люди, которые

      Станция Герты скулит, ее механические суставы трещат и плачут, разбиваются блоками о Легион Антиматерии, но космос темен и безразличен. Кто-то умирает и задыхается в его черноте, захлебываясь звездной пылью из собственных легких. Их красные следы вымазаны на стекле, бордовыми тонами переливаются на полу в свете мигающих аварийных ламп.       Кафка смотрит.       Отголоски скрипки танцуют на кончиках пальцев, приятной дрожью охватывая предплечья. Пластинка сменяет пластинку внутри ее головы, нанизывая их безвольные тела на иглу фонографа.       Они играют симфонию в четырех частях. О боли потери и радости обретения.       Стелларон искрится в ее руке, нити света вытягивая вперед, пытаясь прикоснуться к пустоте за пределами того, что ему дано, и Серебряный Волк припадает душой к голографической клавиатуре, распространяя беззвучный далекий стук.       Тап-тап. Движения расходятся с ритмом.       Взгляд Кафки скользит в пространстве, останавливаясь на синеве, окрашивающей цифрами воздух.       Сосуд для Стелларона.       Она чувствует, как кипит Опухоль Всех Миров на ее ладони, стремясь к телу искусственному, созданному эфиром и шифрованием. Он выглядит настоящим, но оно неживое, оно не дышит, и его сердце молчит, напоминая иллюзорную куклу.       Серебряный Волк поворачивается, сотни и сотни тысяч алгоритмов бросают тень отвержения на ее лицо, переполненное сожалением под улыбкой беззаботности, что прячет слабость, появившуюся слабость доселе холодного существа.       Создавать — не рушить.       И Охотник тонет в своем творении по частям: от кончиков фаланг к самому сердцу.       Может быть, все дело в том, что это ребенок. Черта, которую тяжело преступить и невозможно исправить, выломать вирусами обратно и залатать внешними данными.       Вылепленный до краев.       Растрепанные локоны цвета выжженной смоли отражают тусклый свет звезд, мчащийся сквозь треснувшие панорамные окна забытого шатла. Переходящие тонкие линии сливаются в белое полотно вырисованных плавно черт. Одежда изукрашена деталями увлеченного своей ролью творца: желтые ленты, ласково оплетающие худые запястья, и золотые часы, скрепленные на ремне цепочкой.       Кафка наблюдает за тем, как Серебряный Волк сжимает обветренные космической пылью губы, и слушает, как скрипит ее голос, усилием выдернутый из глубин сметенного разума:       -Хотя бы дай ему имя.       Теплый воздух наполнен запахом опаленных проводов и гарью сломанной системы раскроенного процессора. Пепел корабля смешивается с прахом разорванных тварей Фрагментума и оседает на скулы горящими искрами.       -Если ты просишь.       Кафка движется вперед, раскрытой ладонью ведет по чужой щеке собирая мертвый снег с холодной кожи созданного существа. Сосуд пуст, его неполноценность трупным изяществом отражена в спокойствии его лица подобно утреннему небу, лишенному мутной пелены облаков и колких узоров звезд.       Кафка думает, что теряет нечто важное с каждой секундой этого трепетного прикосновения. Она почти больна этой Мерзостью, больна Стеллароном, что сияет в руке, пожирая Разрушением ее вечное Небытие. Опухоль стремится по венам вверх, порождая мучительное ощущение таяния в разрыхленных жаром костях.       Улыбка тлеет нежностью, когда Кафка обнимает легкое тело, прижимая к себе ближе в легком утешительном жесте.       И приносит боль вместо подарка, вторгая Стелларон жаждущий в каркас хрупкий чужой груди, и оно дышит. Вдыхает воздух в легкие, сердце стучит отголосками, вписываясь в ритм симфонии идеальным трепетом.       Там-дам. Дам. Там-дам. Там-дам.       Сосуд сияет, вливая ихор Пути, в артерии и вены, оставляя золотистый свет бежать под кожей с каждым протяжным вдохом.       С Днем Рождения, Келус.       Он открывает глаза — расплавленные желтые дьяволы — и цепляется слабо за пальто Охотницы.       Кафка держит его на руках, и Серебряный Волк делает непроизвольный шаг вперед, чтобы увидеть, и тишина ее порыва прерывается всплывающим сообщением. Она достает телефон, выражение ее лица сменяется недоверием и надеждой — калейдоскоп эмоций отражается на экране, медленно разворачивающимся к своей напарнице:       «Оставляем сосуд у нас. Возвращайтесь»       Элио.       Раб Судьбы меняет свое решение.       -Ты необычный, верно?- Кафка усмехается легко, меняя траекторию своего существования по кликанью пальцев Элио по клавиатуре.       Бессмысленность — норма. Существование не имеет веса, но существо, смотрящее на нее с неясной потребностью дышит и не хочет ее отпускать.       Ей всего лишь нужно согласиться с ними обоими.       Она чувствует, как что-то теряет, коррозия плетет в ней ссадины и порезы, выращивая в разбитом бетоне цветы, теряет нечто привычное, свыкшееся с пространством на костях кровавого черепа, но ей не кажется это чем-то плохим.       Пластинка сменяет пластинку.       Серебряный Волк подходит вплотную к ее спине, всматривается сбоку в собственное создание.       Они стоят молча. Скрипка играет соло, медленно затухая.       Эта симфония о радости потери и боли приобретения.       Детский голос зовет ее, хриплый, ломкий и неиспользованный в голосовых связках, натянутых для смычка:       -Кафка.       Он знает ее. Она знает то, что он у нее забрал.       Золотые глаза пылают.       -Келус.       Стелларон знает все, помнит, ощущает — рушит, и, как если бы ребенок стал ядром Мира, Стелларон передает ему свою память и свое разрушение.       Напоминает ненавязчиво, что его хотят бросить.       Обессиленный, он может лишь прижаться к ее плечу в попытке остаться рядом.       -Не уходи.       Кафка осознает фантомную боль в груди, где коррозия оставила тихий след, когда пластинка наконец останавливается. Она прижимает Келуса ближе.       Келуса, который забрал у нее одиночество.       Небытие покоит Разрушение в своих руках.       -Все в порядке,- ее голос ленив и сладок,- я не уйду.       Часы тихо стучат.       Волк неловко тыкает спящего Келуса в щеку.