Sempiternal

знаешь, анон, как порой тяготит чувство собственной неполноценности, и как тянет оно, иногда, на дно сознания и размышлений? это будто бы сидеть в горящем доме и попивать чай из картонной кружки — делать вид, будто бы всё нормально. хотя, если так подумать, то понятие «нормальности» крайне субъективно и очень растяжимо. вот что для тебя, анон, значит «норма»? стабильность? ясность понятий и закономерность течения событий? или самовнушение? удачный самообман?

знаешь, анон, это чувство, когда не можешь идентифицировать себя как-либо? я чёртов доппельгангер в естественном обличии — не смею скрывать свою сущность за неимением какой-либо иной. проживаю изо дня в день с мыслью, что так быть не должно. меня здесь быть не должно. и если кто-то пожелает мне смерти — даже ты, да-да, ты, анон, тоже — я тут же натру верёвку мылом и без доли сомнений нырну в петлю. потому что мне нечего терять. и, между прочим, этот же блог мой, как бы ни было это прискорбно, исчезнет, как ни в чём ни бывало, в тот момент, как снесут грёбанный сайт рано или поздно — и уж тогда-то от моей «личности» ни то что крупиц, так вообще «живого» ничего не останется.

ты так не думаешь, анон? вряд ли ты так считаешь. вряд ли ты вообще дочитал до этого момента — наверняка свернул постец ещё на половине, а теперь сёрфишь другие сайты или форумы в поиске новой жвачки для своего закоченелого мозга. я тебя понимаю — всегда сам так делаю. но мне это не нравится. мама говорит, что мне стоит почаще на улицу выходить. но это мне тоже не нравится. знаешь, анон, мы в этом с тобой, наверняка, очень схожи. вот только ты — обыкновенный хикка, а я — идиот. или наоборот. ну, ты меня не знаешь. и я тебя тоже. пусть останется секретом для нас обоих. если ты, конечно, дочитал до конца.

так или иначе, но доброй ночи, анон, и пусть Зеркальный Ад благословит твою душу.

Экран ноутбука тухнет. Батарея посажена. Блок питания путается в шнурах за столом под шторой. Не дотянуться. Митсуба ещё некоторое время бесцельно и пусто глядит в потемневший экран, и на него в ответ смотрит его же отражение — смытое и неясное, но крайне опечаленное. Что, опять разнылся, да? — Подтрунивает оно, невесело улыбаясь. — Ничему тебя жизнь не учит, Митсуба Соске. Митсуба захлопывает крышку ноутбука и откидывает его на другую сторону кровати. Внушительная груда мягких игрушек, не выдержав перепада тяжести, сыпется на простыни со своих законных мест у стены, заваливая собой ноутбук и пряча его за своими плюшевыми тушками. Митсуба, поджав ноги к груди, утыкается лицом в колени и давит норовящий выскочить с горла полу-всхлип полу-стон, и сглатывает жгучие носоглотку торопливые сопливые слёзы с языка. Вот бы всё затихло раз и навсегда. *** paint_without_T [10:45] видела твою последнюю работу. отличное композиционное решение :)

hEll_oF_MirrOrS [11:03]

мы знакомы?

paint_without_T [11:04] разве это мешает наслаждаться прекрасным?

hEll_oF_MirrOrS [12:58]

смотря что ты подразумеваешь под «прекрасным»

paint_without_T [12:59] это всё субъективно

hEll_oF_MirrOrS [13:02]

это всё не имеет значения

Митсуба блокирует экран телефона и откладывает его в сторону — он скользит покорно по продолговатой парте и упирается в вылезающий проржавевший болтик, окружённый «наскальными надписями» из продавленных шариковой ручкой нарисованных членов и вышкребанных устаревших номеров телефонов с многообещающими приписками «шлюха». Университету давно пора бы обновить инвентарь. Митсуба складывает локти на столе и тут же прячет лицо в этом некоем импровизированном домике из рук. Пропускает мимо ушей возню и разговоры извне, абстрагируется от жизни вокруг, почти пропадает в полудрёму, но… — Не против, если подсяду? — Доносится откуда-то сверху чей-то до боли знакомый голос. Неприязнь противно начинает побулькивать в гортани от медленного осознания, кому он принадлежит. — Я что, мёдом намазан? — Сонно бурчит Митсуба, потирая пальцем переносицу, прогоняя прочь хмурость лица — от неё по обыкновению болит голова. — Чего ты ко мне прицепился, а? Минамото закатывает глаза, бросает сумку-почтальонку на стол, а сам плюхается на место рядышком. Митсуба рефлекторно двигается в сторону, не силясь терпеть такой близкий телесный контакт. — Мест других свободных нет, опять же, — отвечает, как ни в чем ни бывало, Минамото, принимаясь раскладывать канцелярию на своей половинке стола. — А ребята, с которыми я познакомиться успел, Йоко и Сато, уже сидят вместе — я как третье колесо; ни туда, ни сюда. А ты один ведь. Скучно, наверное, тебе, и одиноко. Митсуба корчит гримасу неудовлетворения. Ну конечно, как же иначе — ему, как трушному победителю по жизни, иного расклада событий изначально и не светило. Ну что за подстава! — Только не смей меня донимать на парах, — предупреждает он, ведя грозно пальцем. — Горе-псевдо-фотограф ака извращенец с тупой безвкусной серёжкой. Усёк? — Не суди книжку по обложке, — невозмутимо отвечает Минамото, аккуратненько сдвигая чехол с фотоаппаратом на край стола, к уже выложенной канцелярии. — Просто так поступить сюда я бы не смог, сам понимаешь. Вступительные экзамены никто не отменял. — Ну-ну, — Митсуба цокает языком и недоверчиво щурится. — Продемонстрируешь мне потом свои творения, коль так в своих умениях уверен. — Не обязан. Митсуба показывает ему язык и отворачивается, твёрдо решаясь всячески нежеланного соседа игнорировать. Подинамит денёк-другой, и, может быть, он, наконец, отлипнет… Но этого, к сожалению, не случается. Ни на следующий день, ни через, даже спустя неделю — Митсубе даже начинает казаться, что Минамото притягивается к нему по принципу разных магнитных полярностей. Магнит, однако, меняет полярность при разбиении, — но кто из них сломается первым? Митсуба не готов прогинаться под систему, тем более, если выигрыш намеревается забрать себе никто иной, как объявившийся словно гром средь ясного неба прилипчивый Минамото. — Сколько можно? — Цедит сквозь зубы Митсуба, сжимая лямку сумки до побеления кожи под неровно обрезанными ногтями, в один из светлых вечеров, разительно контрастирующем с уже ставшими привычными пасмурными днями, когда солнце пережёвывают тугие тучи. Фигура Минамото чуть тускнеет на фоне блестящих на свету металлических каруселей — оно и неудивительно, собрат-Солнце вновь вышел на работу, и человеческая замена — жалкое её подобие — более ему ни к чему. — Сколько можно за мной по пятам таскаться? — Стоит на своём Митсуба, но губы его дрожат почему-то, неожиданно для него же самого. — Из жалости, да? Или потому что больше не к кому? Жалкий экстровертишка! Минамото опускает голову, виновато пожимая плечами, но, так или иначе, отвечает: — Тебе настолько неприятно? Я ведь… просто хотел… и всё ещё хочу подружиться, знаешь? — Но почему? Почему, почему, почему? — Странная обида и отчаяние в голосе Митсубы мешаются и возводятся в абсолют. Будто единственный из всех детей в детском саду ребёнок, которому недодали леденца — он дуется на несправедливость судьбы и обещает себе по приходу домой разгромить семейный тайник со сладостями. Но Митсуба больше не ребёнок, поэтому и теперь мыслит несколько иначе. Раньше бы, после подобного оживлённого насыщенного дня, Митсуба без зазрения совести провел бы весь вечер в полном уединении, например, в компании с сомнительными видеоиграми и посредственными сериалами с баночкой яблочного сидра из seven eleven, однако… что-то в нём переклинило, и, несмотря на все от него исходящие протесты, последние дни, честно говоря, чья-то компания уже не так отталкивала, как поначалу… — У меня свои причины, — отвечает честно, пускай и не договаривает, Минамото, потирая затылок. — Но меня к тебе тянет. Этого, наверное, должно быть достаточно, чтобы захотеть подружиться, нет? Митсуба сдувает попавшую в капкан пересохших губ волнистую розовую прядку волос и хмурится. Ему отчаянно не нравится сложившаяся ситуация и весь этот напряжённый разговор в целом — и плевать, что он первым начал дискуссировать (читать как: первым наехал). — Дашь мне шанс? — Почти что шёпотом спрашивает Минамото — что с образом гиперактивного «экстравертушки» не складывается совсем. — Пожалуйста? Митсуба закусывает язык, чтобы не в очередной раз не съязвить. С чего бы ему начать так осторожничать — он и сам понятия не имеет. Он возвёл высокие стены и не хочет, чтобы они давали трещину. Он запер сердце в клетке и не желает, чтобы кто-то подбирал к её замку ключи. Он пообещал себе, что больше никогда не позволит кому-либо на себя влиять, но почему-то не хочет держать слово. Вот только он не помнит, почему. Мама упрямо играет в молчанку. Сердце же упрямо ноет от открытой раны и скребущего одиночества. Но от одиночества ли? Митсуба зовёт его «уединением», считая, что называет вещи своими именами. Врождённая интровертность не препятствует догадкам, но факт остаётся неопровержимым: вынуждение, так или иначе, ну никак не равняется тяге к периодическому спокойствию и тишине. Митсуба одинок, но всё ещё не помнит, почему. А мама всё так же играет в молчанку. — Хорошо… — скорее для себя бормочет он, вынимая из сумки мобильник. Пара кликов — и информация об абоненте всплывает на экране. Он сомневается с несколько мгновений, но всё же решается — и неясно, откуда такая смелость и уверенность исходит. Но нужно хвататься за их редкие проблески, твёрдо решает он. — Слушай внимательно, я повторяться не буду!.. … и вечер озаряется двумя светилами вновь. *** EX_0rc1st [21:05] Привееееееет:)))))

hEll_oF_MirrOrS [21:07]

я тнбч заблочу

EX_0rc1st [21:08] :(