Предел мечтаний

      Уильям Хёрт уже отработал свое, закатал рукава белой рубахи и стоял рядом с ночным баром, держа наготове сигарету. Курить хотелось страшно: два часа уже не курил, пока проклятая Линда возилась непонятно почему, а после долго грузили сейф — тяжелая сволочь, но все своими руками, железо ковырять — тут не малая сила нужна, особенно если вдруг придется взяться за кувалду. А так, работа славная и жалование неплохое…       …после того, как его предшественника зарезали.       Осталось только спецовки сбросить и оборудование, и можно было бы принять на грудь пару капель. Много все равно нельзя, иначе выйдет как в прошлый раз.       Освещая тьму неоновыми всполохами, бар шумел, как единый живой организм: смеялись люди, страшненькие прыщавые дамочки в откровенных нарядах прыгали на танцполе, в надежде на то, что ему понравится. Под одобрительные аплодисменты надрывалась автомагнитола, в очередной раз прокручивая один и тот же мотив

Танцевала я с любимым

Этот Теннесси-вальс

Вдруг подругу увидела я.

Она, представленная парню,

Танцуя с ним в паре,

Украла его у меня…

      Совсем обалдев от своих мыслей, Уильям чиркнул спичками и глубоко вдохнул едкий дым. Тлеющий красный фитилек ярко вспыхивал, будто тоже дышал, и, медленно умирая, осыпался серым пеплом на широкие полосатые брюки с подтяжками.       Уильяму двадцать, он совсем еще молод: крепкий, ростом выше среднего, с болезненно впалыми скулами, темной двухдневной щетиной и длинными иссиня-черными спутанными волосами, собранными в низкий хвост. Зрачки почти слились с радужкой в низко посаженных глазах глазах, смотревших на мир угрюмо и холодно — не от хорошей жизни, конечно.       Матерый медвежатник и копатель могил с неплохим таким послужным списком, тянущем на несколько пожизненных: взламывал сейфы, воровал из магазинов, один раз даже ограбил казино с незаряженным пистолетом.       С образованием вообще совсем плохо: даже читать научился с трудом. Потому что больше Уильяму нравилось заниматься автомобилями, а не корпеть над книгами на скучных уроках — поэтому ему удалось стать отличным механиком и водителем.       Но главным его заказчиком уже долгое время оставался один человек: Генри Эмили. Уильям не побоялся бы назвать его настоящим гением. Эмили никогда не оставлял после себя никаких следов. Вообще. Никогда. Ни отпечатков пальцев, ни свидетелей, ни записок, ни телефонных звонков. Колдовство, не иначе…       Хёрт, рассеянно заметив, что скурил сигару почти до фильтра, откинул бычок в сторону и взял еще одну: задрало все! Сколько не ругался с Генри, а тот дал наличными лишь четыреста и всю кровь из него выпил, пока Уильям не махнул рукой: все равно скоро к нему придет за помощью, потому что они — друзья. Какой бы ни был, а за него, это уж точно.       Он напряжённо сморщил брови и посмотрел в сторону темного города.       Идет.       Сразу на душе и горько, и радостно стало: разрезая тьму к нему шла его Сарачка, помахивая старым поношенным ридикю́льчиком. И все на нее жадно глазели, а она и не смотрела ни на кого.       Женщина еще издалека ему улыбалась и весело подпрыгивала на маленьких каблучках, привлекая внимание, от чего каждый раз ее прямые жесткие волосы колыхались, как степная трава. Сарачка обхватила его за плечи, утыкаясь ярко-алыми губами в щетинистую щеку.       — Я скучала! — проговорила женщина, заметно картавя все возможные буквы.       Она отняла из его пальцев полуистлевшую сигарету и втянула дым, насмешливо выпуская серое колечко в лицо мужчине. Сожженная до фильтра сигара, обжигала пальцы, заставляя ее поморщиться. Хёрт приподнял женщину за подбородок и в момент все увидел: у нее лиловые пятна на тонкой шее и царапины от ногтей на ключицах.       — Пройдет! — Сарачка виновато растянула губы в усмешке. — Мир полон поддонков, думающих лишь о собственном удовольствии.        Она слишком хрупкая и болезненно худая, но именно в этом щуплом теле клокотала, горела страсть жизни и любви.       Уильям крепко прижал Сару к себе: круглые язвы от ожогов и синяки на груди, и шее сходили у нее быстрее, чем могли бы у любого нормального человека, — и все-таки сказать, что все в порядке язык не поворачивался. Одно только это рисовало жуткую и безобразную картину.       — Я сделаю все, чтобы тебе не пришлось больше этим заниматься, — твердо произнес он. — Я заработаю достаточно, поверь!       Сарачка в ответ покачала головой и горько вдохнула: ее глаза оттеняли длинные накладные ресницы, делая их бездонными, глубокими, глубоко несчастными. Могла ли честная женщина честно зарабатывать, если не имела особых талантов? Ее еще в 1941 году маленькой девочкой-еврейкой привезла в Америку мать, спасавшаяся от войны: из всех их многодетной семьи выжили лишь они вдвоем. Но убежать от смерти женщине не удалось и она скончалась от туберкулеза раньше, чем увидела победу. Саре тогда было всего три года…       Они любили друг друга и спасались от серости бытия — эскапизм. И этого не объяснить приличным благосостоятельным господам: им не понять какого это как самолично разрушить стены дозволенного, как сломать жизнь и получить взамен чужой паспорт, резко пахнущей типографской краской.       Нет, они только осудят.       — Я верю, — пробормотала Сара, качая головой.       Не верила. Его распутная, прожженная жизнью и горьким опытом красотка. Его маленькая ночная бабочка. Сколько раз ей обещали звезду с неба?       Уильяму стало смешно до слез. Дыхание прервалось от жадных поцелуев. Кожа — жаркая, воспаленная.       — Я женюсь на тебе, — прошептал он.       — Не надо, я точно не лучший вариант. Знаешь, я всем приношу только неприятности… — женщина безрадостно растянула губы в усмешке, отстраненно глядя на Уильяма, как на пустое место. — Тебя осудят, ты разочаруешься…       — Тогда сколько ты еще будешь возвращаться ко мне? — зло усмехнулся мужчина.       — Я буду приходить столько, сколько потребуется, — тихо ответила Сара. — Но все же, не очень долго…       Они оба и молоды, и красивы, и так одиноки в своем существовании.       — Лучше подвези меня до дома. Доченька болеет, хотела быть пораньше сегодня.       Сарачка тяжело пошла вперед, вразвалочку, широко расставляя ноги.       Они сели в припаркованную за углом машину. Привычно отбрасывая сумку с инструментами на заднее сиденье, Уильям завел машину, чувствуя нагревающееся тепло. Женщина устало откинулась на кресло и закрыла глаза              Они ехали по темным грязным переулкам, где множество переполненных мусором баков, но Уильям не сомневался, что с восходом солнца здесь будет светло. Трущобы на в западной части города: не столько даже городской район, сколько палаточный лагерь между ветхими «человечниками» в дыму от нефтеперерабатывающих заводов. Они остановились у одной из таких трехэтажек, громоздившейся на истекавших ржавчиной строительных лесах.       Здесь было так тихо, что только шуршали обрывки листовок и гнилые листья, перетаскиваемые ветром. Казалось, что даже если без особых усилий крикнуть, то звук будет такой силы, что дома разрушатся, как карточные домики. После яркого света фар глаза не сразу привыкли к темноте, так что пару минут виднелись зелёные и розовые круги.       В подъезде и в квартире, как в колодце, гулко отдавались шаги, скрипели ключи, щелкал выключатель — похоже на музыку. А потом все резко замолчало, погружаясь во мрак. Звуки стихли, как дыхание человека, замершего перед обрывом.       Прямо в прихожей на диване лежала девочка лет двух, укрытая драным одеялом: кудрявая, светленькая, покрытая красно-синей сеточкой венок на нездоровом желтом лице. Элиза мелко вздрагивала во сне, жмурилась, сжимая края наволочки.       Маленькая, неизлечимо больная.       Иной раз девочка жалась и к Уильяму, обнимала его тоненькими ручонками, доверчиво заглядывая в глаза. Он старался ее баловать: приносил печенье, мелкие игрушки. Потому что безрадостная, нищая жизнь Элизы проходила в мучениях. Днях, наполненных нелепой кутерьмой из множества лиц, и в долгих, одиноко-холодных вечерах…       Секунда полной тишины, гудящей, полной остановленной насильно жизни. Невыносимо.       И девочку вытянет.       Сарачка взяла Уильяма за руку, заводя в соседнюю комнату и запирая барашек на двери. Они, дрожа от желания, сели на кровать.       Уильям долгое время игнорировал свои потребности, самостоятельно сбрасывая напряжение, но с каждым разом возбуждение накатывало все чаще и все болезненнее. Сердцебиение от собственных мыслей, становящихся все более непристойными, участилось, когда рука Сары медленно заскользила по животу вниз к тупой пульсации между ног.       Женщина встала на колени и вытащила, истекающий смазкой стояк из брюк, сжав его у основания. Херт сжал зубы, но спустя немного времени наступило облегчение, и полусонно наблюдал за непристойной картины: Сарачка между его ног, целующая каждую частичку тела мягкими теплыми губами. Длинные волосы женщины щекотали кожу, а тонкие пальцы скользили по бедру, обозначая свои намерения. Уильям приглушенно застонал, когда рука огладила его до самого кончика, пальцем щекоча протекающую щель, поддавшись телом вперед. Комната узкая, он едва не задел, рассохшуюся створку шкафа. Языком Сара провела по всей длине члена, собирая смазку, и на минуту отстранилась, сглатывая. Из уголочка ее рта вытекло немного белесой жидкости.        — Давай же, — прошептал мужчина.       Женщина кивнула, с похотью глядя ему в глаза, и положила теплую руку на разгорячённый пах, заглатывая полностью, до звездочек перед глазами так, чтобы он забыл обо всем на свете. Не в силах больше сдерживаться, его тело напряглось, и он кончил, откидываясь на простынь, пока тело сотрясают волны удовольствия.       Постепенно мир, окрашенный лучами оргазма, растворился. Сара, вытирая губы, обняла его. На душе Уильяма наступило горькое удовлетворение от проведенной ночи, но не спала та грязная тяжесть.       — Знаешь, я всегда хотела писать стихи, стать актрисой… — женщина сокрушенно вздохнула. — Почему все так?       «Женюсь. Не захочет — выкраду», — подумал Уильям, приглаживая волосы женщины.       Как же они погрязли в своих грехах.       

***

      Ровно в три часа, как и договаривались, Уильям сидел на лавке у маленького полустанка за городом, дожидаясь Генри, смотрел оловянными глазами в даль, курил и думал: и кто его только обо всем этом информирует?       Рядом маячила Линда: злая, обиженная жизнью женщина, рано состарившаяся в свои двадцать два. Она не была профессиональной преступницей, тщательно планирующей каждое действие: безбашенная, безудержная и отчаянная, скорее напоминала бандита времен Дикого Запада. Нигде не чувствовала себя в безопасности, не могла легко тратить полученные деньги. Уильям даже не знал, что привело ее к такой жизни…       Смахнув колтун смявшихся темных волос, Линда кивнула в сторону города, покрытого смогом.       — Вон идет!       Нетерпеливо постукивая лопатой, она взяла медный масляный фонарь и спустилась по выбитым испещренным ступеням.       Эмили действительно шел, перепрыгивая по ухабам. Хорошо оделся, а значит копать даже и не собирался. Хорошо устроился! Он поправил пиджак, отряхнул брюки.       — Ты застраховался? — сходу спросил Эмили и поставил сумку на платформу, доставая от туда документы.        — На десять тысяч, — сообщил Уильям, щелчком отбрасывая бычок на ржавые рельсы       — А ты что, нашел свидетеля и труп? — Линда зло прищурилась.       — Первый имеется, он все что угодно подтвердит, а второе будет, — успокоил ее Генри.       — Лучше бы тебе не обманывать нас, Эмили — пригрозила женщина, примеряя черенок в костлявой руке.       — Ну что вы! — миролюбиво воскликнул он. — Я даже успел познакомиться с один человечком по имени Мэрион Хеджепет, он падок на деньги и готов браться за любое дело…              Вместе они двинулись в сторону кладбища. Луна тусклым глазом сквозь куцые ветки деревьев смотрела на людей, на пыльную придорожную растительность, на спящий жесткой мир. Вскоре пришлось сойти с тропы, и под ногами зачавкали гнилые листья и грязь, налипающая на ботинки.       Копать могилы хорошо: денег хватает, долгов нет, на работе тихо. Генри, скрестив руки, стоял в стороне, пока Линда и Уильям копали: тяжелая земля, песок да глина. Некоторое время не слышно было ничего, кроме скрежета лопат, сбрасывавших землю и гравий. Семь потов сошло, пока лезвие не уткнулось в деревянную крышку гроба.       Расхитительство или осквернение — плевать. Они выволокли мертвеца, грубо бросая его на землю. Уильям закурил, переверчивая ботинком труп — он не боялся, не благоговел, в мистику не верил, хотя Сарачка не раз говорила, что совесть будет жрать потом. Линда первым делом стала искать кольца на опухших пальцах.       И только Эмили выглядел странно: он беззвучно шевелил губами, не скрывая блеск в глазах. Да, маньяк, да еще какой: умел казаться нормальным, играть любую роль. Генри профессионально занимался некрополистикой и написал несколько довольно значимых научных статей, посвящённых истории кладбищ. И никто не догадывался, что кладбища интересовали Эмили не только с научной точки зрения.       Он вынужден делать то, что делал, чтобы удовлетворить свою зависимость, тем самым лишая усопших последнего — человеческого достоинства — превращая их в ничего не значащих кукол…       К трупу этого немолодого господина он, правда, не сможет подойти со своим извращенным творчество: все дело в небольшой авантюре со страховкой. Но когда все кончится на руках у них троих будет десять тысяч… Звучит сладко и приятно.

***

      Закончили ближе к вечеру. К тому времени было одно желание: хорошенько выпить в распивочной, чтобы перебить сладковато-щиплющий трупный запах, отпечатавшийся в руках, одежде. Вообще, Уильям старался не злоупотреблять алкоголем, но сегодня почему-то думалось, что можно.       На людей он не смотрел. Рядом сидела Линда, тоскливо склонившись над рюмкой беленькой, и потирала глубокие синяки под провалившимися глазами. Опрокинув третий стакан, мужчина произнес в пустоту.       — Сколько у тебя там?       — Хватит, — грубо откликнулась женщина.       Потом они выпили еще, и Уильяма пробило на откровение.       — Я жениться хочу.       — Ты пьян, — презрительно произнесла Линда, поворачиваясь к нему.       — Да нет, я серьезно! Вот накоплю денег и брошу заниматься этими мутными схемами. Пойду по профессии автомехаником работать… Ты не думала, что еще не поздно начать все с начала?       — Не сможешь, — отчеканила она. — Я уже давно это поняла. Генри просто так тебя не отпустит теперь. Вы же друзья, а с ним дружба это приговор хуже каторги…       Уильям сжал кулаки. Линда приблизилась к пьяному мужчине близко-близко, почти касаясь губ.       — Да и от меня ты теперь не уйдешь… Я понесла от тебя, идиот.       Дружбы между мужчиной и женщиной не бывает — рано или поздно, все приходит к одному, животному, страстному, почти на инстинктивном уровне, в небольшом придорожном отеле, когда Хёрт был ранен…       …Женщина закатывала глаза, отдаваясь мужчине, когда его широкая ладонь ныряла под длинную мешковатую юбку: черная, она ей к лицу. Линда позволяла делать что угодно, и даже если было больно она лишь напряженно мычала, пыхтела, вздыхала, но не вскрикивала, не протестовала. Хёрт этим пользовался.       Происходящее казалось естественным, механическим, как перегревающийся мозг. Им не впервой так, им так нравится. Руками Уильям сжимала грудь женщины, позволяя ей самой опуститься к его вставшему члену, делая поступательные движения. Явного согласия не было ни с одной из сторон.       Было чертовски и жарко, и душно, и влажно. Ноги ныли от неудобной позы, и самые их кончики покалывало от возбуждения. Внутри у Линды уже все растянуто, хлюпало, когда они трахались. Ее трясло и она сжимала его предплечья под грязной кофтой. Толчки резкие и жесткие.       Наконец Хёрт кончил, закусывая нижнюю губу Линды…       Мерзкое, порочное зачатие.       Весь мир сузился для Уильяма до сизого дыма, клубившегося до потолка, и низа брючного костюма. Линда кривым пальцем показала на выпуклый живот: внутри зреющий плод, тянущий женщину вниз.       Мужчина отвернулся: что-то жрало изнутри, будто наступили на шрамированную грудь — вот бы и правда ему проломили сейчас ребра, чтобы те проткнули сердце с легкими и раздавили ту тварь, что заставляла его все это делать.       Он так устал, что хотел бы хотя бы на минуту отдохнуть в другом мире, хоть бы в каком бы то ни было.       — Что ты нашел в Саре? — злобно прошипела Линда. — Я отдала тебе свое тело, так черт подери люби меня! Если так хочешь, то пусть это станет последним делом, денег хватит! Заляжем на дно, начнем все сначала!       Уильям помотал головой, опрокидывая стопку. Женщина сжала зубы: она потихоньку накалялась, заводила сама себя, а Хёрт молчал, потому что в голове только глупости вертелись.       — Я ребенка от тебя хочу! Пусть ты сегодня на воле, а завтра в тюрьме, мне плевать! Я на всё готова! — Линда заглянула ему в глаза. — Устала я от такой жизни, потому что не женское это занятие! Я семью хочу…       Губы у женщины задрожали, однако, стерев слезы с лица, она уткнулась в грудь мужчине.       — Дело есть, — задумчиво произнес он, поглаживая Линду по тонким, спутанным волосам.       — Не…       — Остался свидетель… — вдруг отрезал Уильям, глотая горькую воду.       Приподняв брови, Линда отстранилась.       Она оторвала зубами кусочек нарезной рыбы, блестящей в масле, и кивнула.