Через тернии к свободе

Бежать. Куда угодно, только подальше от этого поместья, этого исчадия ада, концентрации бесправности и истязаний, как над душами, так и телами ни в чём неповинных крестьян. Свобода. Немногие закрепощённые понимают значение этого слова: их не учили этому, они не чувствовали её запаха, не прикасались к ней, оттого и не проявляют стремления освободиться от барина. «Куда ж мы без отца нашего?». Но только не крестьяне этой огромной «усадьбы», содержащей больше тысячи домов, находящихся под гнётом. Слишком унизительное положение холопов заставляет их задуматься. «А, может быть, я – не скот?» Лев не задумывался, ведь точно знал: он не скотина какая-то, чтобы так с ним обращались. У него есть чувства, мечты, желания, стремления – Лев впитал это с молоком матери, единственного человека, который заботился о нём. Который его любил. Которого… погубила эта система угнетения бедных и жалких. Однако, вопреки всему, Льва не покидало ощущение непередаваемой грусти за других крепостных: крестьяне начали забывать, что значит иметь собственное мнение. Они живут как чёртов скот в загоне.

Да здравствует «Золотой век дворянства!».

***

Он и раньше сбегал от этой несносной бабы – разбойничал, фальшивомонетничал, лазал в толпе по карманам зазевавшихся дворян и, вроде бы, неплохо жил, да только губернские старосты не спали, эти дворяне-управители отыскивали кого нужно и когда нужно. Особенно для госпожи Салтыковой. Только попробуй ей что-то недодать – сразу получишь плетью по спине. Хорошо бы бежать на Дон, но нет надёжного путеводителя, да и там давно небезопасно: рейды к казакам уже как пятьдесят лет совершаются, да и к мануфактурам приписывать их стали – нечего больше около них трястись, нужно выкручиваться в столице. И он бежал. Обгоревшая кожа головы раздражалась с каждым порывом ветра всё сильнее, ведь теперь, из-за прихоти несносной помещицы, что приставила к голове Льва раскалённый факел, он вынужден был мучиться от невыносимой боли: скальп горел, а волосы крестьянина на помятом затылке превратились в солому. Ступая босыми ногами на холодную, жёсткую землю, Лев чувствовал, как кожа с его ступней сдирается с каждым шагом всё больше и больше, но, превознемогая эту боль, он испытывал радость, ощущая открытые двери к такой долгожданной свободе. Небо красиво и обширно, птицы поют свои баллады, рассказывая мирским о свободе –жаль, те не понимают их песнопения. Лев же вникает в самую суть. Он пробирается сквозь заросли – неважно куда, главное подальше. В голову и мысли не приходит, что это за странные кусты на свободной от помещичьих земель окраине столицы. Рубаха уже ободрана, половины штанины и вовсе нет – болтается, мешаясь идти вперёд. Кусты загораживают солнечный свет, погружая в темноту. Птиц не слышно. Становится жарко, тяжело, а силы покидают. Мрак окутывает, забирает в свои холодные объятия ещё не прогретой земли.

***

— Барин! — тянуще кричит домохозяйка, — Найдёныш в терновнике! — крестьянка подбегает к высокому блондину и склоняет голову по привычке, не смея в глаза смотреть. — Мария, не стоит, — господин приподнимает ей голову выверенным жестом, — Где он? Велите топить баню. — Уже исполнено, ваше сиятельство! — девушка снова приклоняет голову, легонько поднимая подол платья, будто находится сейчас в высшем обществе. — Не князь я, чтоб меня так величать, но уроки и новые книги пошли тебе впрок, Мария. Я рад, — барин вежливо прощается и поднимается к себе.

***

«Как мягко лежать», — первое, что думает Лев, когда открывает глаза. Оглядываясь по сторонам, крестьянин подмечает, что он лежит на сеновале под открытым небом. Как странно: он не помнит, как здесь оказался, а как потерял сознание и подавно. Заметив, что на расстоянии вытянутой руки находится чьё-то поместье, Лев облегчённо выдыхает. Главное, что не дом Салтыковой. Это радует. — Здравствуй. Низкий голос доносится откуда-то сбоку и Лев резко оборачивается к незнакомцу, вставая на ватные ноги. Отряхиваясь от соломы, Лев понимает, что вся его одёжка изорвана в клочья и, думается ему, выглядит он сейчас в точности как беспризорник какой-то. — Не выдавай! Прошу! — глаза испуганные, по пять копеек, сердце вот-вот выпрыгнет, руки потеют от страха — вот и всё, нагулялся, — Не могу я больше так! — С чьего имения пожаловал? — барин будто не обращает внимания на загнанность холопа, словно страх – сама собой разумеющаяся реакция. К слову, так оно и было. Немного помявшись, Лев отвечает: — Со двора Дарьи Салтыковой. Ужасного поместья, — Лев падает на колени, сжимается весь, превращаясь в комок напряжённых нервов и оголённых окончаний, закрывает лицо руками – нельзя ему возвращаться. Мать его изморили и его изморят. — О, — единственное, как реагирует барин, что-то обдумывает, — Пойдём, баня натоплена, — он подходит вплотную к мальчишке. — Не надо, просто отпустите меня, я бегу к казакам или ещё куда… Я… — Лев отчаянно пытается придумать что бы такое сказать, чтоб над ним смилостивились и пущали куда глаза глядят. — Я сказал, — барин наклоняется и хватает мальчонку за плечо, — Пойдём. В баню тебя нужно, отпарить как следует: грязный, словно с пахотных работ пришёл.

***

Оповестив о том, что помощь не нужна, дворянин всё так же ведёт Льва в растопленную баню, придерживая за плечо. Уже на входе пахнет сосной, воздух тяжёлый, но приятный и дурманит разум. Новые банные веники стоят в ряд и ждут своей очереди. — Раздевайся, — приказывает мужчина и сам начинает оголяться. Крестьянину не остаётся ничего, кроме подчинения. Он скидывает с себя оборванные лохмотья на пол и ждёт, не решаясь зайти и слово сказать. Барин скидывает с себя верхнюю одежду и аккуратно складывает на деревянную скамью. Сразу видно: и образование, и манеры выведены в приличном обществе. А ещё Лев отмечает поджарость крупного тела и небольшие шрамы – точно участвовал в военных кампаниях. — Чего встал? Проходи. Баня встречает пылко. Уже спустя минуту по лицу течёт пот, дышится тяжело, но от этого прекрасно – Лев никогда не был в банях. Барин проследовал за ним и улёгся на верхнюю лавочку, вытягиваясь во всю длину. «Высокий». Лев же аккуратно присаживается на скамью ниже и просто начинает наслаждаться минутами покоя и тишины. Он практически задремал, но хрипловатый голос вывел его из транса. — Ну, поворачивайся ко мне спиной, — барин слезает с верха и встаёт рядом со Львом, — Будем тебя парить. Хоть Лев и не был никогда в банях, он уже смекнул, зачем принесены были два берёзовых веника. — Я в сподручных не нуждаюсь, — тихо сипит он и берёт веник в руку, в голове прикидывая, как нужно правильно им орудовать – начинает легонько им оббивать себя по рукам. Барин смотрит и лыбу давит, сложив руки на груди и наблюдает так, будто в кукольный театр на улице попал – с интересом и чутким вниманием. Затем аккуратно, одной рукой, перехватывает из тонких пальцев веничек, другую же кладёт на поясницу, разворачивая к себе спиной. — Бархатный, — то ли обращаясь к холопу, то ли оценивая мягкость кожи, произносит тот, — Я помогу. Лев опирается руками на верхнюю лавочку, опасливо поворачиваясь под прикосновениями помещика. Неожиданный первый удар приходится на левое плечо, холоп вздрагивает от резкости движения. Второй, третий. Через время он расслабляется под давлением тяжёлого пара, заполняющего его лёгкие, размякает под бережными шлепками и начинает подставляться под прикосновения. Это не как розгами – это приятно настолько, что приходится закусить губу, чтобы не высказать этого вслух. — А звать тебя как? — барин перешёл на спину и парит теперь поясницу, наблюдает за, отчего-то, так трогательно сжимающимися ягодицами холопа. — Лев я. И барин продолжает отбивать беспризорника, теперь уже по ногам, уделяя внимание бёдрам – поясница, видать, чувствительна. — Ляжешь? — дворянин останавливается и разворачивает на себя холопа. Глаза у того снова напуганные, будто что неприятное барин предложил. — Вы взять меня желаете? — чуть сипя, бормочет он, — Салтычиха предупреждала, что есть такие барины, которые… — Лев, нет, — осаждает его помещик, насильно разворачивая (сил у него немерено, Волгу может веслами расплескать, Дон шеломами вычерпать) и усаживает на скамью, легонько опрокидывая назад. И снова принимается за дело банное, но что-то меняется: появилась какая-то неясная грусть в изучающем взгляде, движения стали ещё легче, а прикосновения казались мягче любого китайского атласа. Дворянин старался дотрагиваться до кожи Льва как можно аккуратнее. Боялся ли он задеть те многочисленные шрамы, оставленные прошлым хозяином или же свежие раны от куста терновника – Лев не знал, но ему словно бы предалось то настроение барина каким-то неведомым образом. И это так трогательно, что Лев запоминает каждое его движение, каждый взгляд, стараясь запечатлеть этот момент в своей памяти. Вихрь мыслей Льва прерывает пронизывающий до дрожи в косточках взгляд барина: тот переместил свой фокус на его лицо. Смотреть на кого-то так открыто? Боже упаси. Крестьянин не выдерживает и уводит глаза, но всё ещё продолжает чувствовать на себе тяжелый, изучающий взор господина. А затем помещик откладывает в сторону веник и огромные горячие руки ложатся на щёки холопа, принимаясь аккуратно растирать, гладить за ушами, тереть распаренную шею до красных пятен. Да только ясный взгляд так и прикован к его глазам. Ничего не стесняется. Дворяне все такие бестактные? — Меня Эрвин звать, — приглушённо произносит барин и непонятно, что происходит в его голове: то ли оценивает трудоспособность холопа, то ли любуется нахмуренным ликом. — Имя у тебя заморское, — Лев смеет поднять голову и задержать взгляд на помещике. «Красив собой, родовитый». — С прошлых каникул русской армии* в Берлине, в шестидесятом, меня подобрали, да в милость я государеву тогдашнему, Петру, попал. Спас от зависимости меня он, приставил к сыну дворянина Орлова, любимцу жёнушки его, да скончался тот бездетный недавно. Вот и остался я за главного здесь, поместье мне передалось, — печально рассказывает Эрвин. Блеск в его глазах на секунду пропал, но Лев успел это приметить. — Скучаешь по Родине? — Родины нет моей, матушку с отцом обезглавили, не мило мне там боле. А здесь уже освоился, всё на места встаёт, и служба есть, — он меняется немного в лице, затем продолжает растирать уже плечи, грязь катается легко – жар бани помогает. Лев снова расслабляется, закрывает глаза и отдаётся господину, концентрируя всё внимание на сильных, крепких руках, которые с осторожностью и нежностью то массируют, то стирают грязь с его исхудавшего тела. Они пробираются всё ниже и ниже, уже сжимаются на талии и отчего-то так сладко скручивает живот, что крепостному хочется плакать от ощущений. Так бережно к нему не относились никогда. — Извини, барин, — он вдруг закрывает лицо руками, стремясь унять свой стыд, — Меня отроду не ласкали так. Эрвин понимающе смотрит на возбуждённое тело, но не глумится этим, продолжая вымывать грязь с холопа. — Это не судимо, — дворянин приподнимает одну ногу и растирает бедро крепостного, дрожащего всем телом, — Успокойся, плохо не сделаю, Леви. Ласково назвал так барин своего крестьянина.

***

Порешали на том, что Леви останется в поместье, помогать на земле будет да с конюхами работать. С лошадьми возиться у него получалось как ни у кого другого – слушались беспрекословно, будто на одном языке он с ними разговаривал, тайные переговоры вёл. К чужим людям крестьянин не захотел, да и барин не настаивал – любо сердцу было смотреть на юркого мальчишку в доме. Он никогда не сидел на месте, то Марии помогал по хозяйству, то сам инициативу проявлял – мёл там, где чуткая девушка не досмотрела, не проследила. С его появлением Эрвин практически забыл про свою роль главного смотрителя и наблюдателя – Леви чудесным образом был везде и всегда, резво докладывал о новостях, вёл нехитрые исчисления, работал даже в воскресенье, хоть день этот принято было отдавать на служение богу. — Не верю я, барин, в Бога, после того, что пережил, — оправдывался крестьянин, — Не может он допускать этот произвол. И меня пытали, и матушку мою, и других крепостных. — В страданиях жизнь наша земская, на небесах все получат покой и умиротворение, покуда жили праведно, — не отрываясь от отчётов проговорил Эрвин, он сидел за рабочим столом в кабинете на втором этаже. Обычно тот не допускал туда крестьян, но Леви доверял, — Может, я твоя жизнь небесная? — произнёс он с лёгким смешком и улыбнулся краешком губ, напоминая себе, что потом обязательно расскажет какой выкуп ему пришлось заплатить за это чудо Салтыкове. А пока это секрет. — Барин… — Леви кинулся в ноги, обняв колени помещика и чуть хлюпая носом. Эрвин даже успел испугаться, не прочитал ли крестьянин его мыслей. — Я никогда не жил так хорошо, как сейчас. У меня никогда не было своего ночлега, мы спали где попало, если вообще удавалось вздремнуть, я… — он поднял голову и поймал на себе взгляд затуманенных глаз. — То время прошло, — Эрвин по привычке положил руку ему на щёку, нежно поглаживая, успокаивая, — Даже волосы твои шелковистые на затылке отросли. Самый завидный жених теперь, — руки с щеки аккуратно перебрались на затылок и теперь ласкали около недавних ожогов, пропуская меж пальцев волосы. «Красив собой, никогда не насмотрюсь». Леви расслабился, положил голову на колени своего барина, подставляясь под прикосновения как самый верный пёс, сжимая ручками колени Эрвина, тем самым прося ещё. — Не хочу я в женихи, — тихо произнес он, преданно трясь щекой о штанину, — Мне здесь хорошо. — Я знаю, Леви.

***

— Барин приехал! — снова возгласы Марии разносятся на всю Ивановскую, поместье оживает. Неделю назад Эрвин ездил в Нижний Новгород на известную Макарьевскую ярмарку. Крепостные всегда ждали тот день, когда помещик возвращался не с пустыми руками. Извозчик его вечно удивлялся тому, сколько барин тратил на свой двор. То ли щедрая русская душа, то ли либерализм прусака. Каждому земледельцу разрешено было покидать работы на момент приезда Эрвина, ведь тот щедро одаривал каждого. Ткани, пушнина, новые одежды, украшения, вкусная еда, новые инструменты для обработки земли, учебные книги для неумеющих читать или литература для уже грамотных. Всё на вкус и цвет. Каждый выбирал своё. А вечером Эрвин рассказывал, каково это, в других губерниях. Какие там красоты, виды, какой нрав у горожан, что он видел и чего не успел. В этот раз дарения затянулись и на рассказы осталась только Мария, которая жила в главном доме вместе с барином. — Ну, а девушки, неужто там красивее здешних? — она подпирает румяную щёчку рукой и с искорками в глазах продолжает расспрашивать дворянина о поездке. — Краше наших не видал, — отвечает ей Эрвин, крутя в руке понравившееся колечко с ярмарки. — Это славно! Столичные барышни красотой особой наделены! — она смущённо хлопает в ладоши, — Леви! Эрвин как раз рассказывает про красавиц! Не хочешь послушать? — она развернулась к только что пришедшему крестьянину с улыбкой, которая разбилась о погасшее выражение лица Льва. — Красавиц? — склонив голову к плечу, как сова, очень глупо переспрашивает тот, будто не понимает речи человеческой, — О. «О. Красавиц…», — проиграл ещё раз в голове Леви, заприметив кольцо в ладони Эрвина, которое тот отчего-то быстро спрятал в карман. — Неинтересно, простите, — он окончательно поник и выходит из гостиной, забыв, о чём хотел спросить. — Странный он в последнее время. Что его гложет? — обеспокоенным шёпотом спрашивает Мария. — Знать бы мне самому… — тяжело выдыхает Эрвин. — А чего колечко убрали? Красивое очень! Как раз для столичной красавицы подойдёт, — она поднимает руку над собой, растопыривает пальчики и шуточно начинает представлять, как бы колечко на ней смотрелось. — Да, — Эрвин улыбается, — Обязуюсь красавице в подарок вручить.

***

Леви, по обычаю, приходит отдать свои записи о ведении хозяйства Эрвину. Тот сидит нахмуренный за столом, явно о чём-то тяжелом думу ведя, но как только крестьянин появляется в его поле зрения, то дурные мысли из головы изгоняются, а на лице играет приветственная улыбка. — Леви! Последнее время не частишь ты ко мне, а я тебя видеть рад, — он встаёт и подходит к мальчишке ближе, кладя тяжёлую руку на его острое плечо. — Льстишь мне, — отвечает Леви, всё же смущаясь. — Отчего же, раз это правда? — Эрвин перемещает руку на алеющую щёчку крестьянина. Всё же он находит в этом жесте своё умиротворение и при любой возможности использует момент, чтобы так поласкать своего работника. — Оттого, что ты каждому рад, каждого лелеешь, — закусив губу, шепчет Леви. — Да, ведь они все мои люди, — Эрвин искренне не понимает, что не так, почему его крестьянин поник, отчего смотрит так проникновенно, будто в самую суть заглянуть хочет. — Я думал, что я… особенный. То, как ты обо мне говоришь… но это не так, — со жгучей ревностью в дрожащем голосе сипит Леви. И озарение снисходит на Эрвина, что он всё это время был беспросветно глуп. Но поймать юркого крестьянина он не успевает – тот уже выскакивает прочь. — Леви! Леви, стой! Эрвину, в силу его широкого шага, всё же удается схватить мальчишку за локоть и втолкнуть в ближайшую пустую комнату. Лишние глаза и уши им сейчас ни к чему. Разговор откровенный будет. — Леви, ляг, — говорит он мягко, с мольбой, — прошу тебя, бархатный. Крестьянин аккуратно поступается назад, ложась на кровать. По краешкам глаз текут слезы, сердце бешено колотится. Он не понимает, что в голове у его барина. Попадёт ли из-за этого он в немилость к нему? Или обойдётся суровым наказанием… Лишь бы каждый день видеть его, восторгаться, как и раньше — большего не надо. Большего крепостной не заслуживает. Он признал своё поражение. Вопреки мыслям Леви, Эрвин встаёт рядом с изголовьем кровати на колени, преклоняет буйную голову. Разговор на равных вести собирается. — Люб ты мне, Леви… — начинает он свою исповедь, рукой от безысходности крепко сжимая воротник рубахи крестьянина, показывая жар своих мыслей, — Ничего не могу с собой сделать… Но нельзя так, негоже… — Леви обрывает речь, мягко целуя его крепкую руку. — А так можно? — он продолжает целовать руку барина, каждому пальцу уделяя особое внимание, прижимается губами, пробует зубами, гладит шероховатости подушечек языком. — Леви… — Эрвин смотрит в глаза своему совратителю и не может оторваться, ощущая себя прикованным к полу. — Я же знаю, что ты тоже это чувствуешь, — он кладёт руку на щёку помещика, точно также, как барин обычно делает – нежно и бережно, будто это самое дорогое, что у него есть. И Эрвин поддаётся, приникает к ладони, ластится, на пробу целуя запястье. Глаза его загорелись странным огнём – впервые на Леви он так смотрит. — Не доводи до греха…

***

Стоны тихо-тихо разливаются по комнате. Эрвин зажимает широкой ладонью рот Леви. «Не дай боже Мария зайдёт на мучительные звуки». Но Леви содрогается лишь от удовольствия, аккуратно поджимая пальцы ног от блаженства и последующей неги. — Снова в баню тебя нужно, отпарить как следует, — со стоном облегчения шепчет Эрвин своему крестьянину куда-то в шею.

***

Никогда за всю жизнь не просыпался Лев с таким чувством. Будто ему открыт весь мир, будто дышит он полной грудью, не обременённый ни крепостничеством, ни другими хлопотами. Неужели свобода возможна изнутри? Не всем дано это понять, тем более - ощутить собственным нутром. Он чувствует, что колючий терновник, окутывающий всю его жизнь, сгорел под лучами его личного солнца. Теперь руки его и ноги не связываются колкими стволами растения и сейчас он понимает мысли закрепощённых: «Как же я теперь без своего барина?..». Однако, немного в другом ключе. — Читаешь? О чём народ ведает? — Леви присаживается рядом с Эрвином, а на барине будто лица нет. Осунулся, почернел, лучи его погасли. — Война, Леви. Туркам отпор дать нужно, — сурово констатирует он, голос хриплый, безжизненный – да крестьянин всё равно слышит настоящие чувства. Трепещет. Новость смывает яркие краски мирной жизни. — Я… с тобой, — Леви аккуратно берёт его за руку и прижимается губами, наскоро, чтобы никто не увидел. — Нет, — Эрвин крепко берётся свободной рукой за плечо крестьянина, — Ты будешь здесь, поместье держать. Боевые холопы пойдут со мной. — Обещай вернуться! Не смей меня оставлять! — скупая слеза скатывается по щеке и попадает аккурат на правый рукав рубахи Эрвина, растекаясь в мокрое пятнышко. — Я обещаю тебе, Леви, — и он прижимает крестьянина к себе так, что кости похрустывают, но и Леви в силе ему не уступает. Это было третьим обещанием, которое Эрвин дал Леви. Но первое, которое озвучил.

***

Серые дни заполоняют пространство, день сурка изо дня в день. Чёрт. Невыносимо. Любимым занятием стало мчаться в чистом поле под открытым небом на вороном жеребце, что был так любим Эрвину. Массивный конь, статный, подобен хозяину. Леви же смотрится на нём несуразно, будто марионетка – маленькая копия человечка из кукольного театра на главных улицах столицы. И если раньше он себя и чувствовал лишь вещицей в руках помещицы, которую можно использовать, вертеть, как хочется – время то прошло. Теперь он, скача по родным просторам, вспоминает лишь нежные руки своего барина, ласкающие, крепко удерживающие его. Глаза, смотрящие с любовью, будто и не на тело вовсе, а в саму его сущность, утешающие душу. Ещё важным обрядом была почта: столичная, новости губерний, уездов, волостей. Много червонцев безвозвратно ушли в это нехитрое дело. Леви знает, что барин не осудит. Ведь сердце его не спокойно от незнания. — Мария! Читать! — только расправившись с делами по хозяйству, Леви каждый вечер атакует горничную. — Не могу я каждый раз зачитывать городские да военные новости тебе! Откуда взялся, настырный! — Марии это явно надоело… больше месяца прошло и каждый раз одно и то же. — Научи меня… Мария, прошу, — Леви складывает ладони вместе, будто правда собирается молиться, будто хочет поверить в Бога. — Да сдался он тебе. Поди в государственные крестьяне зачислят, как весточка о смерти придёт, да? — с недоверием интересуется Мария, прищурившись, смотря на холопа сверху вниз. — Мария! Я… не хочу быть свободным, — Леви склоняет голову. Стена пала, и он признался себе: «Не нужна мне свобода, мне барин мой нужен…».

***

Год практически минул – тяжёлый год, полный горького ожидания, застрявшего больным комом в горле. Войны в наше время затяжные, крестьянин понимает это и верно ждёт. В проёме главной двери поместья появляется силуэт. Два взгляда сходятся в одной орбите. Леви кидается прямиком в ноги, с глухим стуком припадая к барину. — Я каждую газету читал! Война закончилась? — крестьянин с силой прижимается к ногам своего помещика, дрожит, как осиновый лист, мысли – пчелиный рой в голове, никак его не унять. — Ты… научился? — словно не желая признавать, что так долго был на границе вне дома, Эрвин игнорирует вопрос, бережно кладя свою ладонь на шелковистые волосы Леви. — Любые весточки искал о тебе, барин, — не сумея себя сдержать, он оставляет незаметный, стыдливый поцелуй в районе колена. — Война не закончена, да я выбыл из неё, — Эрвин проглатывает болезненный ком в горле. — Эрвин? — Леви поднимает взгляд и замечает – один рукав безжизненно повис, рука отсутствует. Как же больно. Мигом он решает перевести тему – не смотреть, не жалеть, но сердце его разрывается. — Имение твоё я держал в чистоте и порядке, — скомкано и быстро затараторил он, — следил за скотом и землёй, старался… — Леви, — Эрвин опускается вниз, — Посмотри на меня, — берёт лицо в руки, заставляет встретиться взглядами, — Глаза твои… намокли, — и смотрит снова так, будто смысл сразу видит. Леви резко закрывает лицо ладонями, скрывая свою слабость. Стыдится перед барином. — Я тебе… н-неприятен? — спина его содрогается, а тело онемело, он всё еще не может поверить в происходящее, — Р-распустил тут, н-незнамо, что… Эрвин тяжело вздыхает, улыбается краешком губ. Затем берёт его в охапку и одной рукой легко поднимает, аккуратно целуя в щёку. — Леви, ты мне приятней, чем любая пышная барышня, чем родная и приёмная земля, не смогу я после очернения, лишения тебя невинности, позвать выйти за себя, да приданным выкупить, но отдам тебе своё сердце. После ещё одного нежного поцелуя он опускает его на пол, чтобы продолжить исповедь. Эрвин засовывает руку в карман и достает кольцо – то самое, с Нижегородской ярмарки. — Долго я тогда сомневался в своём поступке, осуждал себя, боялся, что и ты меня осудишь, но теперь я уверен, — он берёт руку Леви и надевает кольцо на безымянный палец, — Оно со мной все сражения прошло, сколько раз в засаду да окружение не попадал – только оно и выручало. Я должен был обручиться с тобой. — Эрвин, — Леви неверяще смотрит то на кольцо, то на барина, и понимает истину – Бог всё же есть, и за непомерные страдания, за всю тяжесть жизни, он наградил его по высшему разряду, — Я тебя жалею. ** Цепляясь друг за друга как за последнюю надежду на жизнь, они сплелись в поцелуе, с жаром приникая всё ближе к губам, ощущая небывалую страсть и наслаждаясь этим моментом, словно бы они попали в самый настоящий Рай. Чистая и безграничная любовь стала спасением двух одиноких душ, и пока внутри горит пламя, они, боясь отпустить, продолжат возделывать свой путь, рука об руку ступая на тёплую от солнечных лучей землю. Вот оно. — Обними меня, Эрвин, не оставляй меня… Слушая сердцебиение своего любимого, Леви сознает, что, стремясь к свободе тела, он, в конечном счёте, обрёл свободу души, о которой желал всю жизнь.

Конец.