Sempiternal

Everyone has their own little internal world — a secret garden only they can enter. Each world follows its own internal logic — individuality. And the logic of one world means nothing in another.

…Understanding other people isn’t hard, Neku. It’s impossible.

—

Щёлк! Митсуба заученными движениями обращается с цифровой фотокамерой, делая ещё снимок, — щёлк! — и ещё, и ещё, — щёлк, щёлк! Бродячий котёнок радостно мяукает, купаясь в лучах славы в качестве полосатой модели спонтанной фотосессии, и обвивает свой хвост вокруг ноги Минамото, бодая лбом его в лодыжку. Митсуба презрительно цыкает. Ах да, точно. Он. Митсуба никогда не верил в чудеса. Невозможно по велению волшебной палочки что-то в жизни изменить, или погадав на падающие звёзды несбываемые желания исполнить, а значит каким-то чудодейственным образом от надоедливого около-товарища избавиться тоже не выйдет так просто. Митсуба, поверьте, уже всё перепробовал, и, в конце концов, настолько задолбался, что и сам не заметил, как к Минамото привязался. Вот это уже фантастика какая-то, не иначе. Пришлось в чудеса поверить. Вот только они почему-то в обратную сторону работают. Митсуба поднимает камеру и быстро щёлкает озадаченное лицо Минамото. Оно выходит поразительно чётким, несмотря на рваное движение головой в процессе щелчка затвора. В руках мастера даже такие нелепости выходят исключительно. Внезапные снимки уже стали обыденностью, так что Коу сам факт претензионного поступка волнует крайне мало. Интересует его другое: — Напомни, что мы тут забыли? Митсуба корчит гримасу и отпускает фотокамеру из рук. Она виснет на ремне и щекотливо ударяется раз-другой о живот. — Напомни, а кто настоял на прогулке?        — До магазина, ага. А ты торчишь тут, на тротуаре, под отопительными трубами, уже минут пятнадцать.        — Цыц! Что-то не нравится — можешь идти сам, и меня не дожидаться! — Машет рукой Митсуба, разворачивается и гордо шагает прочь. — Больно мне нужна твоя «дружеская» солидарность.        — Да понял я, понял, не бурчи, — Коу в последний раз приглаживает котейку за ушком и спешит друга нагнать. — Просто времени у меня не так много, понимаешь? Нужно накормить Тиару, она скоро после кружков домой вернётся, и Теру на ужин оставить что-то надо…        Митсуба уже что его не слушает, и сам прикидывает, чего бы домой прикупить — кажется, крупа кончается, и сахар тоже, и молока в тетрапаке всего на один стаканчик осталось…        Ноябрь выдался в этом году странным: вроде и сырым, а вроде — таким сухим, что задохнуться можно. Миновал Хэллоуин, близились День Благодарения и Рождество. Время летело поразительно быстро.        Лужи стояли тут и там. В некоторых местах грязь застоялась, в некоторых — склизкой массой, словно трясина, засасывала подошвы ботинок. Невзирая на паршивую погоду и неизбежные еженедельные жертвы испачканных брюк и кед, Митсуба стал выходить из дома раза в три чаще. Причиной тому, естественно, был никто иной, как Минамото Коу. Митсуба жаловался и на испорченную одежду, и на погоду, и на прогулки, не привыкший к постоянной компании, но со временем смирился.        Если бы Митсуба из прошлого увидел эту версию себя в настоящем, то ни за что бы не поверил, что мог так опуститься: предать принципы, позволить кому-то в свой мирок ворваться и, что немаловажно, там задержаться. Оказывается, «предавать» и подавлять нездоровые защитные механизмы очень просто, и они естественно исчерпываются сами собой в процессе общения. Митсуба думал, что будет ломаться дольше, но чем больше было сопротивление, тем сильнее притяжение. Парадокс.        В супермаркете у перекрёстка работала Нене Яширо, школьная знакомая Минамото. Митсуба с ней нашёл общий язык поразительно быстро, хоть подругой звать её совсем не спешил — виделись они лишь единожды в неделю по пятницам, а просто так, без компании Коу, Митсуба сюда никогда не заглядывал.        В магазине этом продавалась самая лучшая выпечка во всём районе. Митсуба был в восторге от здешних слоёных десертов с кремом, городских булочек и круассанов с ягодным джемом. Нене, признаться, очень шёл форменный фартук, и за прилавком, окружённая стендами с жвачками, шоколадными батончиками и леденцами, она была словно рыба в воде. Работа ей нравилась, хоть и изматывала. А ещё в таком положении нельзя было рассмотреть её поразительно толстые ножки — бесспорно, в её глазах решающий фактор. Но Митсуба всё равно разглядел. И похихикал.        Скупив необходимые продукты, сложив их устойчивой башенкой в широкий шоппер, Митсуба ждёт, пока Нене пропикает ту кучу товаров, что набрал Коу. Среди них и овощи, и фрукты, и коробки с кашами и хлопьями, и пластиковые полупрозрачные упаковки макарон, и высокий тёплый багет, и набор пудингов с ванилью, и полкило сыра, и помидорки-черри в маленьком судочке. Митсуба прикидывает, насколько неудобно будет тащить эти сумищи, и кривится. Вот Минамото дурак — так о других печётся, что на свой комфорт плюёт. Митсуба так не может.        — И, пожалуйста, булочку с заварным кремом. А нет, погоди, лучше две.        Нене хихикает в кулак и тянется за бумажным пакетом и металлической прихваткой. Коу улыбается, неторопливо складывая продукты в рюкзак. Они оба выглядят мило — естественно — в тусклых оттенках заходящего пасмурного дня. В убаюкивающей музыке из колонок с потолка. В подмигивающим свете старого холодильника с напитками. Митсуба замирает. Что-то заставляет странные покалывающие чувства на дне желудка бултыхаться. Ситуация не нелепая или нереальная, наоборот, самая что ни на есть приземлённая, но что-то в ней есть непередаваемое. Что-то тёплое. Уютное. Как мамина домашняя еда. Как тёплая батарея в дождливый день. Что-то нежное. Что-то ненастоящее. Митсуба не отдаёт себе отчёта, когда по наитию тянется за камерой, поднимает её на уровень глаз, и жмёт кнопку затвора.        Щёлк!        Внимания на него никто не обращает. Шелест бумажных пакетов затмевает любые другие звуки. Митсуба камеру опускать не спешит. В горле сохнет.        Что он делает?        Ответа он так и не находит.        После затянувшегося обмена любезностями, загруженные покупками, они покидают магазинчик. Несколько минут проходят в тишине.        Коу что-то печатает в телефоне и поправляет то и дело то одну, то другую лямки рюкзака за спиной. А Митсуба всё так взгляда с камеры и не спускает — фотография, словно зачарованная, всё манит и манит.        Вопрос слетает с губ сам собой:        — Скажи мне, Минамото, ты в неё влюблён?        Митсуба сам не знает, как к такому умозаключению пришёл. Наверное, в теплоте взгляда Коу эта симпатия читалась слишком явно. А может, он просто насмотрелся сопливых ромкомов по телику, и видит намёки на романтику там, где ей не места быть не должно.        — С чего это ты? — Удивляется Минамото, отвлекаясь от переписки. — В кого? В старшую?        Митсуба жмёт плечами и, наконец, выпускает камеру из рук. Асфальт оказывается интереснее рассматривать.        — Она мне нравилась в средней школе. Сейчас? Нет. Да и у неё парень есть уже.        — Да ну? У Редьки-то?        — Ага.        Коу отчего-то грустнеет, и снова утыкается в телефон. Митсуба закусывает язык, чтобы не съязвить. Настроения и сил препираться нет, но вот старые привычки умирают с трудом, а характер трудно удерживать и не давать ему волю. Приходится заставлять себя молчать — снова, опять же, переступать через себя. Какая бессмыслица.        Нравится она ему всё-таки, думает Митсуба. И от этой мысли у него вдруг противно внутренности связывает, как хурма язык, и в пальцы едва-ощутимым покалыванием отдаёт. Мозг, вероятно, запутался. В таких случаях сердце должно болеть, разве нет?        Но почему? И — для кого? Митсуба задумывается. Действительно, а с чего бы? Ему вообще дела никакого до Коу и его любовных похождений нет. Его ведь это не касается!        — К тому же, мне уже нравится кое-кто другой. — Внезапно признаётся Минамото. Такое простое, обыденное откровение, и Митсуба обязательно бы посмеялся, но почему-то было не до шуток.        — Кто? — Тупо спрашивает он, и, наверное, с его голосом что-то не так — Коу оборачивается и виновато на него глядит.        — Не скажу. Это секрет.        — Эй! Но почему? — Почему, почему? Митсуба сжимает-разжимает кулаки — ладони неприятно потеют.        — Ты сам мне ничего не рассказываешь, и молчишь, как рыба, так почему я должен? Несправедливо как-то получится.        — Но у меня нет никаких секретов! — И это правда. У Митсубы нет никаких секретов; у Митсубы вообще ничего, так-то, нет. Кроме фотоаппарата, мамы, и парочки ежедневных мелочей. Минамото пока что выше «мелочи» в глазах Митсубы не поднялся.        На самом деле, Митсуба — он как слепой котёнок, в мраке спутанного настоящего пробирается наощупь вперёд, навстречу непонятно чему, непонятно зачем, непонятно как. Течение уносит его невесть куда.        Это не секреты, что он держит в себе, это — пустота. Бескрайняя и беспросветная.        — Ну и больно нужны мне эти подробности! Без них как-то жил, и жить буду. Тупая серёжка! — Митсуба злится, но головой понимает, что злиться на такую мелочь — очень глупо. Он всегда был эмоциональным, возможно, даже, чересчур, но испытывает, наверное, такое странное чувство впервые. Оно едва ощутимое, но вполне себе реальное. И ни на какое другое не схоже.        — Друзья должны быть честны друг с другом… — Устало вздыхает Минамото. — Но, дай угадаю, — «тебе какая разница»? Или, «мы и не друзья!», бла-бла-бла. Неважно. Булку хочешь?        Митсуба не дурак. Обиды быстро забываются.        Сидя на лавочке в парке, неторопливо полудничая, Митсуба обдумывает и анализирует свои чувства. Выходит это у него с переменным успехом. Пазл не складывается. Головоломка чувств действительно голову ломает.        А Минамото втыкает в одну точку, так и не притронувшись к сладости. Почему?        — Ты чего? — Спрашивает Митсуба, пиная его ногой в лодыжку. — Скоро в сухарь превратитесь. И булка, и ты.        Минамото из транса выходит — смотрит на Митсубу странным взглядом, а затем глаза опускает, и блестят они в этот короткий миг как-то стеклянно.        — Отвечая на твой предыдущий вопрос… — Мямлит он, вжимая голову в плечи, превращаясь в непривычное сутулое и невыносимо печальное нечто. — Того человека, которого я люблю, больше нет. Вот и всё. Вот и весь секрет. Давай больше об этом говорить не будем. И в целом о любви тоже.        Митсуба не находит, что сказать, и решает не говорить вообще ничего. Остаток вечера они проводят в переменной тишине и разговорах ни о чём.        По возвращению домой у Митсубы совсем не остаётся сил, поэтому, приняв быстрый душ, позабыв об ужине, он прячется под одеялом и запускает ноут, подключает микро-сд с цифровой камеры и перетаскивает на жесткий диск сделанные ранее фотографии в папку к остальным снимкам. И абсолютно так же, как и днём, просматривая их снова, не может от них оторваться.        Сначала фотоаппарат напоминал Митсубе о папе, но вскоре тёпло-горьковатые неясные обрывки воспоминаний сменились чем-то… другим. Хобби перестало быть просто хобби, оно стало неотъемлемой частью его жизни — Митсуба не представлял себя ни в настоящем, ни в прошлом, ни в будущем без камеры в руках. Но, увы, став обязательством при поступлении в университет, оно потеряло своё наивное очарование.        Митсуба, кажется, нашёл его снова.        Именно эту фотографию, без всяких сомнений, он отправит на следующий конкурс, и назовёт её как-то сопливо-нелепо: «Нежность» или «Безмолвие».        Но откуда эта нежность взялась? И в чём заключалось молчание?        Митсуба перекатывается на спину и глядит в потолок. Перед глазами упрямо рисуется картина из образов: супермаркет, булочки, вечер, «щёлк!». Но ничего из этого ему не напоминает то, что произошло в этот день.        Странно.        Митсуба не помнит ни одного снимка со времён обучения в средней школе, но знает, что он и тогда камеру из рук не выпускал, а значит, что наследие из фотографий точно осталось. Наверное, мама боялась, что какая-либо из тех фотографий разбудит спящие травмирующие воспоминания, и куда-то все альбомы запрятала, или, вероятно, даже сожгла. Но Митсуба не понимает — зачем? Он и так уже травмирован. Хуже быть уже не может.        Но какое же поразительное совпадение. Опять. И его преследует дежа вю. Снова. Что за проклятие Митсубы Соске?        Этой ночью он всё так же не видит снов.        ***        На улице холодно. Митсуба кутается в кардиган и подтягивает сопли. Вывеска на двери магазина всё так же гласит: «Открыто», хотя гугл-карты заверяют, что тот работает до шести, а стрелка часов уже скакнула на пятнадцать минут. Непорядок.        Мобильная связь в этом районе ловит плохо. Особо себя не развлечешь. И даже в три в ряд на телефоне не поиграть — запросто можно пальцы отморозить, а на холоде и кожа обветрится. На такие жертвы Митсуба идти не готов.        Вскоре его молитвы оказываются услышаны: табличка переворачивается и дверь отворяется. Нене Яширо, шагнув за порог, замирает на месте. Ей некуда бежать.        — Расскажи мне о Минамото.        Митсуба не видит причин строить из себя наивного дурачка, и задаёт вопрос в лоб сразу же. Нене хлопает глазами, не догоняя, как дело касается непосредственно её.        — Спроси у него сам. Я не собираюсь играть в испорченный телефон.        Как будто у неё есть выбор.        — Если бы всё было так просто, я не стал бы утруждаться и ждать тебя до окончания смены на морозе.        Нене лишь удручённо хмыкает.        Как будто у неё был выбор.        Они занимают столик в шумной вечерней кофейне чуть ниже по улице. Митсубе и кроха в горло почему-то не лезет, и он ограничивается чашечкой латте. Нене следует его примеру. В её поведении читается спешка.        — Знаешь, ты мог бы найти меня на Фейсбуке, — вздыхает устало она, подпирая щеку рукой. — Я бы не стала тебя блочить за вопрос в личке или типа того. У меня есть дела, и мне надо успеть до семи заскочить в зоомагазин. Так что давай быстренько всё уладим и разбежимся?        — Я хотел обсудить лично, — упрямо стоит на своём Митсуба. Он внезапно очень решительно настроен. — И ты знакома с Минамото гораздо дольше, чем я.        Нене почему-то отмалчивается. Виноватой она даже какой-то кажется, поджав губы и бегая взглядом туда-сюда. Митсубу такая реакция не на шутку злит.        — Да вы все, блин, сговорились, что-ли? «Давайте все играть в друзей, а Митсубе не скажем!»        — Всё не так…        — Ну конечно!        Митсубе обидно. Обидно до слёз. И он сам не понимает, почему. Нене это замечает и старается неловкость замять: кладёт ладони на его дрожащие руки и прихлопывает-приглаживает их разок-другой.        — Ты очень дорог Коу. Пожалуйста, дай ему время.        Дать ему время? Зачем? На что? И как это понимать — дорог?        — Да и рассказывать так много, что за час не управимся. Давай обменяемся номерами? Или, может, страничками в Инсте? Спишется вечером, после девяти? Я поделюсь всем тем, чем владею сама. В пределах разумного, безусловного. Ничего совсем личного рассказывать не буду.        Митсуба, кривя душой, соглашается, и нехотя даёт юзер своего драгоценного аккаунта в Инстаграме.        Кофе на вкус кислый, совсем несладкий и с неприятной горчинкой. Деньги и время на ветер.        Просто блеск.        ***        Нене, однако, обещание сдерживает: спустя пару часов к нему прибавляется один новый фолловер, а вскоре и личка пингует пришедшим сообщением.        В подписчиках у Нене обнаруживается некто, уж больно смахивающий на Коу, и Митсубу крайне огорчает тот факт, что Минамото с ним не делился существованием странички в Инсте. Аватарка у него несуразная, описание — немногословное. Публикаций там мало, фидбека на них — тоже, в подписчиках — семья, друзья и пара ботов. И теперь ещё и Митсуба.        С Нене оказывается даже приятнее болтать онлайн. В сети Митсуба как рыба в воде. Беседа клеится сама собой, и в процессе даже не возникает чувства, что ему могут лгать — Нене искренна, хоть и честна лишь наполовину — как и обещала, совсем личное разглашать она не собиралась.        Нене рассказывает ему, в основном, всякие мелочи, связанные с подростковыми годами. Временной промежуток охватывает последние годы средней и целые старшей школы. Для Митсубы эта тема больная, но он всё равно крайне внимательно полученную информацию принимает. Пускай по большей части она и пустая.        Образ Минамото Коу рисуется у него в сознании ясно и чётко; так, будто бы он знал его всю жизнь, но при этом не знает абсолютно. Образ хоть и рисуется, но ускользает сквозь пальцы. Чувство странное, душащее, даже горящее. Митсубу оно раздражает, но он продолжает им упиваться. Мазохист, не иначе.        Минамото, оказывается, всегда был таким добряком, каким Митсуба знает его сейчас — альтруистичным, светлым, щедрым. И, в то же время, каким бы узколобым Митсуба мудаком не был, отрицать этого попросту не мог — факт оставался фактом. Минамото Коу всё так же оставался «Солнцем на подработке».        Нене отчаянно пытается выставить друга в лучшем свете, и это заметно. Митсуба снова допускает мысль — Боже, да они же влюблены друг в друга! — но быстро её откидывает, вспоминая слова Минамото. Да и на страничке Нене указан юзернейм некого Амане. Митсуба опять делает ошибочные умозаключения. От них всё так же саднит в груди.        Лишь когда землю окутывает ночь, и луна выползает из-за облаков, заливая своим светом тёмную спальню, их активная беседа стихает и угасает. Они желают друг другу доброй ночи, и Митсуба выключает ноутбук. Как только его механизм перестаёт жужжать, а кулер останавливает свой ход, на комнату опускается тишина. Митсуба лениво оглядывает спальню, покрытую в синеватом холодном мраке. Луна лучиками моросит сквозь ветви деревьев у окна, мажет по стенам диковатыми узорами и криво огибает формы мебели. Часы размеренно отбивают секунды. Митсуба пялит в потолок и думает обо всём и одновременно ни о чём конкретном. Мгновения абсолютного покоя не длятся слишком долго. Он толком и не поужинал, да и горло саднило от жажды, поэтому, повалявшись ещё с минуту-другую на пригретой постели, Митсуба нехотя из неё выбирается и ползёт на кухню, шаркая тапочками по линолеуму. В доме стоит хрупкая тишина. Мама спит за стенкой крепким сном, но Митсуба всё равно старается особо шуму не создавать, разве что чуть гремит посудой и выдвижными ящиками. Но делает он это всё машинально, а мысли его находятся где-то далеко-далеко, за пределами осознанности. Обдумывает он всё то, что «взвалила» на него Нене. Рассказы и правда несуразными оказались, и не настолько информативными, как он надеялся. Единственное дельное, что он из них выудил, так это то, в какие кружки Минамото ходил, по каким сериалам и фандомам в своё время пёрся, и как они с Нене и, оказалось, ещё и вместе с Амане, проводили свои школьные деньки в старом заброшенном учебном корпусе. Троица друзей. Клише, зато какое. Митсуба представляет себе, как они, втроём, справляют последние весенние дни в залитых майским солнцем кабинетах и коридорах. Как чихают от залетающего в открытые окна пуха и собирают одуванчики за бордюрами асфальтированной дороги по пути домой. Как покупают фруктовые конфеты в кондитерской возле школы или смотрят б/ушные книги в секонд-хендах по району. Как устраивают встречи в дешёвых кафешках, как гуляют по главной улице от конечной до конечной летом, не жалея ног, как обмениваются коллекционками и журналами, как собираются друг у друга дома на ночь, чтобы посмотреть сомнительного качества фильмец на зомбоящике, как обсуждают, усевшись на холодные школьные подоконники, надвигающуюся контрольную работу по химии, или как катаются на скрипучих старых качелях в вечно пустующем парке за торговым центром… Ну вот, опять Митсубе грустно. Но это какая-то странная грусть: не привычная ему тупая односторонняя обида, а что-то более меланхоличное, глубокое, естественное. Тоска по тому, чего у него никогда не было и уже не будет. Годы минули. Время ушло. Митсуба уже всё проебал, увы и ах. Мыслей круговорот в конечном итоге закономерно приносит его обратно к Минамото. Набирая из-под крана холодную воду в кружку, Митсуба размышляет, и размышляет как-то вяло, пассивно, и даже вода уже льётся за края, а он всё не двинется. Странно, что друзей у Коу, помимо Нене, упомянутого Амане, ребят с универа и ещё парочки людей, что Митсуба в лицо не знал, толком-то и не было. Действительно — странно. Потому что Коу, объективно говоря, красавчик. Ко всему прочему, он добр и отзывчив. Люди обычно этим пользуются, но с Коу никто себе такого позволять не решается — уж слишком он искренен, уж слишком он солнечен. Не парень, а мечта—        Митсуба вдруг прерывает этот поезд размышлений; сводит и сбрасывает его с рельс: выплёскивает себе в лицо воду из кружки.        Это что вообще за мысли такие? Откуда они взялись? И почему это вдруг от них так странно-радостно становится, как от удачной фотографии или от прихода мамы домой после работы?        У Митсубы всё никак не выходит привести себя в чувства. Он жадно глотает остатки воды из кружки, вытирает лицо кухонным полотенцем, и спешит из кухни прочь, надеясь оставить там, в квадрате облезлых обоев, все свои гадкие, неправильные мысли. Спойлер: это не помогает.        Он спихивает на прикроватную тумбочку ноутбук и прячется под одеялом с головой; ждёт минуту, другую, третью, но сердце сбивчивый ход вести не перестаёт. Не хватало ещё проблем с сердцем в его-то возрасте! Спустя несколько безуспешных попыток провалиться в сон, Митсуба достаёт мобильник.        Веб-страницы мобильной версии грузятся через раз, а если всё-таки догружаются, то размазывает и кривит их нещадно. Но Митсуба научен и к таким сложностям привык: пара ловких движений — и форум раскрывает нужный раздел и разворачивает чат. По буквам Митсуба всё же промахивается. Не до орфографии сейчас.        Пишет он своей новообретенной интернет-подруге. Это, вообще-то, поразительно — как много людей он встретил за такой короткий временной промежуток! Неужели расплата за потерянные годы? Но Митсуба и к одиночеству привык. Конечно, попробовав кусочек этой самой «нормисной» свободы, возвращаться к затворничеству как-то не очень хотелось, но если обстоятельства вынудят — он и не против.        Так вот, интернет-бести. О, да, они теперь — бести. Однозначно. Мей училась в художественном вузе, на форумах для фотографов зависала по большей части для того, чтобы тырить у тех идеи для своих работ. Вдохновляться, если угодно. У неё и Митсубы оказались крайне схожи многие взгляды на вещи, потому и спелись они довольно быстро. И теперь гордо зовутся бестисами в интернете. Как же без этого.        Но Мей не в сети… наверное, уже ушла спать. Митсуба оставляет ей в личке полотно текста о неизведанных странных чувствах и тушит телефон. В спальне снова становится очень-очень тихо. Вскоре мысли стихают, дыхание выравнивается, глаза слипаются. Митсуба проваливается в глубокий сон.        Он впервые за долгое время видит сны — яркие, насыщенные, даже изредка вполне себе осмысленные. Они, как фотографии на плёнке, сменяют друг дружку быстро-быстро, и иногда Митсубе не удаётся уловить их суть до конца… но они есть, и это уже чудо!        Кое-что, однако, связывает их между собой: Минамото Коу, собственной раздражающей персоной. Даже во сне ему Митсубу достать удаётся. Надо же.        Делает он странные штуки и говорит странные вещи. Совсем как инопланетянин — Митсуба ни слова его не разбирает, а если и разбирает, то они, зачастую, ничего толкового и связного в себе не несут. Набор букв и звуков, иррациональных действий и навязчивых решений, разных сценариев из игры одного актёра. Бессмыслица на бессмыслице. Но эта самая бессмыслица похожа на правду. Сны в принципе за правду иногда ошибочно принимаются — это естественно. Мозг глупый. Человек глупый. Всё живое, если так подумать, на самом деле, глупое.        Но наутро Митсуба просыпается отдохнувшим. Сны он благополучно забывает — но, почему-то, ощущает себя очень, очень счастливым. Будто всё, что виделось ему во снах, было вполне себе реальным, и воспоминания — не фальшивыми, а попросту забытыми и забитыми в уголках сознания. Мозг хреново фильтрует информацию: всё хорошее — в «спам», а всё плохое, включая стыдные недопонимания и позорные откровения — перманентно во «входящие» со звёздочкой. Впрочем, это всё не имеет никакого смысла.        Желаемое за действительное. Действительное за желаемое. Мантра.        Настроение быстро портится, стоит выглянуть Митсубе в окно. Да здравствует очередной день мокрых заляпанных ботинок и промозглых костей, гип-гип, ура! Или, всё-таки…        Да пошло оно всё. Митсуба решает универ прогулять.        Перспектива провести целый день за компом никогда ещё не звучала так заманчиво.        ***        Во время очередной потной катки в мобу, Митсубе на телефон крайне не вовремя приходит уведомление — он решает оставить его на потом, и вскоре о нём забывает.        Но телефон вибрирует снова. И снова. И снова. И снова. Пока герой респавнится на базе, Митсуба хватает мобильник и тянется уведомления выключить и вовсе — но замирает, стоит ему пробежаться взглядом по немногословному ответу от Мей.        paint_without_T [11:35]        лол ты кажется влюбился        Телефон летит на пол. В чат летят пожелания сдохнуть и сводить его «мамашу» погулять. Тупые люди. Тупые, тупые, тупые!        Дзынь, дзынь, дзынь!        paint_without_T [12:08]        аууу?        обиделся чтоли???        я шутила если что (((        это у тебя с непривычки реакция такая. я тоже так себя чувствовала когда траву только начинала трогать лол))))        Митсуба уже ничего не понимает. Совсем. Абсолютно. Последние клетки мозга, отвечающие за эмоциональные реакции и рациональное мышление, отказывают с концами. Митсуба мгновенно отупел, и теперь не может думать ни о чём другом, кроме как «я хочу умереть здесь и сейчас и побыстрее».        Среди сообщений от Мей затесались и смски от, прости господи, Минамото. Он обеспокоен отсутствием Митсубы в универе. Ну какая же прелесть, а.        Хочется написать капсом пару ласковых и продублировать их с десяток раз. Пошло оно всё. И Минамото, и Мей, и слитая катка. Он так хотел сбежать от дурных чувств, а они всё равно его нагнали. Это…почти то же самое, что и бежать от собственной тени — так же бессмысленно и так же глупо, очевидно.        Но не может же такого быть, чтобы из всех людей на белом свете, Митсуба стал испытывать… романтическое влечение… именно что к Минамото Коу? Митсубе сама эта мысль была противна. Он и в «друзья» его записывать пока не спешил. Да и что это такое — друзья? Люди, с которыми он коротает студенческие будни? Люди, которым он может доверять? А даже если и может доверять — то что?        Досадно, но Митсуба не компьютер. Жёсткий диск был неудачно отформатирован, резервная копия не создана. Всё, что было до, и всё то, что происходит после — как две совершенно разные жизни, умудряющиеся поместиться в одну черепную коробку, конфликтуя в процессе друг с другом, образуя пробел, целую пропасть прямо посередине. Что же такого произошло в старшей школе, что жизненный цикл оборвался так жестоко? Жизнь ли это, где он есть сейчас?        Митсуба неуверенно подбирает телефон с пола и нехотя перечитывает пришедшие сообщения от Мей. Минамото он решает временно отправить в ЧС — для собственного спокойствия.       

hEll_oF_MirrOrS [12:16]

хаха очень смешно

больше не шути

       ***        — Ты хоть понимаешь, блин, как я волновался?        — Ну типа.        — Я серьёзно! Зачем ты меня блокнул?        — Да так. По приколу.        — Ну ты и..!        Минамото не может найти себе место с самого утра, и ёрзает на стуле, как уж на сковородке. Митсуба же, как ни в чём ни бывало, втыкает в стену, попивая сок из дой-пака. Препод увлечённо читает лекцию, не обращая внимания на шушукающихся студентов в дальних рядах аудитории.        Митсубе скучно до ужаса. Интерес к учёбе внезапно пропал, и теперь его голову занимают другие мысли: как, зачем, и почему он здесь? Он держал их при себе, и даже доставучая компания Минамото не могла вытрясти его из эдакого транса, в который он сам себя загнал.        — Я уж подумал, что что-то страшное случилось… — Вздыхает Коу. Митсуба на него и не смотрит. — Самое страшное себе напридумывал. А ты, оказывается, просто поиздеваться решил. Это так… по-твоему.        Митсуба хмыкает. Сок почти закончился, и оставшиеся капли с неприятным сёрбаньем бегут по трубочке вверх. Когда и их не остаётся, Митсуба скручивает трубочку, обращая в спиральку, потом разворачивает, снова заворачивает, потом, наигравшись, наконец распрямляет, запихивает через дырочку внутрь упаковки, комкает ту в кулаке, и, замахнувшись, закидывает её в мусорник у входа. Но сок не долетает, отскакивает от края мусорного ведра и падает наземь. Упс, промазал. Но какое же интересное занятие! А главное — всякая болтовня пролетает мимо ушей!        — Ты вообще меня слушаешь?        — Не-а.        — Сама честность…        Митсуба возвращается в прежнее положение, усаживаясь поудобнее на шатком старом стуле. Он смотрит на Минамото искоса, делая вид, будто не заинтересован в нём ни капли. А сам приценивается: может ли быть теория Мей верна? Стоп, теория? Даже не так! Слишком много чести! Бредовая идея, не иначе.        Коу, объективно говоря, хорош собой, и, как ни крути, миловиден. У него приятные черты лица и ухоженное тело. Он выглядит немного диковатым, но взрослым, видавшим, зрелым, живым, настоящим. Правда вкус в одежде у него абсолютно отсутствует — его будто как нарядили в торговом центре ушлые сотрудники, так он теперь и щеголяет изо дня в день, не ведая о том, какой модной катастрофой является.        Но Митсуба не может представить себя влюблённым в него. Вообще никак. Минамото абсолютно не в его вкусе. Сама мысль о романтических отношениях с ним хоть и заставляет внутренности сделать сальто-другое, но Митсуба уверен, что это от отвращения. Потому что сердце спокойно. То был неудачный день, плоды недосыпа и магнитных бурь. Тогдашние доводы не имели ни грамма разумной подоплеки.        Митсубе нравится себя так успокаивать. Какая разница, что было день назад? Важно то, что он чувствует сейчас.        — Мне, кстати, Нене рассказала, что ты приходил.        А вот это уже плохо. У Митсубы на мгновение замирает сердце, но он быстро приходит в себя, изображая непринуждённый вид, опираясь локтями о спинку стула. Надо же, его сдали.        Коу выглядит сердито.        — Ты ведь мог у меня спросить! — Возмущённо восклицает — шёпотом — он. — Зачем старшую тревожить?        — Ну не, — Митсуба машет рукой. — Так неинтересно.        — Ты ведь всегда можешь обратиться ко мне в случае чего. Я помогу всем, чем смогу. Хорошо? — Минамото хватает Митсубу за плечо, заставляя посмотреть ему в глаза. Митсуба фыркает, сдерживая смешок, и, дёрнув плечом, выбирается из некрепкой хватки. — Я серьёзно.        И он не врёт.        Но Митсуба хихикает, наблюдая за тем, как лицо Минамото чуточку, да проясняется вместе с осознанием, что слова его вряд ли воспримут всерьёз здесь и сейчас. Бессмысленно что-либо доказывать. Может, Минамото и не врёт, но толка в этой правде нет никакого, если Митсуба ему не верит.        — Да знаю я. Не кипишуй.        Минамото не отвечает, но заметно расслабляется. У Митсубы тоже будто гора с плеч. Но ненадолго.        Если так подумать, то действительно подозрительно выглядело: в один день он расспрашивает у Нене подробности личной жизни Минамото, а на следующий без объяснений отправляет в чёрный список. Можно и обидеться, но… Минамото ведь не такой, да?        Митсуба обиделся бы, если с ним так поступили. Но он слишком привык быть сам по себе, не беря во внимание чужое благополучие, так что и в этот раз не думал ни о ком, кроме как о себе любимом. Митсуба — эгоист, и он прекрасно в этом осведомлён. Но с некоторой поры в его жизни присутствуют люди, которым он, как оказывается, не безразличен, а поступает он абсолютно так же, как поступал бы, не будь их и вовсе. Это, пожалуй, неправильно. И чем больше Митсуба об этом думает, тем хуже ему становится. Стыдно, что ли?..        Как себя вести в таких ситуациях надо? Кого ставить выше — себя или их? А в каких случаях этот выбор в принципе уместен? У Митсубы кругом идёт голова.        По-хорошему, надо бы извиниться. Но это же нужно переступать через свою гордость и убеждения, а Митсуба не настолько уверен в чистоте намерений Минамото, чтобы так перед ним унижаться. По крайней мере, пока.        — Правда, я не совсем понимаю, зачем тебе… понадобилась информация обо мне. — Неловко бурчит Коу, потирая шею и вытянув голову. — Разве не ты тут распинался, как я тебе противен и как же моя компания тебя бесит?        — Ого, до тебя, наконец, дошло. А я-то думал, что у тебя мозгов с горошину, раз ты всё никак не поймёшь, что я никаких дел с тобой иметь не хочу.        — Врёшь. Я знаю, что это не так. Ты всё гавкаешь, да кусать не спешишь.        — Да ну. — Митсуба хмыкает. Губы растягиваются в нервной улыбке. — С чего ты взял, что знаешь меня, а, Минамото?        — С того самого дня, как я спас тебя от автомобильной аварии, мне всё стало ясно.        — А? Имеешь ввиду те покатушки в земле в начале осени? Когда ещё грузовик собаке хвост отдавил?        Минамото не отвечает.        — Я не понимаю, что ты пытаешься этим сказать. Из всех людей во всём городе, прицепиться решил ты именно ко мне. Ты что, выследил меня, и даже в тот же универ подался, лишь бы со мной рядом быть? Нашёл во мне что-то? Дай угадаю: крупицы «того самого» во мне разглядел? Потому и лезешь, и продохнуть не даёшь? И ведёшь себя странно. Строишь из себя недоумка, позволяя другим об тебя топтаться и ноги вытирать; унижаешься, потакаешь. Ты что, дурак?        Взгляд Минамото леденеет. Он вскакивает с места, хватает папку и ноутбук со стола, и, не говоря ни слова, удаляется из аудитории. Скрип стула о плитку и хлопок двери обрывает монотонную речь лектора. Аудитория погружается в неловкую тишину. Митсуба, словно током ушибленный, всё пялит Минамото вслед. Даже когда лекция возобновляется, он не может себя заставить отвести взгляд.        Что это было за представление? Минамото никогда себя так прежде не вёл. Или… или это Митсуба его совсем-совсем не знает. Он первый всё это начал, и ступил в ту тему разговора, которая, по всей видимости, задевала за живое. Неудобно как-то вышло.        Остаток лекции Митсуба проводит в странном настроении.        ***        — Мам, я дома.        В ответ — тишина. Оно и неудивительно: мама ещё не вернулась с работы, а Митсуба слинял с занятий пораньше. Давно он так рано не возвращался домой.        Щёлкает механизм замка, скрипят под ногами половицы. Митсуба раскрывает шторы, и в лицо ему ударяет закатное солнце. Почему из всех пасмурных дней на неделе, тучи решили рассосаться именно сегодня? Сама природа, кажется, над ним насмехается.        В квартире прохладно, поэтому Митсуба решает пока из уличной одежды в домашнюю не переодеваться. Он ставит чайник и достаёт из холодильника успевшие окаменеть за неделю пребывания в нём макароны.        Рука инстинктивно тянется к телефону в кармане кардигана. Митсуба сопротивлялся этому всю дорогу домой, но теперь терпеть не в силах — и берёт мобильник в руки.        Толку никакого. Он мог бы оттягивать этот момент вечно, да вряд ли что изменилось: он, кажется, внезапно для всех перестал существовать. Или все сговорились и решили поигнорить его весь вечер.        Он не понимает, что такого настолько плохого сказал, что даже непробиваемого Минамото из равновесия вывел. Всё было как обычно — и шуточки, и подколы, и препирания. В какой момент всё пошло не так?        Ах да, точно: с того самого момента, когда ему, Митсубе, стало не всё равно.        Это обидно. Это очень, очень, очень обидно. Стоило ему проявить инициативу (пускай даже косвенную), как всё пошло наперекосяк. Он обратился к Нене, потому что ему было интересно. Потому что ему было не плевать. А потом всё завертелось-закрутилось, и виноватым, в конце концов, вышел он. И причина всему — его неконтролируемый язык. Глупо как-то.        Глупо, глупо, глупо.        — Ну напиши хоть что-нибудь… — Мямлит Митсуба, чувствуя, как подрагивают губы, как слипается горло от подступающих соплей. — Или не надо…        Он может сам написать. Извиниться, раскаяться. Но это тяжело. Тяжело отдавать, а не принимать. А Митсуба всем известный нытик и слабак — только и может, что выть и скулить. Никчёмный человек, вот он кто. И было нормально им быть, пока он не был среди людей — когда отгородился, самостоятельно вычертил границы, и, никого не подпуская, вредил лишь себе самому.        Митсуба был мудаком сам с собой. Теперь — он мудак с другими. И это не одно и то же.        Минамото не заслуживал такого неблагодарного отношения к себе. Нене было бы проще без таких настырных «приятелей». Мей припеваюче продолжала бы жить без встречи с его работами на форумах. Анонимы с бордов навсегда запомнили бы его как такого же анонима с бордов. Мама, возможно, меньше волновалась бы, если в жизни её не появился проблемный сынишка.        Тогда зачем он здесь? Здесь и сейчас, вдыхает чей-то воздух, потребляет чей-то комфорт, грубит чьим-то людям. То, что ему было подарено, он собственноручно уничтожает. Где Митсуба — там пустота. А пустота, как известно, никому не нужна, даже себе самой.        Люди любят заполненных, готовых людей. Без справок, без шрамов, без слёз. Люди любят, в первую очередь, себя, и ищут тех, кто может их дополнить — чтобы самим стать полноценными. Совсем как пазл или нервная система.        Минамото терпел до последнего. Минамото отдавал, но не принимал. Разве можно таким быть?        Чайник закипает. Митсуба горько хныкает, уткнувшись носом в пушистый рукав кардигана. Рука слабеет, и телефон выкатывается из ладони на скатерть стола.        О чём он вообще думал? Как вообще можно было до такого опуститься? Он всегда был эксцентричным, возможно, несколько грубым, но жестоким — никогда…        Был?        Шея вдруг загорается острой болью. Митсуба рефлекторно впивается ладонью в кожу. Выбившиеся из хвоста волосы путаются в пальцах.        Болит старый шрам. Митсуба не знает, откуда и когда он появился. Было чувство, что он был там всегда. Шрам уродливый, неровный — полосами и зубчиками обводил шею сзади, совсем как раскрытая пасть крокодила. Митсуба обычно прятал его за высокими воротниками или шарфом.        Что-то похожее есть и на правой руке. Она сама по себе менее мобильна, чем левая, но это не проблема: Митсуба левша, так что пользуется ей реже. Шрам обводит схожим образом два пальца — безымянный и средний — но более крепко, совсем как верёвки. А дальше шрама ничего нет.        Так же, как неизвестна ему природа образовавшихся шрамов и куда пропал целый блок воспоминаний, он понятия не имеет, где потерял пальцы. Переживаний по этому поводу у него, однако, не было. Очнувшись в больничной койке и обнаружив недостающие конечности, он принял это как должное. Не впечатлила потеря его, вероятно, потому, что он в принципе ничего в тот момент не испытывал — только зыблящую, грызущую тоску и пустоту внутри.        Тогда он потерял нечто гораздо более важное, чем пара пальцев. Тогда он потерял себя — свою память, своё «я». Руку и шею можно было скрыть слоями одежды, а вот травмированное нутро, хочешь-не хочешь, да вываливалось наружу. Даже если оно по своей сути было сфабриковано на основе оставшихся воспоминаний… хоть Митсуба и не был уверен, что они принадлежали ему.        Боль усиливается. Митсуба скрипит зубами и сжимает уже обеими руками шею, скрючившись в три погибели над столом.        Под кожей будто водят ножом и скребут когтями. Ещё чуть-чуть — и шрам разорвется по швам. Его всё жжёт и тянет, словно с десяток спичек запихали вовнутрь и те одновременно вспыхнули, выжигая кожный покров. Кости позвоночника будто хотят вылезти наружу, но не могут прорваться сквозь клочки нервов и мяса. И оно болит, болит очень сильно, просто невыносимо.        Так вот, значит, какая она, фантомная боль. Это же она? Приплыли.        Телефон вибрирует от входящего звонка; стучит тарелка о стол и трясутся в ней испуганно макароны. Запоздало начинает играть раздражающий дефолтный рингтон. Митсуба, корчась от боли, тянется, чтобы звонок сбросить, и совершенно внезапно, так же, как минуту назад боль появилась, она отступает. На замену ей приходит туповатое потягивание кожи, как неприятное послевкусие после «приступа». Как будто анестезию вкололи — шея в области шрама каменеет.        На экране телефона загорается имя Минамото.        Митсуба, превозмогая подступившую тошноту, берёт трубку.        — Алло?        — Митсуба?        Это Коу. Это действительно он.        — Ага.        — Митсуба… Сегодня…        — Если собираешься извиняться — даже не вздумай.        — Ох. Ладно. Прости.        Митсуба выдыхает. Ну вот почему Минамото такой…        — Это я должен извиняться. Перегнул палку. Так что прости.        Митсуба сам своего голоса не узнаёт. Но ему не стыдно и не неловко — слова льются из самого сердца.        — Ах, это… всё в порядке. Можешь не волноваться. — Коу на том конце провода коротко смеётся. — Я внезапно… вспомнил про некоторые незавершенные дела. Срочные дела. Потому и убежал.        — Врать ты не умеешь.        — Извини. Но это не так уж и далеко от правды, так что и не совсем ложь.        Лжецы из них обоих никакущие.        — Эм. — Мгновение тишины. — Я просто хотел удостовериться, что ты в порядке. Я успел заскочить в универ на последнюю пару, но тебя нигде не нашёл. Ты ушёл пораньше?        — Типа того. — Митсуба собирается с силами и поднимается на ноги. Зажав мобильник между плечом и ухом, он принимается за приготовление обеда. — Всё ок.        На самом деле нет. Этот «приступ» его нехило испугал. Но Минамото всё равно не поймет, даже если ему рассказать, так что Митсуба решает о произошедшем умолчать.        Коу облегчённо выдыхает. Митсуба кривится, когда вздох прямо в микрофон телефона шумно шипит ему в ухо.        Следующие слова заставляют его замереть на месте.        — Я тебя совсем не знаю. — Признаётся Минамото. — Но я хочу узнать. Правда. И когда я спас тебя в тот день… я просто понял, что так всё и должно быть.        — Что — всё?        — А ты додумай сам. И про поступление в универ — это чистая случайность. Клянусь.        Митсуба научился различать правду и ложь по интонациям его голоса. Минамото не врёт.        — Ладно, забыли. Что-то ещё?        — Моё предложение всё ещё в силе. Хочешь поговорить — звони или пиши.        У Митсубы уже щёки побаливают от растянувшейся широкой улыбки. Вот гад, этот Коу, а.        — Размечтался.        — Может. Ладно, у меня дела, перезвоню позже. Пока. И не блочь меня без повода!        — Не могу ничего обещать! — Смеётся Митсуба и вешает трубку.        Вместе с макаронами в микроволновке греется сердце под рёбрами.        Парадокс.        ***        Щёлк!        Митсуба заученными движениями обращается с цифровой фотокамерой, делая ещё снимок, — щёлк! — и ещё, и ещё, — щёлк, щёлк!        Фоткать небо — моветон; закат — тем более. Но сегодня оно особенно прелестно. Всё в нем чарующе: и запоздалая мурмурация птиц, кружащая среди редких облаков, и лучи оранжевого заходящего солнца, что словно один огромный апельсин на небосводе, и макушки высоток на горизонте, похожие на игрушечные, и Минамото, перегибающийся всем телом через балясины, так и наровясь свалиться вниз…        Ах да, точно. Он.        Они зачем-то припёрлись на крышу одного из многоэтажных панельных домов — подъезд был открыт, дверь на крышу — не заперта. Наверное, Минамото сам это всё устроил. Но Митсуба и не против такой авантюры — в конечном итоге, фотки с такой высоты выходят крайне достойные.        — Я ни разу не видел тебя с фотокамерой. — Внезапно вслух размышляет Митсуба, щёлкая пролетавшую мимо в предельной близости смелую пташку. — Как тебя ещё с универа не выкинули?        Минамото чешет затылок, отворачиваясь. Митсуба направляет камеру на него, но не спешит делать снимок.        — Для меня это процесс очень личный. Поэтому стараюсь выбираться на сессии в одиночку.        Похоже на отговорку. Но Митсуба лишь жмёт плечами — его это не заботит.        Минамото не спешит оборачиваться; более того, он становится к Митсубе спиной, и спиной к Солнцу, что обычно было на его стороне. Теперь же его лицо, вероятно, купалось в прохладных оттенках тени.        Фотографии, которые Минамото презентовал в универе, разительно разнились с его «солнечной» персоной. Портфолио из серий снимков, что он сдавал, редко могли похвастаться уютом и комфортом, иногда даже заданной теме до конца не соответствуя. Всё-таки, Митсуба был прав с самого начала — из Минамото фотограф не айс.        Митсуба, может, из разговоров ничего о нём никогда и не узнает. Он понял это достаточно поздно, уже наделав сомнительных поступков. Но смотря на работы Минамото, на его сущность, на его мировоззрение, что он презентовал в своём искусстве, с каждым разом, шаг за шагом, он раскрывал его сердце себе. Минамото был загадкой; именно такой, на которую смотришь и думаешь — раз плюнуть! — а затем, взяв в руки, теряешься, не в силах подобрать к ней нужный ключик.        И Митсубе хочется его разгадать. Митсуба хочет знать правду. Это эгоистичное, одностороннее желание. Никакой привязанности, никакой влюблённости, только интерес.        Правда и знания могут ранить. Митсуба боится обжечься, но уже не настолько сильно, чтобы бежать, сломя голову, обратно в свой кокон комфорта.        Минамото всё ещё стоит к нему спиной. Он стоит к Митсубе спиной на краю крыши высотки. Он чего-то ждёт. Он на что-то надеется.        Слепо доверяет.        У Митсубы голова пуста. Поток сознания рассыпается, не остаётся ни одной разумной мысли. Тело двигается само собой — палец опускается на кнопку затвора.        Это что-то важное для меня… возможно?        Митсуба улыбается.        Щёлк!