Sempiternal

Once we've made sense of our world,

We wanna go fuck up everybody else's, because his or her truth doesn't match mine.

But this is the problem.

Truth is individual calculation.

Which means because we all have different perspectives, there isn't one singular truth, is there?

———

Погожее Февральское утро опускается на город, и с первыми лучами солнца семейство Минамото отправляется по делам. Теру, как обычно, подвозит их на семейной машине и высаживает около так любимой ими булочной. Там они и прощаются до самого вечера. Далее путь, после трапезы, чаще всего состоящей из кофе и кремовых булочек с корицей, Коу и Тиара ведут пешим ходом, а Теру спешит на работу. Тиаре уже одиннадцать лет! Совсем взрослая девочка. Обняв покрепче любимого Мокке, в смешной вязаной шапочке и в блестящей курточке, она шагает вслед за Коу, который, впрочем, почему-то не может оторваться от телефона. Такое случается уж больно редко — обычно он целиком и полностью себя посвящает семье во время прогулок и когда провожает сестрёнку в школу. — Братец Коу? — Тиара подскакивает ближе и становится на носочки, пытаясь заглянуть в его телефон, но безуспешно. — Это ты с кем переписываешься? С Митсубой, да, хехе? Коу внезапно приходит в себя; мнётся и неловко чешет щёку. — А что? Как ты угадала? — Секрет! — Тиара хихикает, прыгая в преграждающую ей путь большую лужу. Интуиция — вот, что помогает ей видеть больше, чем другие! Митсубу, однако, она всё ещё не встречала, но была наслышана о нём от обоих братьев. Теру как-то не особо был рад их с Коу дружбе… — Приведёшь его когда-нибудь в гости? — Спрашивает Тиара, когда они заворачивают за угол, и до школьных ворот остаются считанные шаги. — Будет веселее вчетвером! Как тогда, когда братец Теру привёл своих друзей! — Ну, разве что Теру против не будет… — Уклончиво отвечает Коу, отворачиваясь. Тиара эту нерешительность подмечает, но решает промолчать в угоду приличия и личного спокойствия за брата. — Ура! Это лучше, чем заставлять его снова грустить. Коу смотрит, как фигурку Тиары поглощает арка школьных парадных дверей, и она теряется среди десятков таких же школьников, спешащих на занятия. Убедившись, что сестры и след простыл, Коу и сам неторопливым шагом удаляется в сторону автобусной остановки, на занятия в Университет. Близится очередная выставка. Коу затерялся в семейных и домашних заботах с головой настолько, что совсем позабыл об обязанностях учебных. В срочном порядке нужно навёрстывать упущенное. Коу всегда искренне поражался и восхищался рвением Митсубы к фотографии. Камера была продолжением его руки, его сердца, а у него, Коу, что? Так, инструмент для достижения целей — совсем как мобильный телефон или mp3-плеер. Всегда под рукой, но рука не тянулась без очевидной причины… таким вот он был человеком. Но выставка всё неминуемо приближается и приближается, и Митсуба горит этой идеей сильнее обычного. Он словно-таки зажённая петарда, что вот-вот рванёт. И, спрашивается, что с ним стало? Ещё в начале зимы он не мог похвастаться такой жизнерадостностью… неужели это он, Коу, повлиял на него так? Мысль эта тешит его самолюбие, но он всё ещё в ней не уверен до конца. Пролистывая колёсико плеера, сменяя одну песню другой, в поисках «той самой», Коу как-то выпадает из реальности. Толкучка в автобусе его даже почти не раздражает… Музыка стала его спасением в сложные минуты взросления, а коллекционирование винила — не просто хобби, а нитью, связывающей его с прошлым и людьми из него туго, мёртво-намертво. Тому были причины свои, разумные и весомые, но Коу их со временем отбросил, оставив только чувства и эмоции в сердце. Этого было достаточно. Ковыряться в старых ранах — дело не из приятных. Но как бы он прошлое не хотел отбросить, оно продолжало его преследовать везде. Всегда. Неминуемо. В музыке, в фотографиях, в блюдах, в запахах, в людях… Всё напоминало ему о ушедшем. — О! Малой! Что, тоже опаздываешь? Коу не спешит вытягивать наушники и предпочитает прикинуться глухим и слепым дурачком. Иными словами — проигнорить. — Аллоооо? — Перед экранчиком плеера маячит чья-то ладонь, вся в вычурных перстнях с черепками и иными символами, оккультными. Уж эту руку Коу узнает из тысячи других.        Амане.        Амане сначала Коу очень сильно бесил. Никакого доверия к новому знакомому Нене Коу не испытывал. Амане он терпел только ради неё, ведь она постоянно его выгораживала и расстраивалась, если кто-либо нелестно о нём отзывался. Но затем всё как-то… закрутилось-завертелось, и Коу с Амане стали хорошими друзьями. Возможно, даже очень.        Но не хватало ещё, чтобы из всех людей на белом свете именно Амане увидел его в недобром здравии и дурном расположении духа в этот день. Растреплет ведь — в этом весь он! Нет, конечно, они видели друг друга и во времена куда более тяжёлые и страшные, и много дерьма пережили вместе, но сейчас у Коу совершенно нет сил со всеми вытекающими последствиями интеракции с Амане разбираться. Он слишком устал, чтобы выстаивать очередной странный словесный поединок. Ему и Митсубы хватало с головой.        — Игнорируешь меня, а? — Обиженно бурчит Амане, опираясь спиной о стенку автобуса. Коу вздыхает.        — Я плохо спал. Устал. Отвянь.        — Ой, да ладно! И это ты ещё говорил мне любезности поучиться!        Верно. Коу всегда раздражали его пошлые и неуместные шуточки, зачастую в сторону Нене направленные. А он-то.!        — Чего раскис? — Не оставляет попыток разговор завести Амане.        — Не раскис.        — А вот и раскис! — Амане пихает его локтём в бок. Коу кривится.        — Ханако? — Кличка ещё со школьных лет.        — Ага?        — Убейся.        — Эй! Это на тебя Митсуба такое плохое влияние оказывает?        Коу прячет mp3-плеер в карман куртки и резко выравнивается, по стойке смирно. Всё его тело напрягается, как пружина. В горле образуется комок. Амане замолкает, прослеживая его нетипичную скованную реакцию.        — Что-то между вами двоими случилось?        — Дело в том, что как раз-таки нет.        — Тогда что с тобой? Я не видел тебя таким с тех пор, как…        — Близится Март.        — А! Тогда это всё объясняет.        Коу сжимает губы зубами с такой силой, что проступает кровь и затекает на язык. Амане, вопреки мольбам Минамото миру заткнуться, открывает рот.        — Ладно, малой, а как ты смотришь на то, чтобы собраться втроём, как в старые добрые?        Автобус подскакивает на кочке. Коу зыркает искоса на друга, ожидая увидеть его привычную шутливую физиономию. Но выражение лица у Амане серьёзное — он не шутит.        — Где? Да и чего так внезапно? — Сдаётся Коу. Он уже попал на крючок, не отвертится.        — В старом учебном корпусе нашей Академии. Через две недели в ней будет день открытых дверей.        Вся краска уходит с лица Коу; он бледнеет, как поганка. Эта встреча грозится стать самой худшей авантюрой, в которую только можно вляпаться.        — Нет. Я отказываюсь.        — Да брось. Можем ещё Митсубу взять с собой, чтобы разбавить неловкость. Или если тебе с нами вдруг скучно будет.        Это закономерно загорает внутри Коу злобу. Он срывается и хватает Амане за воротник выглядывающей из-под пальто футболки.        — Как тебе такое только в голову взбрело?! Да я ни за что.!        На них оглядывается добрая половина автобуса, и мамочка с передних сидений шикает в их сторону. Коу стискивает зубы, делает глубокие вдох-выдох и нехотя Амане опускает.        — Ты разве не хочешь, чтобы всё было как прежде? — Осторожно, почти шёпотом спрашивает Амане. К несчастью, Коу слышит его слова настолько отчётливо, будто их ему трезвонят прямо в ухо через громкоговоритель.        — Ничего не будет как прежде, и тебе самому это прекрасно известно.        — А тебе не кажется это лицемерием? Ты слишком уверенно об этом глаголишь для того, кто уже третий год подряд живёт в иллюзиях преследующего тебя прошлого.        Амане прав. Чертовски прав. Настолько прав, что это Коу ещё больше злит. Он на взводе последнее время, и любая мелочь жмёт на спусковой крючок и заставляет его рвать и метать. Не играет на руку и то, что триггеры разбросаны по повседневной жизни так, как ловушки для мелкой дичи в лесу или мышеловки в подвалах и которые встречаются чаще, чем добыча, для которой они предназначены.        — К тому же, ты уже выполнил своё обещание сполна. Ты сделал достаточно.        — Но я не могу просто так всё бросить, Ханако. К тому же…        Коу невольно вспоминает Митсубу и его улыбки. От воспоминаний его желудок связывает в тугой узел.        — Я не могу просто так его бросить.        Взгляд, который Амане на него направляет, полон сочувствия и горечи. Под ним Коу ощущает себя неуютно. Амане чувствует напряжение и перескакивает на другую тему.        Коу благодарит и проклинает одновременно небеса за такого друга.        Амане выходит на следующей остановке, запихнув Коу в карман флаер с пёстрым приглашением на день открытых дверей, датированным двенадцатым Марта. Коу долго на него смотрит, пока, наконец, не сминает в кулаке до хруста, а при выходе из автобуса он выбрасывает его в ближайшую мусорку на остановке.        У ворот Университета Коу ждёт знакомая макушка с фотокамерой у глаз — и его тут же приветственно щёлкают. Митсуба смеётся, дует на распечатанный проявленный снимок, и всовывает его Коу в карман. Мгновение замешательства — и он сминает его в кулаке, как флаер мгновениями назад. Митсуба этого не замечает, но Коу всё равно обдаёт холодком ужаса.        Они о чём-то говорили этим утром, что-то активно в переписке обсуждали, но Коу не может вспомнить ни единого слова из их многочисленных бесед за последние дни. Они перестали иметь вес, как только Коу перестал в них вникать. Что и неудивительно — он вообще во всё перестал вникать…        Ему не хочется ничего, кроме как исчезнуть на неделю-другую, и провести их в бессмысленном гниении вне пространства и времени. Где же такой курорт сыскать? Как стать «призраком на выходные»?        Разве что только умереть.        Сезонная хандра? Вполне вероятно. Но Коу переживал Март куда глубже и тяжелее любых других месяцев по особым причинам. Теперь же, с Митсубой в его жизни, эта задача вообще казалось невыполнимой.        Идея одолжить у Теру машину и укатить в закат на месяцок казалось Коу особенно привлекательной, и он задумывался о ней неоднократно ещё с начала зимы. Веселье и смех, которыми была по обыкновению наполнена его рутина, теперь вызывали у него холодный ужас. Организм бил тревогу огромным красным баннером «БЕГИ», и Коу хотел, очень хотел. Но кто же тогда будет отводить Тиару в школу? И кто же тогда будет веселить неожиданно расцветшего Митсубу?        Митсуба идёт впереди. Сегодня с ним его любимый Fujifilm мгновенной печати. Сумка приоткрыта, из неё торчат папки и тетрадки на пружинах. Митсуба укутан в шарф и пальто. Его высокие сапожки цокают по асфальту.        Коу всё в нём раздражает.        Как он может быть спокоен в такое время?        — Знаешь, Коу, а ведь скоро лето! — Митсуба всё крутит и крутит колёсико фокуса на камере, смотря на мир через видоискатель. — У тебя есть планы на лето?        — Нет.        — И у меня не было. Но я вчера думал, как бы себя развлечь в эти каникулы. Может, нам стоит сходить в караоке?        — Может быть.        — Или оторваться на музыкальных фестивалях. В этом году приезжает кто-то интересный? Ты смотрел афиши? А сколько стоят билеты?        — Не знаю.        — Что же ещё… а, море! Да, точно, я хочу на море! — Митсуба прокручивается на месте, щёлкая толпу заёбанных студентов во дворе Университета. — Нам нужно сходить на пляж хотя бы разок. Интересно, а можно ли доплыть отсюда до Лос-Анджелеса? Ты бы хотел там побывать?        — Помолчи.        — А?        Митсуба останавливается и спешно оборачивается. На лице его — нечитаемое выражение.        — Ты сегодня не в духе? — Осторожно спрашивает он, опуская камеру. В процессе он случайно делает фотографию, и живописный снимок заляпанного в грязюке асфальта и вымазанных сапог парит, выводя круги на ветру, вниз. Митсуба не спешит его поднимать.        — Я…        Коу закрывает лицо руками, не в силах найти ответ. Он ожидает, что Митсуба начнёт выделываться или ещё чего, но…        — Ладно.        И всё.        Коу щупает в кармане скомканный снимок и мнёт его в руках сильнее.        Что ж, возможно, оно и к лучшему.        Когда он выбрасывает его в ближайшую мусорку, Митсуба жмёт на кнопку затвора.        Щёлк.        ***        Это неправильно.        Коу чешет кисти рук с особой силой — от ногтей остаются белые полосы. Средство для мытья посуды разъедает кожу.        — Ты уверен, Коу? — Нене по тот конец видеозвонка звучит взволнованно. Коу вытирает руки о полотенце, висящее на ручке духовки, но они всё равно продолжают чесаться.        — Да, на все сто.        Лицо Нене на экране телефона распадается на кубики, но даже так Коу без труда может прочитать её беспокойство.        — Присмотри за Митсубой, пока меня не будет. Пожалуйста.        — Ты точно, точно уверен, что это то, чего ты хочешь? — Не оставляет попыток переубедить друга Нене. И на мгновение — лишь на мгновение — Коу поддаётся сомнениям, однако…        — Это не то, что я хочу, но это то, что мне необходимо.        И Нене сдаётся.        — Пожалуйста, будь осторожен.        …и Коу становится немного стыдно.        Скомканное неловкое прощание знаменует конец установившемуся душевному спокойствию. Коу не любит заставлять близких за него тревожиться, но куда лучше предупредить их заранее, чем оставлять в неведении. Поэтому пусть побеспокоятся за него сейчас… когда он ещё может убедить их в том, что всё в порядке.        Но в порядке ли?        В духовке плавятся кексы. Он, кажется, перепутал сахар с солью. Нужно успеть их выбросить в мусорный контейнер за дорогой, пока никто не вернулся…        — Знаешь, сегодня Митсуба заглянул ко мне на работу, — внезапно признаётся Нене. Они попрощались, но не отключились от звонка — Коу не был в состоянии дотянуться до мобильника, а Нене не спешила связь обрывать. — Он просил меня об этом тебе не рассказывать, но мне кажется, что ты должен об этом знать.        Коу на дно желудка булькает тяжеленный булыжник. Началось.        — Да? — Сухо переспрашивает он, уткнув взгляд в окошко духовки. Не то чтобы ему очень хотелось этот разговор поддерживать, однако…        — Он спрашивал, всё ли с тобой в порядке. Он беспокоится за тебя, Коу.        — Ему просто не нравится видеть то, чем я являюсь на самом деле.        — Всё совсем не так. Митсуба просил совета, как к тебе подступиться.        — Отлично, значит, я его пугаю.        — Ты заставляешь его беспокоиться, это уж точно, но насчёт того, что пугаешь — сомневаюсь.        Коу вздыхает, и вдох этот даётся с трудом — будто лёгкие стягивает тисками.        — Он совсем на него не похож, но в то же время…        Нене открывает рот, чтобы ответить, но так ничего и не говорит.        Коу воспринимает это как сигнал.        — Скоро вернётся Тиара, мне нужно успеть накрыть на стол, — спешно отмазывается он. — До встречи.        — Но…        Договорить Нене не успевает — Коу завершает звонок.        На стол, конечно, никто не накрывает, и кексы в духовке так и продолжают гореть.        Падая на стул, Коу проваливается в страшное отчаяние; такое, какое не настигало уже очень, очень давно. Но ему не хочется плакать, скорее кричать. Позволить себе этого он не может.        Лампочка над головой вдруг начинает мигать, а затем, лишь на мгновение, наконец, тухнет, а когда загорается вновь — раскачивается, словно маятник, туда-сюда, будто её кто-то толкает из стороны в сторону, и не останавливается.        Коу последнее время начинает казаться, что корень всех его проблем — это Митсуба. Когда он снова появился в его жизни, всё пошло наперекосяк…        Приходится возвращаться к давно позабытым привычкам.        Он отпирает кладовку чаще, чем следует.        Он пересматривает альбомы чаще, чем то необходимо.        Но пластинки крутятся в виниловом проигрывателе всё реже...        Из духовки начинает доноситься противнейший запах гари, граничащий с вонью гнили и плесени. В кухне холодно, словно в морозилке. Коу примерзает к стулу.        Настенные часы пропускают ход. Лампочка делает оборот в триста шестьдесят градусов по своей оси, бьясь о края люстры. Духовка пищит, электронный циферблат сходит с ума, выводя цифры невпопад, а затем и вовсе отключается. Под ладонями Коу рассыпаются ручки стула.        А затем всё внезапно приходит в норму — когда дверь на кухню с грохотом отворяется.        В дверном проёме стоит обеспокоенная Тиара.        Работоспособность защитных амулетов вокруг дома встаёт под вопросом.        ***        Митсуба никогда бы не подумал, что однажды станет причисляться к тем самым супер-занятым мудакам с ноутбуками в кафешках, занимающих целые столики на долгие часы, не заказывая, при этом, ничего, кроме кружки кофе. Но вот он здесь. Всё случается однажды.        Лайтрум устало и неохотно двигает графический процессор. Всего лишь нужно подтянуть баланс белого на всех более-менее удачных снимках, и красивенько кадрировать парочку из них, чтобы сместить фокус и композиционный центр… но даже эта работа ни в какую не идёт.        Дома сконцентрироваться у Митсубы никак не выходило: стоило сесть за дело, как голову вмиг забивали мысли совершенно разнообразные, процессу мешающие. Тишина в одиночестве давила, что вынудило выбираться «в люди». Но в многолюдном кафе в час-пик в субботу на работе сконцентрироваться не получалось уже по иной причине. И во всём виноват кто? Конечно же, Минамото…        Проглотив остатки уже холодного кофе, Митсуба оставляет кружку в сторону и придвигает поближе ноутбук. Благо, в серости зимнего дня экран не отсвечивает, но цветопередача всё ещё гуляет. Митсубу это немало раздражает. Его, если так подумать, последние дни всё-всё раздражает… совсем как раньше. Всё возвращается на круги своя. Не быть ему счастливым. Но вот быть одному — видимо, судьба… Он оставил попытки дозвониться на Минамото ещё неделю назад, а вскоре и перестал заглядывать на работу к Нене, пытаться из неё какую-либо информацию вытянуть. Йоко и Сато никакими знаниями по поводу внезапной пропажи Коу не располагали, а преподы в универе всё пожимали плечами, так ещё и на вопросы не отвечали, адрес зажали и другие контакты давать отказались, мол, конфиденциальная информация, разглашать нельзя, бла, бла, бла. К чёрту! Митсуба чувствовал себя преданным. Опустошённым. Снова — трупаком. Стенался по улицам, как зомби, без цели, пяля себе под ноги только, пиная сгустки коричневого снега, фотографируя мёртвых птиц на обочинах — всё, как и раньше. И пока пустующие утренние улицы обнимали его в полутьме, а в наушниках завывали депрессивные The Cure и Radiohead, он воображал себя героем постапокалиптического кино. Драматизировать повседневность он любил. Иначе какой из него творец?        Никакой. Как и человек из него тоже — никудышный.        Вновь оказавшись один, Митсуба осознал, насколько же ценными были мгновения, разделённые с кем-то. И хоть, фактически, в абсолютном одиночестве он не пребывал, приятным уединением вновь опустевшее существование язык у него назвать не поворачивался.        Когда за столиком напротив сидит не кто-то другой, а сложена куртка, и когда не с кем разделить десерт — всё внезапно становится таким однобоким и неинтересным. Митсуба снова отвлекается от дела, и игнорирует то, как тухнет экран от бездействия. Снимки на выставку в грядущий понедельник у него уже имелись, дело оставалось за малым — редактура и непосредственная презентация преподавательскому составу. И тут, как назло, Минамото всё испортил своим исчезновением, и Митсуба всё — сдулся, истратил всякий запал к работе.        Ну и ладно. Справлялся и раньше — справится и сейчас.        Митсуба подпирает щёку рукой и переводит взгляд на окно, гипнотизируя себя потоком прохожих за мутным стеклом. Он не различает лиц — никто никогда не останавливался, чтобы посмотреть на него в ответ.        Никто, кроме Минамото.        Впрочем, даже если и так, их дружба вряд ли когда-либо имела смысл.        Ноутбук переходит в спящий режим, и у Митсубы тоже начинают слипаться веки. Конечно, в шумном кафе не подремлешь… Но усталость берёт своё — и он проваливается в всеобъемлющую тишину.        Митсуба Соске из зеркала с жалостью обнимает его за плечи. Даже призраки испытывают к нему жалость — чем не позор?        Но это ему, по всей видимости, лишь снится.        Раны не кровоточат и обездвижены анестезией, но растут всё более, забираются внутрь себя, сшивают углы, стискивают стенки кожного покрова. А внутри образуется дыра — беспросветная, как дно нескончаемого колодца — и Митсуба рефлекторно сквозь сон хватается за грудь, пытаясь остановить рост пропасти, но всё тщетно.        Митсуба Соске из отражений обнимает его сильнее, и его призрачная естество проходит через плоть и кровь — Соске Митсуба пропадает в зазеркалье вместо своего призрачного «я».        А когда открывает глаза, экран ноутбука мерцает белым шумом, и за помехами он может разглядеть слово — лишь одно-единственное слово за беглыми строками статики: «Вспомни.»        ***        Тиара с осторожностью открывает дверь в спальню Коу, и хоть её обитателя нет дома, она всё равно старается не шуметь — не желает нарушить устоявшийся мнимый покой.        Лампочка загорается под потолком, озаряя слабым светом угловатые очертания комнаты — царящий порядок выбивает остатки забытой в стенах жизни. Всё остаётся на своих местах; всё, кроме ноутбука и винилового проигрывателя.        Тиара, пропажу последнего отметив, на цыпочках пробирается вглубь спальни, держа свой путь к шкафу у стены. Винилового проигрывателя действительно нет — как отсутствуют и пластинки, некогда выставленные в ряды друг за другом в алфавитном порядке. Даже её любимые, которые она вечно уговаривала Коу ей включить — все-все пропали.        — Тиара?        Она замирает, узнав голос брата. Но обернувшись, не обнаруживает никого.        Лунный свет находит себя в лампочке, и та устало мигает, и вдруг — загорается странным огоньком. Тиара внимательно следит, как лучик света медленно прокладывает свой путь по воздуху. В конце концов он останавливается на линзе объектива старого фотоаппарата на верхней полке шкафа, отскакивает и возвращается обратно в стеклянную тюрьму лампы накаливания.        Тиара пододвигает стул поближе, забирается на него, становится на носочки и тянется к камере — но та, отчего-то скользкая, будто маслом обмазанная, тут же выскальзывает у неё из рук и летит на пол. Когда Тиара опускает глаза, то не обнаруживает на полу ничего — ни осколков стекла объектива, ни механических запчастей, разбросанных в дребезги, — ничего.        — Тиара?        Голос доносится снизу. И по ряду причин Тиаре не очень-то хочется на него идти.        Когда она отодвигает стул, под ними кружится мириада жучков. Они настолько маленькие, что на естественном узоре паркета их почти не заметить — но лампочка на потолке будто бы нарочно светит на них и только на них. Тиара случайно давит их подошвой домашних тапочек, и они издают пронзительный визг и разбегаются кто куда. Тиара спешит из комнаты удалиться, и когда дверь хлопает, всё возвращается на свои места.        Неизменные вещи остаются неизменными. С переменой погоды, сменой сезонов, течением времени и ходом жизни меняется всё живое, но мёртвое остаётся мёртвым.        В спальне Минамото Коу, в кладовке за шкафом, мёртвого слишком много. Живым там не место. Слишком живым, таким, как Тиара, нельзя ступать за порог в одиночку и в помине.        Жучки забегают обратно за деревяшки. Лунный свет отсвечивает в осколках объектива, склеенного супер-клеем уже годами тому назад.        Тиара даёт себе обещание больше не заглядывать в комнату Коу Минамото.        Коу Минамото, рисуя узоры на запотевшем стекле междугороднего автобуса, даёт себе обещание не ворошить мёртвое больше никогда.        Соске Митсубы больше не существует. Кладовка будет заперта раз и навсегда, и жучки все подохнут под паркетом.        Раз и навсегда — сегодня, и вчера, и завтра.        Коу никогда не умел врать. И никогда не умел давать обещаний.        Пока он сомневается, неизбежное приближается. Пока неизбежное приближается, неизменное меняется. Когда неизменное меняется, он сомневается…        Коу никогда не станет призраком — ни «на выходные», ни на недельку, ни на месяцок. Он уже призрак — призрак прошлого.        Можно бежать от реальности сколько угодно, но ему никогда не удастся сбежать от самого себя.        Поэтому он достаёт из кармана мобильник, вводит с закрытыми глазами номер, ждёт гудки.        Соске Митсуба не берёт трубку. Трубку берёт кто-то другой.        Коу сомневается, но затем вспоминает и сдаётся.        — Алло?        Ответом служит статика, но в ней он может разобрать слова — слова, которые он проговаривает собственными губами в унисон.        Тиара хлопает дверью, и звонок завершается. Номер пропадает из списка контактов.        Узор на стекле леденеет, и Коу леденеет вместе с ним.