Для каждого, кому не всё равно

Skyfall Beats — Nothing

      Всё происходит слишком неожиданно. В один день Антон закрывается ото всех, перестаёт общаться с друзьями, сносит ВК, игнорирует сообщения от нынешнего парня, а после и вовсе с ним расстаётся с помощью СМС, не назвав точной причины, лишь что-то невнятно промямлив про несовпадения характеров и юный возраст, надеясь, что тот больше не будет задавать лишних вопросов и просто оставит его несмотря ни на что.       Первые дни проходят мучительно. Вроде бы всё как обычно: Шастун ходит на пары, грызёт граниты науки и даже порывается поиграть в футбол, мало кто понимает, что с ним происходит. Улыбка больше не касается его вечно-с-ухмылкой лица, шуток больше ни одной не вылетает, даже когда это уместно. Подростковое лицо приобретает нездоровый оттенок, выглядит он неважно, а люди, слава Богу не хотят этого замечать.       По крайней мере он старается в этом себя убедить, ведь легче быть уверенным в том что никому до тебя, собственно, нет дела, чем воздвигать нерушимые стены надежды вокруг себя.       Лучший друг Димка на фоне болтает что-то насчёт создания новой футбольной команды, в которую нужно будет постараться набрать хороший состав, чтоб не оплошать, выиграв ближайшие школьные соревнования, что скоро он едет в летний лагерь, ведь ещё с прошлого года так этого ждал, потому что там снова будет его любимая вожатая Катька, которая по приезде туда постоянно повадилась угощать того чем-то фруктовым и космически вкусным, не забывая напомнить про свой недавний триумф, где недавно на улице по пути в школу в едва заметных кустах возле проезжей части у фонарного столба успел найти слегка помятую купюру в две тысячи, что тут же не раздумывая решил пустить все деньги в расход, трача на мальчишеские забавы в ТЦ, на остатки покупая восемь порций фисташкового мороженого. Компания из молодых ребят: Воли, Выграновского, Лазарева и Батрудинова, сидящая рядом почти в полукруг, весело радуется за Поза, парни в знак поддержки по очереди хлопают того по плечу, не замечая пристального внимания в свой адрес.       Антон тем временем наблюдает это действо со стороны, сидит в почти заполненном буфете за дальним столиком, подальше от шумной толпы, в нервозности трясёт правой ногой, попадая в ритм собственного сердца, теребит обновлённый браслет из жемчуга, что, кажется, когда-то точно успеет разодрать на запястьях нежную кожу до крови, что триггером в мыслях отдаётся внутри, натянув как можно ниже на голову объемный капюшон графитного цвета, надеясь ни с кем сейчас не контактировать, не зависать, понимая, что о нём, кажется, все давно уже позабыли, хмуро смотрит вперёд себя, сдвигая взъерошенные брови к переносице, где в расплывчатом состоянии тут и там порядком мелькают заёбанные последующей учёбой фигуры разных возрастов, пока перемешанный Шастуном уже несколько раз горячий обед, состоящий из первого и второго и компота из сухофруктов, остаётся остывать, так и не дождавшись должного употребления.       В этот день он не ест, и ни в другой, и не в следующий. Разве что много курит на перемене, втихаря, пропитываясь неприятным запахом, причитаниями с презрением старших из окон напротив: «Куда же катится этот мир?!», вместе с каверзными историями от: «Как бы не залететь?» и «Я не помню с кем это было…» до: «Я ебал эту жизнь» и «Что, блять, вообще происходит?», что успели до него донестись от соратников возле. Ждёт, пока ворох никотиновых палочек приестся настолько сильно, что сил не будет вообще, ведь чисто теоретически этим самым он давно себя убил и уже не раз, только вот тело просит добавки.       Кожа приобретает бледный оттенок, синяки под глазами не собираются исчезать, на искусанных ранее тонких губах проявляются мелкие трещинки, глаза цвета весны отражают стекло, будто кто-то намеренно поставил его в заморозку, в нещадящий режим, а потом вытащил несколько раз, неприятно так окуная опухшим лицом в болотную тину, бессонница мучает каждый раз, а тремор рук от наступающего волнения и бессчётного количества недавно выпитых энергетиков, кажется, уже входит в привычку, если не сводит с ума.       Открытая заброшка на окраине, окружённая еловым густым лесом, становится ценнее, чем родная мать, а облезлая крыша чердака уже не кажется таким уж уязвимым местом. Куда уж хуже? Парад причин что можно, а что нельзя оставляет бразды правления человеческому разуму, что в сплошном непроглядном тумане сможет спрятать и защитить всё живое вокруг от какой-либо напасти. Облокотиться на неустойчивый козырёк, свесить ноги вниз, держась одной рукой за металлическое ограждение, лавировать между «сохранить себе жизнь» или «позволить в этот раз наконец себе попрощаться» — наработанное. И каждый раз спасать, вытягивать себя из этого состояния становится только сложнее. Жизнь — это игра, правда, не каждый готов следовать общепринятым правилам. Иногда можно попробовать и не пытаться.       Оказываясь дома, парень каждый раз падает от бессилия на широкую кровать, встречаясь с деревянной поверхностью, утопая в мягком плену, механически на пять-семь секунд задерживая дыхание, как будто от этого станет хоть чуточку легче, вернёт в него жизнь или искусственно заставит поверить в его нужность, здесь, сейчас, в успешное будущее. На замену любым хорошим чувствам приходит лишь разочарование и нескрываемая ненависть к самому себе наряду с многочисленными нарушениями здоровья и немыми вопросами от родителей.       Всё в какой-то момент перестаёт для Шастуна существовать. Вроде бы он со всеми, а в то же время один, и не каждый в целом может понять что с ним происходит, произошло и почему тот ото всех настолько сильно отстранился.       Вторая неделя не меняет ничего. Лишь мелкими шажочками подстёгивает к неизбежному. Антон наряду со всеми своими проблемами сторонится прикосновений, даже малозначительных, даже от себя самого, каждый раз дёргаясь в бессознательной полудрёме, если что вдруг идёт не так в его почти полуразрушенном мире, не заводит уже самый первый разговор и в целом начинает выпадать из реальности, когда его кто-то о чём-то всё-таки спросит. Монотонный голос учителей, ведущих долгие уроки, ни на секунду не спасает, лишь травмирует ещё больше совсем не окрепшую психику молодого человека, истязает и ходит с ним буквально по пятам, коря каждый раз за малейший проёб внутри себя, вспарывая до костей и выставляя наружу открытые, всё ещё болезненные, не зажившие, раны.       Привычка закрываться на ночь на тысячу замков, дёргать ручку по несколько раз, досконально проверять появляется сама собой, юноша согласованно следует за своей паранойей, только после укладываясь на мятую постель, сворачиваясь в своеобразный кокон как не до конца развитая бабочка, обложив себя со всех сторон мягкими подушками, что служили обычно декорацией на диване в гостиной, ведь так менее больно падать, но сна ни в одном глазу, и приходится идти на крайние меры: бесшумно брести на холодную, освещённую лишь огрызком луны миниатюрную кухню, брать из почти целой аптечки снотворное матери, на повторе шепча про себя, что «в последний раз» и «больше этого не повторится», каждый раз успешно проглатывая своё враньё, как горечь на языке от цветных пилюль, оставляющей неприятное послевкусие.       Если и удаётся уснуть, то его сон сопровождают отнюдь не радужные пони или что там ещё снится обычным подросткам? Взрослый мужчина с испариной на лбу в который раз вдалбливается в него как вне себя, хватает за шкирку и порывается ударить за то, что тот не хочет его слушать, лишь умоляет отпустить, громко крича, желая поскорее оказаться отсюда как можно дальше. Все его просьбы пролетают мимо него, с Антоном не считаются, лишь разрывают остатки одежды, впечатывают в мокрую стену и грубо дерут где-то в подворотне, выбивая воздух из лёгких, под сильный дождь, сопровождая заброшенные здания громкими стонами, красной, а иногда и чёрной, почти запекшейся кровью, стекающей по ногам, потными телами, презрением во тьме, с тихими всхлипами. После нелёгких махинаций удовлетворительно улыбнувшись, кончив внутрь, кидают парнишку на холодную грязную землю, как прокажённого, оставляют там догнивать, грозя тем, что не-дай-Бог-тот-кому-то-что-то-расскажет. Кровавое месиво образуется вокруг Шастуна, и это последнее, что он хотел бы ещё раз увидеть. Очертания тёмной фигуры, неприятный шёпот, извечный оскал не хотят покидать его головы, на губах оседает стремительное: «Помогите!».       Антон не помнит, как в принципе доходит домой, не попадается, на счастье, строгой матери, догадывается про ночную смену отца, заходит в ванную, умывается, а после принимает слишком горячий контрастный душ, что в народе принято считать одним из проявления селфхарма, что ещё чуть-чуть — и он скинет с себя старую кожу, вывернется так, что никто не сможет найти его настоящее, соответственно, унося чёрное прошлое вглубь, разрубая истинное практически по кусочкам.       Хочется отмыться от всего, а лучше бы вообще никогда не появляться на этот свет. На лице ноль эмоций, но тело печёт, вновь напоминая о том, что недавно случилось. И парень с малахитами в глазах сначала не понимает свою реакцию на это всё, он осознаёт, что случилось что-то непоправимое, но слёзы настигают его потом, значительно позже, совсем невовремя и так бесконтрольно, скользящие вниз, зудяще шипя, находясь в невыгодном свете, за что точно не похвалил бы отец, а Шастун лишь ответил бы заученное: «Пацаны не плачут, пацаны ссут глазами, всё в порядке, папа». Ведь проявление слабости в их семье считается практически невозможным, неправильным, нетактичным, не для него, слишком-слишком.       Лохмотья тряпок, испачканные в дорожной грязи и засохшей крови в районе бёдер, исчезают в полупустом мусорном баке, поверх летит кипа бумаг, чтобы точно не приебались. Шастун хочет всё так же забыть, перечеркнуть, выверенно, точным движением отложить в самый дальний ящик, чтобы никогда по истечении времени его не открыть, где-то потерять, запретить даже думать об этом условно.       Он принимает позу эмбриона на нерасправленной постели в виде звёздных войнов и древней галактики, и душа разрывается так, что лучше бы выйти в окно. В один момент он понимает, что из него выкачали практически всё хорошее, ради чего он в принципе жил до этого. Уже не так волнует спорт, его ближайший день рождения, Арсений из параллели, что когда-то нравился до чёртиков в голове, и он долго думал, как же признаться в своих светлых чувствах, а потом всё как-то само собой стремительно закрутилось, и вот они уже как несколько месяцев встречаются, безостановочно узнают друг друга, робеют как в первый раз, позволяют себе что-то большее, мило дурачатся, а иногда и злятся. В таких отношениях хочется быть самим собой, потому что знаешь, что тебя не осудят. Ключевое слово хотелось. Всё это на заднем плане мелькает где-то в темноте, а подсознание открыто, но верно кричит о том, что он уже не тот, кем был раньше: он испорчен, нелеп, и это всё не отмыть, сколько бы парень ни проводил времени в ду́ше.       Его настоящего просто нет. Шастун не хочет признавать очевидного, его солнечная натура ломается каждый раз, на смену приходит нескончаемый поток неуверенности и затворного образа жизни, с каждым днём он пожирает всё больше и больше, открывает путь в никуда, и мальчишке лучше бы сейчас там затеряться, чем больше не видеть лицо того, кто смог машинально лишить его жизни, фактически истребив.       Третья неделя несёт за собой много слухов, странных взглядов на него и полную апатию для всего. Возможно, это разыгравшееся воображение играет с ним злую шутку, но Шаст почему-то относительно убеждён, что все говорят только про него одного, обсуждают всю подноготную и презирают за то, в чём тот, собственно, и не виноват вовсе. В этот день парень наносит первый порез — едва заметный, возле предплечья, в надежде на то, что это поможет не забыться в своей проблеме окончательно, даже не представляя, на что именно обрёк себя в этот момент. Впадает в энтузиазм, открыто, но смело наблюдает свой первый в жизни фурор, пока кровавые капли одна за другой, как в замедленной съёмке, спадают вниз, пачкая почти чистую мраморную поверхность, заявляя о своём существовании. Зажимает рубец свободной рукой, пока лёгкая боль отдаётся в висках, и трясёт от этого, если честно, совсем не по-детски. И это то, что нужно сейчас, и он назвал бы это необратимым.       Антону начинает нравиться, что он истязает себя. Физическая боль притупляет душевную — не то чтобы это помогало так жить, по крайней мере не давило так сильно на подвешенное состояние, било по тормозам, когда вроде бы всё, ты понимаешь, что элементарно это всё не вывозишь, идёшь под расстрел, самолично направляя дуло на себя самого, отдавая револьвер в руки убийцы. Давление расстилает чистый трап и в целом означает закрыться.       Попов до последнего продолжает искать с ним встреч, караулит возле подъезда, но даже когда встречается с Антоном лоб в лоб, не может произнести ни одного внятного слова. Одного взгляда хватает чтобы понять то, что ничего с парнем уже не в порядке.       Шастун упрямо молчит, его собственные чувства от пережитого разрывают его на части, оставляя нелепую оболочку ещё чего-то человеческого в угоду присутствующим вокруг. Тот вечер вспарывает намертво, разъедает броско, заставляет истерзанные внутренности кровоточить, а внешнее состояние постепенно принимать вид ходячего мертвеца. И Антон бы хотел жить с этим, кто-то бы сказал, что это возможно, много чего и похуже могло произойти, но предпринимать попытку убедить себя в этом совершенно не хочется.       На небе ни единого облачка, лишь яркое солнце постепенно выплывает во двор, намереваясь согреть всех людей, оттенив часть плохого, будто бы умышленно сейчас издеваясь.       Смириться с этим никогда не получится.       Антон не светит, он потерял эту привилегию ещё тогда. Антон не кричит, хотя давно бы мог сделать что-то подобное. Антон не верит в любовь. Теперь это чувство вызывает в нём лишь скрытую ненависть. Антон помнит, что если такое случится ещё раз, он не допустит эту ошибку, оборвёт её с корнем. Антон хочет забыть, но паутина из озвученных слов прицепилась к нему крепко-накрепко, перманентно въедаясь под задубелую кожу. Антон перестал видеть жизнь, ведь если она в таком амплуа, он не хочет больше здесь оставаться.

Постепенно ступая на могильную тропу, Будь уверен, что не сможешь вернуться. А на сердце отчётливо пусто, Кто же знал, что это погубит? Если спросят когда-то известные люди: «Может ли человек ото всех отвернуться?», Расскажите про то, за что каждый осудит, Но ни разу не встанет к принятию пули. Расскажите про то, что сквозь пальцы терзает, Рассекает по коже, скрипит на зубах, Оседает ударом, осознанно травит, Отгоняя подальше технический страх. Расскажите про то, что толкает под кожу, Без вопросов умышленно оставляет свой след. А теперь уточните: «Прожить с этим сможешь?» И не каждый поймёт, что за «да» — робко «нет».