шумы моря в порту Квадалинка. — Шпашибо, — пробубнел Буфонем, ещё не прожевавши толком, но с деликатностью отирая уголки губ большим пальцем. Князь нервно улыбнулся. В шатре хрустело так, как хрустела бы груда конских челюстей, если по ним топтаться тяжёлыми, с железными каблуками, ботами. — Это лакомство, — пояснил демон после того как с наслаждением прочавкался, — Огненный камень. Считается, что Пламень его создал специально для нас, чтобы иногда побаловать. И наколдовать его никак нельзя. Знаешь же, что люди его в воду кидают? — Чтобы вода была чистой, — кивнул Князь. — Чтобы не загорелся, вспомнив о том, откуда родом, — убеждённо сказал демон и в последний раз облизнулся, — Безумно вкусно. — Ну, коли ещё увижу, то принесу, — пообещал Князь, в душе дивясь, как вышло так, что мальцу надо было кинуть в него именно демонской пищей, а ему самому — забрать сор с дороги, — Ну так что, будем мазать сегодня твое плечо? Буфонем быстро глянул на него, прокашлялся. — Я, знаешь, наверное, и сам намажусь. Намного легче, не верится даже. А завтра можно…можно и репетиции начинать. Если буду в здравии. Если твои актеры все слова знают. А тебе спасибо за эти дни. За заботу твою спасибо. И прокашлялся вновь. — Славно! — просиял Князь, — Как же, бес его дери, славно, Буфонем! — он кинулся было обнимать демона, но вовремя опомнился, и лишь слегка обхватил того рукой, чтобы не затронуть хворое плечо, — Я ныне думал о том, какой богатый загул мы все утварим, когда премьеру отыграем. Питье, пляски, утехи… — Утехи? — на губах Буфонема повисла тонкая, малопонятного соображения ухмылка. Он с насмешкою поглядел на Князя, но тому было слишком радостно, чтобы возмущаться его сомнениям. — Куда актеры без утех, — парень ему шально ухмыльнулся, — Сделаем лучшее на всем белом свете представление — ни одна и не один нам с тобой не откажут. Ведь все это ради чего? — Ради чего? — Ради того, чтобы посмотрели на тебя тем особенным взглядом, — Князь шутливо поморгал, отобразивши очарованную девицу, — Отдыхай, Буфонем, набирайся сил. Побегу в лагерь, скажу всем нашим, что завтра начинаем, так? — Беги, поэт. Беги. Завтра встретимся вновь. Выйдя из шатра, Князь, однако, никуда опрометью не помчался. Вместо этого он направился в сторону озера, где еще около часа бездумно водил палкой по зелёной воде, заставляя окружных жаб дуть прозрачные мешки в гневливых криках. «Это я великий счастливец, что демон предо мной оказался виноват, и потому согласен на мои условия. Но что же будет, если он и так сыграть не сможет? Что же тогда будет со мной, со всеми нами, актерами? А с ним-то самим что будет? Дядюшка Пламень…я привычки молиться не имею, тебя не знаю, но ты если есть и если настолько добр, что кормишь детей прямо камнями с дороги, то дай своему сыну Буфонему умений, чтобы сбылась его мечта. Он правда очень хочет, я же вижу».