люди, которые

      Серебряный Волк изучает монитор, пытаясь заставить себя дописать код, открывающий черные дыры, язвами расплывающимися среди спутавшихся мыслей ее цикличного разума.       Она вертится в компьютерном кресле. Два поворота вправо, один назад — и снова.       Ей не хочется вспоминать, но она не может сосредоточиться на мысли, что ничего не случилось, что ничего не произошло, что сосуд, который она создала, не бродит по шатлу белесой тенью.       Стелларон теперь чужое сердце, и оно бьется, вдыхая в данные жизнь, что она была дать не способна.       Серебряный Волк встряхивает головой, ее пальцы возбужденно ударяют по клавиатуре, и она делает еще круг: два поворота вправо, один назад.       Келус похож на привидение. Его следы — документы и рукописи, оружие и реликвии, сдвинутые и перемещенные, — можно найти повсюду, но самого Келуса, кажется, нет нигде.       Как если бы он не хотел попадаться ей на глаза. Как если бы она не хотела искать его.       Волк вздрагивает, в раздраженном порыве хлопая ладонью по подлокотнику.       Ей нужно было сотворить и выбросить, но теперь ей нужно жить с ним — жить с тем, во что она вложила душу, а затем из нее вырвала, как очердной проект бесполезной коллаборации мозгов и сердца.       Охотница знает, что она лучшая в том, чтобы взломать — переломать Вселенной кости и создать им замену, и с собой она может также.       Она выдыхает снова, вставая с кресла, выползая из темноты на свет приглушенных ламп.       Кафка ушла. И на корабле, кроме Волка и Элио, заваленного стратегиями будущего спасения, никого нет.       Прошло лишь два дня, и у сосуда для Стелларона, как и прежде, диван в гостиной и привязанность к Кафке как у какого-то дикого существа, ориентирующего близость первым запечатлением.       Она вспоминает его тихий голос, умоляющий Охотницу не уходить, и раздосадованно жмет на ручку двери, не зная, где искать Келуса или почему ее это вообще волнует.       На кухне сияют темно-желтым старинные лампы накаливания, и ей приходится прикрыть глаза на секунду, чтобы вновь сосредоточиться.       Всего лишь узнать, как дела. Обменяться парой слов. Попрощаться. Больше не нужно.       Серебряный Волк поднимает голову и под мягкими лучами света замечает маленькую фигуру, сидящую на излишне высоком для нее стуле за барной стойкой. Келус рассматривает свои часы, и их тихий стук ударяет по ее нервам.       Часы, которые она сделала, думая о том, что не может оставить его ни с чем.       Ее тело быстрее разума, и Волк садится рядом, встречая взглядом лежащие напротив книги из библиотеки Элио: «Литые формы и сенсорные загрузки», «Клейма часов», «Механизмы, работающие на альтернативных источниках энергии», «Серийные номера часовщиков КММ». Бумажные и неоцифрованные, они лежат с погнутыми уголками, похожие на сваленные тетради невыполненной домашки. Но они не помогут, они не могут помочь.       Келус разворачивается к ней всем корпусом, вздрагивая слегка от неожиданности. Его хватка инстинктивно сжимается на железном ободе, защищая самое драгоценное в своих руках. Зрачки золотых глаз сужаются в размышлении кристально чистом и незапятнанном: бежать или бить — быть сохраненным немного дольше.       Клокочущие инстинкты Келуса кипят на эфемерном норадреналине искусственно созданного существа.       -Эй, мелкий.       Она зовет, перекрывая поток инстинктов зарожденных, основанных на ее собственных чувствах.       Стелларон всегда понимал, что это тело ей будет выкинуто.       Келус хмурится, вынужденный остаться. Он вглядывается в линию чуть ниже ее тусклых глаз, пытаясь выглядеть иначе, не так жалко и не так потеряно, но это лишь делает его смешным и грустным.       Серебряный Волк предпочитает быть смелее двухдневного ребенка, скользящего в недосягаемости ее камер и прячущегося в темноте, подобно чудовищу, изганному за его рождение.       -Это бесполезно,- она кивает в сторону исследуемых работ, и во взгляде Келуса вспыхивает раздражение, оно движется изнутри вместе с огнем Стелларона,- я не имею в виду, что ты слишком туп для них. Эти часы единственные в своем роде, потому что созданы лично мной.       Раздражение гаснет, оставляя после себя разожженные угли детского любопытства, они пылают, прежде чем почти сразу потухнуть, превратившись в пепел полной опустошенности.       Сосуд протягивает медленно свое сокровище, раскрытый циферблат водит стрелки по белой разрисованной звездной карте галактического пути, цепочка звенит, царапаясь о край стойки.       -Ты пришла забрать их?- его голос хриплый звучит печально смиренно, и это заставляет Волка в очередной раз прикусить губу.       -Нет. Я здесь поговорить.       Она пытается быть спокойной, но собственное предложение тянет к земле, к полу их космического корабля, словно ее ждет что-то ужасное, способное рушить Легионы Антиматерии своим касанием.       Но так и было.       Келус недоверчиво изучает линии ее лица, от параллели к меридиане, вырисовывая портрет Серебряного Волка внутри своей головы. Он видит ее второй раз и пожимает плечами.       Волк может только выхватить часы, ощущая себя неправильно под этим взглядом. Она разворачивается боком, отодвигая груду забытых книг в сторону.       -Слушай внимательно, если с первого раза не поймешь, то во второй...       -Во второй это покажется еще труднее?- вопрос не звучит как дерзость, его голос уставший не подходит маленькому телу-прутику, которое легко сломать.       И оно ломается.       Истощенный. Синяки под его глазами вырисованы из черноты бескрайнего космоса.       Он не спал, не спал очень долго. Из-за Кафки? Из-за того, что она ушла?       Но даже если бы Келус хотел, у него нет комнаты, чтобы спрятаться, телефона, чтобы узнать, как у нее дела, и одеяла, чтобы почувствовать себя лучше.       Нет, она не планирует.       Ее мысли отражаются на том, как она вглядывается в трескучие стрелки часов.       -Я объясню тебе позже,- Охотница всучивает их обратно, ненароком касаясь холодных рук, и спрыгивает вниз со смешанным выражением.- Пойдем со мной.       Келус удивленно моргает, чувствуя легкий контраст ее тона, смягченного как в теплой, не успевшей остыть баблгам газировке, что он нашел вчера в холодильнике. Это заставляет его спуститься, неловко цепляясь за края стойки, прежде чем подбежать к ней.       Серебряный Волк замедляет привычный шаг, наблюдая за сосудом, что едва ли достает до ее груди. Он маячит нерешительно, не зная где может позволить себе находиться, пока не определяется с тем, чтобы идти рядом.       Они проходят пару кривых, заполненных трубами и ветвями сети, коридоров, прежде чем останавливаются напротив заброшенной когда-то кладовки.       Ключ идентификации отсвечивает зеленым на кромку стены, открывая дверь и выпуская застоявшееся облако пыли.       Волк кашляет непроизвольно, проглатывая горечь спертого воздуха, когда Келус поднимает ладони, чтобы протереть заслезившиеся глаза. Она виновато-удовлетворенно стряхивает грязь с пепельно-седых волос.       Он не возражает против ее прикосновения, и это вызывает тепло, тепло, которого она не искала. Но которого ждала в эгоистичной надежде от сотворенного существа.       -Зачем мы здесь?       -Для тебя, конечно.       Серебряный Волк падает на пол, облокачиваясь на трубы спиной, ее пальцы скользят в пространстве, активируя голографическую клавиатуру, отсвечивающую серебром. Она взламывает защиту, пока эфир принимает запросы на массовое разложение, оцифровывая комнату в пределах заданных ею параметров.       Хлам расходится числовыми волнами, образуя янтарь эссенции для реликвий, что отображается яркими переливами в сумеречной полутьме.       Келус наблюдает за ее действиями гипнотически, искры распада отражаются бронзовыми вспышками в его черных зрачках, когда он сжимает и разжимает пальцы, пытаясь разорвать, разбить, ногтями соскоблить воздух, трепещущий от напряжения произведенной реакции.       Серебряный Волк всматривается в него, а затем отводит взгляд.       -Собери камни и вынеси в коридор.       Сосуд для Стелларона слишком послушен, он не возражает и не просит о помощи, даже когда приходится тащить забитые по края коробки наружу, не способный поднять их сам. Он поворачивается к ней пару раз, пытаясь что-то сказать, но каждый раз закрывая рот и ничего не произнося вслух.       Волк настраивает старого робота-горничную, пытаясь сделать так, чтобы не только один ее косплеерский вид говорил о чистоте выбранного помещения. Она сосредотачивается на работе, вкручивая старые гайки и вматывая винты. Ее чувства скользят вместе с движениями ее пальцев, вставая на свои места: забота, вина и отвержение.       Машина заикается и глючит, разгоняя шумы по углам и растирая полосы на разбитом экране.       -Госпожа Серебряный Волк, господин Келус, горничная 3519 готова к эксплуатации.       Келус поворачивается. На его щеке чернильный развод машинного масла, футболка заляпана нитями паутины, а рукава куртки и перчатки серые в горстях скомканной пыли.       Тинг. Тинг.       Часы все также болтаются на цепочке.       -Мисс горничная,- он обращается к ней со всей серьезностью, прикладывая к груди ладонь,- не могли бы вы помочь мне?       Серебряный Волк подпирает кулаком подбородок, наблюдая за тем, как нечто, способное разрушать миры, пытается содействовать в уборке искусственному интеллекту, и это извращенно по-человечески. По-человечески так, как пишут в детских историях и складывают в героических пьесах, но совсем не близко к тому, что делают обычные люди.       Невинно и чисто. На их корабле нет невинных и чистых. Волк думает, что если ребенок останется здесь, он тоже перестанет быть таковым.       Проходит почти час, прежде чем робот-горничная наконец сбоит и повторно отключается. Келус гладит ее по металлическому плечу, обещая найти зарядку и замену ее экрану. 3519 ожидаемо молчит в ответ, и на хакера бросают выжидающий взгляд. Охотница может только вскинуть в поражении руки и невесело усмехнуться.       Эта мелочь...       Они выводят робота в другой отсек, укрывая его непроницаемым полотном, прежде чем она снова начинает тащить его по коридорам.       Келус выглядит сонным, полностью закончившим на сегодня. Он спотыкается пару раз, и она перехватывает мягко его запястье.       Волк говорит о важном, о том единственном, что у него сейчас есть, пытаясь привлечь его ускользающее внимание и дать силы просто передвигаться:       -У твоих часов мой дизайн и мое клеймо, их часовой механизм особенный и неповторимый, так как, как и все предыдущее, придуман и выполнен великолепной мной.       Фокус зрения Келуса расплывается, формируется и разваливается, останавливаясь на массивной платформе ее фиолетовых каблуков.       Ему интересно, насколько в них удобно ходить.       -Великолепной..?- он повторяет бессмысленно, словно находя факт того, что она называет себя так, весьма и весьма удручающим.       Его мысли неизбежно соскакивают с пути.       Мрачные тихие огни корабля Охотников падают зеркальными пятнами ему на кожу, делая ее серой, иллюзорно холодной в каждом прикосновении. Это проектирование Волка: всепоглощающий жар Стелларона внутри — апатичный лед оболочки снаружи.       -Да,- она фыркает, сворачивая за угол,- но это сейчас неважно. Часы работают благодаря энергии Стелларона. Они перестанут идти только в тот момент, когда он потухнет.       Стелларон жаден и ненасытен. И каждый, кто следует за Нануком знает, что конец Пути Разрушения — это смерть.       -Когда это случится, меня уже не будет, верно?       Серебряный Волк нажимает на ручку двери, впуская ребенка внутрь. В ее комнате горят мониторы, но темнота все равно заставляет слепнуть, тонуть в контрасте едва пульсирующего электричества в жилах освещения шаттла.       -Теоретически.       Волк не собирается отрицать. Ее разум установил связь, обменял детали, синхронизирующиеся с результатом, и теперь Келус кто-то вроде странного члена комнады, такого же странного как Блэйд и Кафка, и солгать о будущем — равносильно тому, что намерено причинить ему боль.       Охотники полагаются лишь на себя, она не может думать иначе.       Келус молчит, и Волк подводит его к шкафу, похожему на чернильный гроб в едва заметном проблеске экранов ее компьютера, чтобы кинуть ему полотенце вместе со своей самой большой футболкой.       -Зачем это?       Келус проглатывает знание, игнорируя содержимое, как сладкий чай с лезвием на самом дне. Он выражает лишь понимание, и от этого ее тошнит.       Ей не нравится, как глаза, переполненные разрушением, рассматривают ее зрачки с пораженной в ней пустотой, но она не может заставить себя быть к нему слишком жестокой.       Ее голос звенит:       -Ты не пойдешь спать вот так.       Волк показательно окидывает его взглядом, будто в этой темноте что-то возможно еще разобрать, а затем толкает его в раскрытую дверь ванной, прежде чем захлопнуть ее и глубоко вздохнуть.       Тяжесть ползет по ее конечностям, прогрызая изнутри костяной мозг и превращая кровь в ртуть. Мышцы скрипят болезненно, отравленные беспокойством, и она падает на диван, пиная ногой пустую банку потраченного энергетика.       Ей надо было просто поговорить.       Телефон кренится на тонких пальцах, пытаясь упасть вперед, удерживаемый на самом крае. Изображение мелькает белым, цветным и серым, когда она проворачивает онлайн запросы, чтобы купить пару повседневных вещей: кровать, стул, шкаф, стол, лампа, одежда, телефон.       Серебряный Волк тычет на все подряд, без разбора полагаясь на собственное чувство вкуса.       Честно говоря, она не знает, зачем ей это. Как бы не была хороша Кафка в том, что делает, Волк не считает, что может доверить ей простоту обычной комнаты. Она не хочет пытаться.       Она хочет сделать хоть что-то. Возместить ущерб за преподнесенное существование.       Охотница смеется, выключая экран, когда дверь ванной наконец открывается.       Какая глупость.       Келус выглядит достаточно милым, чтобы быть похожим на растрепанного кота. Капли воды стекают на плечи с его мокрых волос, сливая холодные оттенки локонов с цветом сиреневой футболки, доходящей ему до колена.       Опухоль Всех Миров с мурашками, бегущими по предплечьям, и ледяными пальцами.       Он движется на ощупь, подобно слепому призрачному вуббабу, пока Волк не дергает его на диван и не швыряет в него одеяло.       В его руке покоится золотой отблеск часов. Келус держит свое сердце в ладонях, сидя рядом с ней.       Сосуд знает, зачем расчищал ту комнату. Сосуд знает, что она делала, пока он пытался натянуть на слишком высокий для него крюк отсыревшее полотенце.       Стелларон чувствует.       Келус натягивает одеяло до подбородка и кидает Серебряному Волку другой конец.       Доверие — это подарок.       -Я собиралась закончить программу.       Он смотрит, не шевелясь, напоминая собой куклу, загипнотизированную светом немигающих экранов ее компьютеров.       -Я не буду с тобой сидеть.       Келус молчит. Его глаза всматриваются в черноту.       -Я не...       Он не моргает.       -Ладно,- Охотница пораженно фыркает, забираясь под противоположную сторону одеяла,- спи уже.       Но Келус не отвечает.       Серебряный Волк оглядывается, чтобы увидеть спящего. Она недоверчиво качает головой, убирая с бледного лица мокрые локоны. Его тихое дыхание касается ее рук.       Охотница закрывает глаза, откидываясь на подлокотник.       Нет ничего: ни звезд, ни кошмаров, ни пустоты — лишь размеренное гудение мониторов и стук часов.       Тинг. Тинг.       Одна секунда — один удар. Сердце существа бьется, медленно и беззвучно, и Келус прижимает его к груди.       Серебряный Волк засыпает, уткнувшись щекой в кожаную подушку.       Тинг. Тинг.       Это подарок.