Тысячей и одной ночью

      Сын пустыни полюбил дочь вождя, ответившую ему взаимностью, хотя с их уст не сорвалось ни одного слова любви. Они встречались вдали от людских глаз и с наступлением сумерек подолгу бродили переметёнными тропами, проложенными сотней и сотней влюблённых до них, не подозревая о том. Их голоса вторили бесчисленному множеству голосов, когда-либо звучавших в пустыне и отныне гонимых ветром. Однажды до слуха дочери вождя донеслись перемешанные с песком слова, которые ещё не были сказаны, и глубоко обидели её, ибо то были слова, доселе скреплявшие уста сына пустыни незримой печатью.       Дочь вождя обладала даром повелевать змеями, чей укус, хоть и не смертельный, приносил людям самые страшные мучения. В ту же ночь она запретила сыну пустыни приближаться к её шатру и велела змеям стеречь вход, чтобы он не сумел нарушить этот запрет.       Следующей ночью сын пустыни пришёл к шатру дочери вождя, и змеи, свернувшиеся кольцами у входа, тут же набросились на него, причиняя своими укусами невыразимую боль. Но сын пустыни не проронил ни звука, а дочь вождя не вышла к нему. На следующую ночь он снова пришёл к шатру, и змеи снова ужалили его, исполняя волю хозяйки. Так продолжалось и много ночей после: стоило сыну пустыни, превозмогая боль, приблизиться к шатру, как змеи тут же выползали из своих укрытий и набрасывались на него, и не было на его теле места, ещё не отмеченного их укусом. Но ни разу не попытался он уклониться от них и ни разу не слетело с его уст ни слова мольбы, хотя сердце его, поражённое ядом, разрывалось от боли.       В одну из таких ночей дочь вождя вышла ему навстречу и в сердцах воскликнула: «Отчего ты, несчастный упрямец, продолжаешь приходить к моему шатру, когда пути к нему для тебя давно заметены песками? Отчего испытываешь свою судьбу и сносишь змеиные укусы?». «Оттого, – отвечал ей сын пустыни, – что эти змеи направлены твоей рукой, которой я не могу коснуться, и если мне до конца дней уготовано вкушать змеиный яд, я буду принимать его из твоих рук, подобно путнику, проходящему мираж за миражом в надежде испить воды из оазиса».       Чувства дочери вождя к сыну пустыни были взаимны. Она тянулась к нему, как заметаемый песками цветок тянется к небу. Дочь вождя с трепетом наблюдала за распускающимся бутоном, аромат которого с давних времён кружил не одну голову.       Но однажды она узнала, что заронённое в её душу семя было брошено с умыслом: сын пустыни намеревался обратить её против вождя, её отца, непримиримого врага пустыни, ветра которой приносили красный песок, оседающий на губах и сеющий злобу. И хотя сын пустыни глубоко раскаивался и обещал посвятить свой последний вздох просьбам о прощении, дочь вождя помнила о том, что в первый раз он явился к её шатру с дурными намерениями.       Той ночью она упала на песок, заглушавший её рыдания и впитывавший слёзы. На том месте, где она распростёрлась, притаилась змея, самая ядовитая из всех, которые когда-либо населяли землю. Она ужалила дочь вождя прямо в грудь, но её кровь уже была отравлена ядом, что сильнее змеиного. И тогда змея позволила ей повелевать собой и своим потомством, ибо нет муки невыносимее преданного доверия и яда смертельнее любви, ведь она поражает сразу в сердце.